Дело о душегубе

Чего-чего, а страха он не испытывал, и это радовало — как ни крути, за несколько лет пассивной службы можно и потерять хватку. Отвращение перед тем, что им предстояло увидеть вблизи, и возмущение из-за нарушения привычного порядка жизни на Свальбарде — вот и всё. Правда, если не обманывать себя, к вышеперечисленным чувствам присоединялось гадкое опасеньице, что он не сдюжит, но думать об этом Жермон себе запретил. Справиться придётся, потому что надо, выбора ты себе не оставил вчера. Чтобы вправить себе мозги, хватило одного взгляда на спутников. Ойген — аллегория невозмутимости, ходячий символ стабильности германского управления, если что-то пойдёт не так — это «что-то» получит выговор в устном и письменном виде с личной подписью Райнштайнера, даже если оно не умеет читать. Он был единственным континентальным мракоборцем, который, иногда заезжая на Шпицберген, умудрялся выглядеть здесь своим — видимо, сыграли свою роль высокие холодные горы и скалы. Одно лицо, даже щуриться не надо.  — Можем отправляться, — сообщил Райнштайнер, закончив проверку потрёпанного временем и жизнью судёнышка. Погода не предвещала каких-либо пакостей, но не стоило забывать, куда они направляются. — Герман, если ты не передумал…  — Я иду. — Кажется, он вчера забыл об этом сказать, хотя какое вчера? Друг-то ночью спал и был абсолютно прав, зевать на таком ветру оказалось ужасно неприятно. Добирались почти молча, выбрались на Медвежьем, перекинувшись лишь парой слов. Жермону подумалось, что черпать уверенность в коллегах было не самой лучшей идеей. Ойген продолжал молчать, хотя он-то мог бы и расщедриться на пару занудных инструкций, Рокэ тоже ничего не говорил — он снова был равнодушен и как будто мыслями где-то не здесь; впрочем, как всегда, просто Жермон проникался постепенно, привыкнуть к этому человеку сразу было свыше его способностей. Поведение пса, и то внушало опасения: ретривер отражал настроение хозяина, не лаял, не брыкался, даже хвостом не вилял — сосредоточенно трусил рядом, держа нос по ветру. Стоило отбросить возвышенно-лирический дух и признать, что они лезут в глотку Зверя. Голые равнины с кратерами озёр простирались по поверхности Медвежьего, как неумело расстеленная скатерть. Ветер гулял по воде, заставляя ледяные волны разбиваться о прибрежные скалы, но дальше — тишина: на суше снова подобие мыльного пузыря, не тронутое живой природой место. Будь здесь сухие листья, они бы лежали мёртвыми рыбинами, лишённые последних судорог.  — Напомни, пожалуйста, каков наш план, — голос Ойгена показался чужим то ли из-за долгого молчания, то ли из-за давящей на мозги тишины острова.  — Его нет, — рассеянно отозвался Рокэ.  — Отсутствие плана тоже является таковым.  — Ойген, ты всё испортил. Влезать в милую профессиональную перебранку Жермон не стал, потому что не успел: горло сдавило, как вчера у воды, и он обратил внимание на клубящийся впереди дым. Чёрная завеса не соответствовала описанию. Вместо мерзкого клубка из сплётшихся воедино тварей на них надвигалась вполне убедительная стая дементоров.  — Они оказались шустрее, чем я думал, — что-то сверкнуло слева и внизу, это Алва резким движением выхватил палочку. — Жермон, мы вам не сказали, теперь поздно отступать. Мы собирались расшевелить дементоров своим присутствием и беззащитностью, чтобы они распались — делиться добычей никто не захочет, вероятнее всего, атаковать примутся по отдельности. В стае, но хотя бы не комом.  — Так и вышло… — неумолимо надвигавшаяся стая сплочённой не выглядела. Он уже мог различить отдельные фигуры, отчего прошиб холодный пот.  — Да, рановато, но вышло. Запомните, они устали, они голодны, слабы и разобщены, справиться будет проще.  — Но мы тоже разделяемся, — не спросил, подчеркнул Ойген. — Чтобы не дать им снова собраться вместе. Если не сможешь вызвать патронуса, вернись ко мне.  — Понял. Значит, прикинуться лёгкой добычей, разорвать круг, напустить патронуса… Это должно сработать, ведь белоснежные защитники способны ослабить, напугать и отогнать тварей, но что раньше? Если дементор успеет подпитаться твоими чувствами, он, напротив, обретёт былую силу. Поняв масштабы и подводные камни уловки, Жермон легонько усмехнулся вопреки наступающему на пятки могильному страху. Почти подобравшись к желаемому и получив по носу, изголодавшаяся сволочь захочет довести дело до конца любой ценой и как можно скорее, только они уже уберутся с острова — придётся довольствоваться тем, что есть. То ли три, то ли четыре хлопка трансгрессии. Ариго очутился восточней от пришвартованного судна, не там, куда занесло в прошлый раз. В нескольких десятках шагов от него остановились, паря в воздухе, двое. Почему они отстали? Нет, не в этом дело — с самого берега казалось, что дементоры летят ровным строем, но отсюда видно, это не так… Понял Жермон и то, что Рокэ с Ойгеном упорно именовали слабостью: твари добычу заметили и повернули свои капюшоны в сторону мага, но они не спешили, им просто не удавалось спешить. Странное зрелище, ветра нет, а они как будто сопротивляются бьющему в лицо потоку, продираясь через им одним ведомые препятствия. Волшебник успеет хотя бы заметить и убежать, магл — нет. Не давая обмануть себя столь вялыми атаками, Жермон не подпускал их близко, всё время перемещаясь в пространстве. Он не знал, насколько фонтанирует своими хвалёными запрятанными эмоциями — прямо сейчас в голове держалась только чётко намеченная линия, план действий, не более того. Но Рокэ был прав, их невозможно обмануть… Ариго видел, как ещё три, нет, четыре штуки поворачивают от кромки воды и тянутся к нему. Приманка сработала, дементорский нюх не подвёл, и всё же они не спешат, как бы им того ни хотелось — есть время хотя бы попытаться… К сердцу подкрадывался предательский морозец, а в ушах уже звенели обидные слова, все, которые он когда-либо слышал. Оттолкнувшись от невысокого скального выступа, Жермон трансгрессировал снова, оказавшись за спиной врага, и наваждение отпустило. Думай! В прошлый раз ты был застигнут врасплох и всё ещё потерян, должно же было проясниться хоть что-то? В том, что у него достанет сил и умения, Ариго почти не сомневался, а вот уверенности в своём счастье у него не было. Какое уж тут счастье… Интересно, о чём всё-таки думает Ойген, или друзей о таком не спрашивают? Он точно не лукавит, значит, за холодной стеной бьётся живое сердце. Не новость, просто Райнштайнера надо знать… как и Алву… Как и себя, чёрт возьми, думай же! Чуждый мороз пробирал до костей — они близко. Раздразнить и стравить вместе. Если не получится… Он не за тем сюда пошёл, чтобы чуть что удирать к коллегам под крылышко. Судя по тому, что видно с этой маленькой скалы, у них тоже не всё гладко: в отдалении кружат две стаи — вяло, но упорно, и в одной из них тварей на порядок больше. Сзади! Отвлёкшись, едва не упустил из виду очередное озерцо. Нет, там никого не оказалось, но Жермон не собирался прохаживаться по старым граблям, тем более что они до отвращения новые. Начиналась охота, к которой он не привык. Сознание раздвоилось: одна часть Ариго действовала машинально, по памяти телесной, так же он сбивал со следа озверевших узников и потом неожиданно возникал у них за спиной… Другая думала — в этой битве преимуществом послужит только скорость, и то благодаря тому, что они пока не набрались сил. Но всё же дементоры скользили по воздуху быстрее и увереннее, учуяв добычу. По каким-то неведомым признакам он определил, что они в ярости, он был почти уверен в этом… Чушь! Сказал бы ещё позавчера… В опасной близости промелькнуло изуродованное нечеловеческое лицо, царапнула опустевший воздух рука. Жермон успел уйти, но перед глазами непрошеной колдографией застыли длинные грязные ногти, готовые хватать за горло, и неравномерные куски серой кожи под пустыми ввалившимися глазницами, похожие на стариковские морщины и мешки. Не выдумывай! Такого быть не может. Не должно… Кажется, он достаточно разозлил их своими перемещениями и, несомненно, разбросанными следами. Всё быстрей и быстрей двигались чёрные тени, прокладывая за собой дорожку из инея и гнили, скоро бегать будет некуда. Звон в ушах то ли намекал на то, что уже вымотался и пора сдавать, то ли играл увертюру для нахлынувших воспоминаний, а они ведь нахлынули. Братья, опять… А более всего — он сам; шепчущий в уши монотонный голос не упускал шанса задеть, ткнуть носом в сухую истину, поиздеваться и дать понять — дальше своего острова ты никому не нужен… А за остров спасибо! Жермон по-прежнему любил его. Палочка из кипариса отчаянно задрожала, пытаясь справиться с двусторонним напряжением, но выдержала и одарила хозяина сверкающим щитом. Белёсый и полупрозрачный, дрожащий осиновым листом, он был далёк от идеала, но он был! Подкравшиеся твари лениво, без особой боязни отплыли назад. Больше они не отвлекались ни на что, окружив Жермона, будто пленника. Затея начала казаться провальной, впрочем, раньше он просто не позволял себе сомневаться в чужих планах. Откровенно говоря, стоило, но когда тебе хором говорят одно и то же Райнштайнер и Алва… Возможно, в повадках дементоров они и впрямь разбирали больше, но с точки зрения тактики ситуация складывалась не лучшим образом. Не проще ли было дождаться, пока твари вконец ослабнут и доедят друг друга сами, к чему потребовалось соваться в пекло? Ладно, сам хорош — мог и не идти… только вот… клятва мракоборца включала в себя беспрекословное искоренение зла. Нельзя отворачиваться от того, с чем ты можешь покончить здесь и сейчас, иначе «там и потом» будет много хуже. Если не закрываться от былых бед вдали от людей и от жизни, эта истина познаётся быстрее.  — Экспекто патронум! Не подошло и даже не поддержало щит. Себя не обманешь, это не счастливое воспоминание, а робкая надежда на новую жизнь — или несвоевременная скорбь по несостоявшейся старой. Те пятеро, что нависали над Ариго, колыхнулись, как занавески на внезапном ветру, и отвернули свои капюшоны. Они просвечивают, сквозь чёрную рваную ткань видна кривая треугольная скала, изгрызенная временем и ветром… Туда, куда смотрели слепые твари, метнулись их сородичи. Что-то испугало их! Сначала Жермону показалось, что то была собака, но он ошибся, хотя и несильно. Промчавшейся туда и обратно молнией оказалась лиса. Терновник и волос единорога. Райнштайнер представил свою палочку лишь раз, и именно сейчас это пришло в голову. Сердцевине из такого материала приписывают стойкость, независимость от вторжения извне, способность противостоять тёмной магии, и то же говорят о терновой древесине — палочка для мракоборца. Если не изменяет память, тёрн у двоих, а то и у троих ведущих мракоборцев лондонского управления… Ойген стоял на краю невысокой скалы и колдовал, едва шевеля кистью и при этом производя сильнейшую защитную магию, которую когда-либо доводилось видеть; Жермон не так часто работал вместе с ним, чтобы не восхититься, как в первый раз, этим пугающим и в то же время чарующим зрелищем. Всё вокруг замерло в напряжении, только бледная рука уверенно и чётко расчерчивала воздух ни на дюйм выше или ниже положенного. Засмотрелся. Он определённо засмотрелся, но в движениях сковало не только это. Больше не было сил метаться из угла в угол и злить врага, подкралась усталость, а вместе с ней — слабость, долгожданная для изголодавшихся по душам дементоров. Ноги подкосились, и Ариго не устоял, однако продолжал ворожить из последних сил, опершись об оказавшийся за спиной камень. Они кружили прямо над головой и, будто лишённые голоса скандальные птицы, отталкивали друг друга. Кто приблизится первым — тому достанется больше, у того есть шанс… Оказавшись без защиты и почти без сил, Жермон апатично глядел на них снизу вверх; мысль о том, что все догадки коллег о поведении дементоров подтверждались, была задавлена мерзким склизким комом из ошмётков памяти и жирных, сочащихся своей липкостью кусков страха. Всё это вкатилось в сердце легко, как будто кто-то заранее распахнул врата. Слабый щит продержался ещё какое-то время, и эти драгоценные секунды стоило использовать, чтоб позвать на помощь, но всё стало неважным — вновь и, кажется, на сей раз навсегда. Забрезжившую надежду смыло закатом, зажжённую было свечу задули неживые искусанные губы. Ноги и руки онемели, отчаянно заныла спина, а к горлу поднялся немой крик: как будто они что-то тянули изнутри, подцепив на свою смертельную удочку, и соревновались, кто справится первым. Повезло! Не тебе — ему… Растолкав своих сородичей, один прорвал слабеющий щит и метнулся вниз, раскрывая рот-тоннель и вытягивая вперёд руку. Зачем?.. Разве они пользуются руками? Да, было такое… Ну и бред, можно подумать, жертва куда-то убежит… В шею вцепилась ледяная лапища, острые ногти расцарапали кожу в кровь, пальцы вдавились в кадык сильно и безжалостно. В следующий миг щека встретилась с камнем, будто его приложили лицом к просоленной и промёрзшей плесневелой решётке… будто собрался сбежать, да отсюда не сбегают… Теперь холодом тянуло изнутри, и на смену тупому отчаянию пришла пустота в голове. Не успел. Не успел… но подвёл других, ведь теперь тварям есть, кого жрать, и жрать всерьёз! Этого Жермон оставить не мог… Очередная белая вспышка смогла отогнать присосавшуюся сволочь на приличное расстояние, а заодно удержать на поводке остальных. Они изводились, клубясь и кружа над ним, как стервятники над падалью. Издавай дементоры какие-то звуки, помимо этого своего жуткого хрипа, они бы сейчас орали как резаные… И лучше бы орали! Иногда нет ничего хуже тишины.  — Экспекто патронум! — не он! И непонятно, кто, не почудился же высокий голос, хотя после дементорских наваждений Жермон не особо-то верил своим ушам. Мимо опять промчалось что-то хвостатое и ушастое, стрелой метнулось вперёд и вверх и отпугнуло тварей. Малочисленная и раздосадованная стая повиновалась, вынужденная отступить к своим, и, кажется, их это не порадовало — как и не остановило… Проклятье! Они хотели лишь немного расшевелить, а сами дали пищу для умирающего врага!  — Хорошо, — одобрил невесть откуда взявшийся Ойген. Жермон поднял гудящую голову, увидел протянутую руку и довольную физиономию друга. Ну, по его меркам довольную.  — Хорошо?! — собственный голос напоминал хриплое карканье, а высокий почудился, как пить дать. — Ойген, мы… напортачили с этой затеей… они ведь станут только сильнее…  — Станут, а мы их прогоним. Нет ничего неприятнее маячащей перед носом победы, когда она не даётся в руки и только щёлкает тебя по носу. Вставай, если можешь. Он мог. Он даже говорить мог, но не видел смысла. Безумие какое-то, ладно бы — срабатывало, так ведь нет! Слегка пошатываясь и борясь с дурнотой, Ариго огляделся, но долго ему колебаться не дали — Ойген схватил за плечо железной рукой и мягко, но недвусмысленно отодвинул за себя.  — Ты отлично справился, Герман, — объявил он с таким видом, будто упомянутый Герман только что не побывал на пороге небытия, не повалялся на голых камнях и не разочаровался в успехе операции. — Раззадорил их как следует, но не поддался.  — Я тебе, конечно, верю…  — Не веришь, — верно оценил ситуацию Райнштайнер, — пытаешься. Удвоенная стая порывалась вперёд, но стоило им приблизиться хоть на полшага — Ойген выпускал лису. В самом деле похожая на сторожевую собаку, она отбрасывала дементоров назад, и они были вынуждены сбиваться в стаю. Никто больше не сцеплялся в большой ком, потому что каждый видел добычу… и не мог к ней прикоснуться, к желанной, пропитанной противоречиями душе! Любая попытка заканчивалась провалом.  — Ты настолько контролируешь свои эмоции? — спрашивать, насколько он контролирует своё счастье, Жермон не решился, да и момент не самый подходящий.  — Да, — последовал лаконичный ответ. — Этому можно научиться. В отличие от счастливых воспоминаний, с которыми везёт не всем, навык и самообладание поддаются контролю. Впрочем, история доказала, что умный человек отыщет свечу даже в кромешной тьме…  — Ты заговорил метафорами, — вяло констатировал Жермон и, недолго думая, оперся на плечо друга. Деваться некуда, иначе он грохнется здесь и сейчас.  — Потому что я цитировал. Продержись ещё немного, наша работа почти окончена. Наша работа… что он сделал! А ведь сделал же… Вдалеке мелькнул ещё один похожий силуэт. Второй патронус, не могли же они раздвоиться.  — У тебя не может быть двух лисиц, — констатировал Ариго. Стоило спросить прямо и не выставлять себя дураком, но он слишком устал для каких-то вопросов.  — Правильно, ведь это собака. Тем не менее, лисицы относятся к семейству псовых, — Райнштайнер не поленился обратиться к науке и даже обернулся через плечо, дабы убедиться, что нерадивый ученик слушает. Жермон не выдержал и рассмеялся, хотя, казалось бы, нашёл время и место ржать! — Рад, что тебе лучше. Может, попробуешь мне помочь? Нет, с таким Ойгеном — хоть на дно морское, хоть в жерло вулкана! Ну-ка, попробуем ещё раз… Владельцев кипарисовых палочек чаще всего поджидала героическая, благородная смерть, но умирать Жермон пока не собирался. А вот сердцевина у него такая же, как у друга. Увы, полноценного патронуса вызвать не вышло, но он не расстроился, учитывая, что прежде успехи были почти нулевыми. В какой-то момент мерцающий щит начал формироваться в силуэт, однако развеялся быстрее, чем минутами ранее — уверенность в победе. Ладно, ладно, это ощущение мы запомним… Жермон покосился на Ойгена, продолжавшего без колебаний, словно по расписанию, вызывать и отзывать защитника и отталкивать дементоров к центру острова. Если б не напряжённая до предела кисть и едва приметные бусинки пота на лбу, и не подумалось бы, что ему тяжело. С другой стороны такую же работу выполнял собачий патронус, Ариго не мог разглядеть его владельца через тёмную колыхающуюся завесу. Некоторые из тварей начали прорываться вверх, туда, где никто не мог остановить или прогнать их, но над ними промчалась птица — белоснежная и слишком быстрая, чтобы определить, кто она такая и откуда взялась. Белые вспышки с двух, а иногда и с трёх сторон загоняли дементоров в ловушку, из которой им не было хода. Пока не было.  — Ойген… Ойген!  — Прошу прощения, — как ни в чём не бывало отозвался он. — Я сейчас слишком сосредоточен. Смотри дальше.  — Они не будут держаться там вечно. Они вырвутся и сожрут всех нас… Ойген не счёл нужным отвечать. Прежде чем Жермон продолжил гнуть своё, отчаянно не понимая, на что они рассчитывают, с противоположного края острова взметнулся вверх сноп искр — красных и почему-то жёлтых. Райнштайнер ответил тем же и опустил палочку. На один самый страшный миг они остались беззащитны — ни одного патронуса ни с какой стороны, дементоров удерживает лишь беспорядочный строй, в который их согнали ранее. Затем послышался далёкий, едва различимый за грохотом собственного сердца щелчок, и со всех сторон к бывшим стражам Азкабана потянулась завеса; она была более ощутима, чем видима, колебания энергии Ариго чувствовал кожей, но не смог бы точно показать пальцем, откуда они исходят. Твари сделали попытку разлететься, чары ускорились и взяли их в кольцо. Теперь все они оказались заперты в том самом мыльном пузыре, который чудился в воздухе при каждом визите на Медвежий, зато во внешнем, реальном мире что-то изменилось — вернулся ветер, вернулись живые звуки, где-то захлюпала вода.  — Похоже на защитные чары, — сказал язык прежде, чем подумала голова.  — Обратные защитные чары, — педантично поправил Ойген, внимательно следивший за происходящим. Он не колдовал, колдовал не он. — Обычные накладываются по схеме «изнутри — наружу», призванные защитить своего создателя или то, что ему доверено. То, что ты наблюдаешь, работает строго наоборот и творит ловушку для дурного объекта или существа. Так скрывают от посторонних глаз запретные артефакты или прячут следы преступления.  — Но не ловят десяток-другой дементоров! Это невозможно.  — Когда-то я произнёс такие же слова в схожей ситуации, — припомнил Райнштайнер и, судя по движению губ, улыбнулся. — Рокэ ответил, что «невозможно» — глупое слово, и я не сомневаюсь, что сейчас он бы сказал тебе то же самое. Жермон наконец-то смог разглядеть его, хотя их разделяло не только расстояние, но и место ворожбы, окружённое дрожащим маревом и искрящее при каждой попытке дементоров вырваться. Он не сразу понял, что не так, глядя на почти недвижную фигуру: плащ и длинные волосы нещадно полощет ветер, кисти рук двигаются небыстро и синхронно, будто затягивая в воздухе невидимую петлю для огромного висельника. Ариго почти отвлёкся на человека рядом, а потом сообразил, чего не хватает Алве. Палочки в руках. Оказавшиеся в незримом, но осязаемом коконе дементоры заметались, не имея возможности вырваться. Кто-то ринулся вниз, вероятно, решив уйти в землю или под воду, и там ему тоже не удалось пробиться. Свободного пространства оставалось совсем мало, и изголодавшиеся твари с раздразнённым аппетитом были вынуждены снова собраться воедино, склеиться, как битая ваза — вроде все части на своих местах, только единства больше нет, как и красивого узора. Со смесью омерзения и невнятной, неположенной гордости Жермон смотрел и не мог оторвать глаз от того, как чёрных пятен становится меньше и меньше. Когда дементор высасывал душу из человека, он оставлял хотя бы телесную оболочку, когда же они жрали друг друга — ни следа. Капюшон, вытянутые лица и склизкие руки таяли, растворяясь в этой неприглядной каше. Каждая тварь развоплощалась без остатка, превращаясь из охотника в жертву.  — Почему они?..  — Это конец, — негромко сказал Ойген. — Они потратили последние силы на нас, а мы не поддались, и это подвело черту — второго дыхания у них уже не будет. Если ты обратишь внимание, они всё ещё пытаются выжить, но на деле только уничтожают себя сами.  — А последний, что будет с тем, кто останется?  — Пока не знаю. В любом случае, помни, что мы не можем избавиться от них навсегда.  — Если бы мы не сделали это сейчас…  — Они могли выжить по схеме устранения самых слабых и перебраться на Шпицберген, ведь до поедания друг друга они к тому моменту уже додумались. Мы действительно могли предоставить тварей самим себе, но пришли к выводу, что нужно рискнуть, раз есть шанс на самоуничтожение вида. Последний дементор одинокой тенью метнулся вперёд и вверх. Ему было некого съесть, а те, кого он всё-таки умял в себя, сами были пусты и голодны. Окатив и без того ледяную землю потоком холода и вновь вызвав в ушах замогильные стоны, дементор спикировал на жертв, и Жермон, хоть и находясь чудовищно далеко, схватился за палочку. Не он один — тварь прогнал блистательный призрак-пёс. Замершая в отдалении фигура, зависшая в воздухе чёрным изорванным полотном со скрещенными в рукавах руками-спицами, заставляла стыть кровь в жилах не меньше, а то и больше, чем во время нападения. Она болталась там и… не уходила, словно надеясь на что-то, неподвластное человеческому разуму. Сколько времени это продолжалось, Жермон не знал, одно он знал точно — никогда не сможет выкинуть из головы жуткое зрелище не уходящего побеждённого. Они все стояли и смотрели, никто не делал шага, не предпринимал никаких действий, только изредка лаяла собака; потом к ней присоединилась молчаливая лиса. Дементор продолжал висеть, и угрозы в нём чувствовалось не меньше, чем в целой стае. Способны ли они на месть? Они много на что способны… Наконец чёрная фигура начала отдаляться, медленно исчезая в холодном сером небе. Он уходил спиной вперёд, не спуская незрячего взгляда с магов и их патронусов. Так продолжалось до тех пор, пока последний дементор не исчез в тумане, и всё равно Жермон ощущал на себе чей-то пристальный взор, полный глухой неизбывной ненависти. Им удалось перехитрить душегуба, но что будет в следующий раз? И что будет, когда он дорвётся до людей?..  — Мы не сделали хуже?  — Не думаю. — На мгновение показалось, что Ойген — Ойген-то! — тоже чувствует это, но на деле друг ни капли не изменился в лице. С другой стороны, он и счастливые воспоминания вызывал с тем же видом… — Пожалуй, этому образцу будет присуща некоторая… озлобленность в отношении магов, однако так это или нет — мы знать не можем. В любом случае, он один, а ты уже понял, что в одиночку справляться гораздо труднее.  — Да уж. — Смысл слов дошёл не сразу, и Жермон осёкся. — Ойген! Ну ты и…  — Что? — уточнил Райнштайнер, он в самом деле улыбался — самыми уголками губ. Несмотря на режущий щёки ветер и тошнотворные воспоминания о случившемся, стало тепло. С характерным хлопком трансгрессии рядом появились ещё двое, и, по всей видимости, они не собирались прерывать разговор ради какого-то перемещения в пространстве.  — …ненадолго, и, используя все свои скудные познания в поведении всяческих замогильных тварей — я сказал «скудные», потому что лавры первенства оставляю тебе, но на самом деле я тоже своего рода специалист — так вот, предполагаю, что нам крышка, — проповедовал некто высокий и светловолосый. Не дожидаясь ответа от Алвы, он обернулся к остальным. — О, у вас момент… Прошу прощения.  — Ничего, — вежливо ответил Ойген. Разумеется, он ничуть не удивился. — Полагаю, будет не лишним вас представить. Жермон Ариго, Марсель Валме.  — Я знаю, — живо отозвался Марсель и подал ему руку, ладонь была горячей. — Но соблюдение формальностей ещё никому не вредило. Почти.  — А-а, — неопределённо протянул Жермон. Он понимал, что неприлично так на людей таращиться, но в уставшей от всяких приключений голове только теперь сложилось два и два. — Ясно…