Лети, Феникс, лети

Это остановлено. Звук падающих капель воды будит Томми, его глаза открываются, и первое, что он видит, — это подушку у его лица; он отдыхает на кровати, довольно удобной. Намного мягче и теплее, чем его. Он перекатывается на спину, забывая действовать осторожно, и ему грозят последствия. Он подавляет звук, схватившись за живот, впивается зубами в нижнюю губу. Это не так плохо, как он помнит, не значит, что не больно. Он стонет, прикрывая лицо рукой. — Ты в порядке, Томми? Он взвизгнул, все его тело подпрыгнуло в воздухе. Его душа могла только что покинуть его тело, но он узнает голос. — Сэм! Ты меня напугал! — воскликнул он, поворачиваясь к человеку, стоящему у его кровати и, казалось бы, опускающему тряпку в котел с водой. На то, чтобы выяснить их местонахождение, не потребовалось много времени. — Мы на вашей базе? — Да, — подтверждает Сэм, выжимая ткань насухо, — ты потерял сознание, и я не знал, куда еще тебя отвезти. Ты действительно меня сильно напугал, как ты себя чувствуешь? Он потерял сознание, верно, вероятно, от всей боли. Он опустил голову, вспоминая, что случилось. — Оно больше не горит, но все равно болит, — отвечает он. Моргая усталыми глазами, он замечает что-то вокруг своей груди, это бинты, покрывающие всю верхнюю часть его тела. Он смотрит, как будто в трепете. Сэм прочищает горло, вырывая его из мыслей. Маска скрывает его лицо, но это не мешает Томми видеть его беспокойство. — Томми, твоя спина была вся обожжена, никакая лава или огонь не справятся с этим, если только ты не исчезнешь от этого, и он оставит шрам. Ясно, что ты этого не сделал, поэтому я не понимаю, как… — он следит за молчанием, нет необходимости продолжать. Томми так же сбит с толку. Он не приближался ни к одному источнику огня или лавы, но это единственное логическое объяснение, за исключением того, что это не так. Вы не просыпаетесь с ожогами на спине, появившимися из ниоткуда. — Я… — Что ж, я очистил его, как мог, дал вам несколько лечебных зелий и обмотал его бинтами. Это было около часа назад, если вы чувствуете необходимость, вы можете принять еще одно лечебное зелье, — сообщает Сэм, прерывая ход его мыслей. Он погрузился в свой разум, пытаясь разгадать это, но ничего не связывало. На них наступает тяжелая тишина, и его грудь сжимается, наполняясь ужасом. Ему это не нравится, он хочет домой, где может побыть один. С другой стороны, что, если снова начнет болеть? У Сэма есть все зелья. Может, ему следовало остаться с Таббо, нет, он бы только беспокоил его, а теперь он доставляет неудобства Сэму. Он уверен, что это не то, что плохо, он не может вспомнить даже боль. — Мне очень жаль, Томми, но мне придется уйти, — говорит Сэм, и сердце Томми падает до глубины его груди. Что? Но он не может уйти! Это оставит его в полном одиночестве! — Я не уйду слишком долго, если тебе понадобятся зелья или что-нибудь еще, они в сундуках возле входа, — уверяет он его, но это не очень помогает. Если он снова начнет болеть, он сможет найти дыры и зелья, это то, что Томми говорит себе, чтобы успокоить учащенное сердцебиение. С ним все будет хорошо, он сам справится, ему даже не нужно здесь оставаться. Однако это долгое путешествие через преисподнюю. Сидя в позе, не глядя ни на что конкретное, он тихо размышляет. — Томми? — Хорошо, хорошо, я буду в порядке! Тебе не о чем беспокоиться, понимаешь? — он успокаивает, спрыгивая с кровати, он сразу же сожалеет об этом, потому что у него спазмы спазмы, и подавляет крик. Тем не менее, он усмехается Сэму, бинты обернуты вокруг него туго, возможно, слишком туго. — Совершенно не больно, — уверенно заявляет он, складывая руки на груди. Сэм кажется неуверенным. Чтобы еще раз доказать свою точку зрения, Томми пожимает плечами, потягивается, и, как ни странно, проблем нет. Если не считать ощущения легкого покалывания, он действительно чувствует себя намного лучше. Широкая улыбка появляется на его лице при осознании: — Никакой боли! — он восклицает с видимой радостью. Томми пытается расстегнуть повязки, но Сэм останавливает его. — Хорошо, вы доказали свою точку зрения. Тем не менее, будьте осторожны, на всякий случай. Не снимайте бинты, пока я не вернусь, тогда я посмотрю, как вы вылечились, — инструктирует он, и Томми нетерпеливо кивает. По какой-то причине Сэм все еще немного нервничает, он сказал, что ему нужно уйти, но он все еще здесь. Томми упускает шанс спросить об этом. — Ну, я пойду, — говорит Сэм, и слова застревают в горле Томми. Он медленно кивает: — Хорошо… — с ним все будет в порядке. Сэм кивает, он улыбается под маской, которую поправляет. — Скоро увидимся, ничего не ломай, пока меня не будет, — беззаботно предупреждает он, и на губах Томми появляется легкая улыбка. Раздается тихий смешок, с его плеч снимается тяжесть. — За кого ты меня принимаешь, Сэм? — Я просто говорю. После этого Сэм больше не остается. Вместо того, чтобы идти с ним к входу, Томми попрощался и остался в комнате. Он догадывается, что это Сэм, его база огромна, и он был здесь всего дважды; однажды с Сапнапом, когда он попросил, чтобы он присоединился к Погтопии, а во-вторых, когда они после того, как Паффи и он освободили его из яйца и вернули его сюда. Похоже, с тех пор у него все в порядке, к счастью, он был измотан и едва мог стоять самостоятельно. Он хороший парень, он и Сэм Нук. Теперь он действительно должен ему, но он, вероятно, воспримет это как ответную услугу. Сэм Нук тоже, он все еще строит гранд-отель и вкладывает в него столько сил и времени, он уже знает, что это будет впечатляюще, и люди со всех концов SMP прибегут. Прибыль — не его главный интерес, «шокирующе», помещение отеля — убежище от всех конфликтов. Конечно, он не против разбогатеть на этом. Он действительно потерял представление о времени, лежа на кровати, подперев голову руками, он смотрит в потолок, не шевелясь. Еще ранний день, он уверен, что не устал, но в то же время не собирается двигаться. Проходит несколько минут, а он остается в своем фиксированном положении. Проходит еще время, и его веки тяжелеют, они опускаются, но он мешает им закрыться. Они медленно закрываются, затем широко распахиваются и повторяются, пока он не сдается. Его глаза закрываются, и он перекатывается на бок, свернувшись телом, он устраивается поудобнее и натягивает на себя одеяло. Оно шелковисто-мягкое, и его напряженные мускулы расслабляются, растворяясь в матрасе, он начинает уноситься прочь. Здесь так уютно и тепло. Слишком жарко, если честно. Он нахмурился и, не открывая глаз, сбросил одеяло. Он немного шаркает, снова устраиваясь поудобнее, но это длится недолго. Еще слишком жарко, он бьет себя ногами, но одеяла нет. Он садится и остается озадаченным. Затем жар перемещается к его спине, длинные острые когти впиваются в его кожу и тянутся вниз. Он практически чувствовал, как пламя танцует на его коже, маленькие иголки постоянно пронзают его, становясь все быстрее и глубже. Он прикусывает щеку изнутри, чтобы не закричать, сжимая руки в кулаки. Яблоки и зелья, теперь ему нужно их найти. Он бросается с кровати и не может сдержать болезненный звук, исходящий из его рта, это даже не похоже на человеческий звук. Огонь сменился лавой, льющейся по его коже, раздирая ее. Он знает, что его на самом деле нет, он оглядывается через плечо и не видит ни малейшего пожара. Что происходит? Это не так важно, ему нужно как можно скорее получить обезболивающие. Он шатается на ногах, его дыхание поверхностное, а сердце бьется о грудную клетку. Голова начинает кружиться и он наталкивается на стену. Дверь открывается, и он спотыкается, отчаянно пытаясь не обращать внимания на состояние своей спины, манящее его пламя; но они часть его воображения. К его облегчению, спальня находится прямо у входа, а справа от него — стена из сундуков, содержащих его противоядие. Их так много, он надеется, что в каждом есть что-то. Он подбегает, но спотыкается о собственные ноги и приземляется на пол. Отлично, просто отлично. — Да ладно тебе… — тихо скулит он. Сила внезапно исчезла из его тела, он не может подняться. Его мускулы напряжены, он практически парализован. Сундуки прямо там, но многие из них, не вставая, недоступны для него. Ему нужно встать. Его дыхание прерывистое; он сглатывает и стабилизирует себя, или пытается. Лежа на животе, он подтягивается ближе и протягивает руку к одному из сундуков, лежащих на полу. — Давай, давай… — он хватает его и открывает слабыми дрожащими руками, которые изо всех сил пытаются поднять крышку. Обеими руками подбираясь ближе, он заглядывает внутрь… Только чтобы найти его пустым. У него падает живот, и он чувствует себя физически больным. В следующем сундуке должно быть что-то, что может облегчить боль, что угодно. Он пытается еще раз встать, иначе он останется корчиться на полу в ужасной агонии. Он использует сундуки как опору, вонзая свои острые ногти в их деревянную поверхность и безнадежно подтягивается. Его колени подгибаются, и он цепляется за грудь изо всех сил. Бушующее пламя, атакующее его спину, не утихает, оно становится более свирепым и сильным, когда он становится слабее. Его рука соскальзывает, и он падает обратно с громким «стуком»! Этого никто не слышит. Это просто он, страдает сам по себе. Спазм пробегает по его спине, и он подавляет вопли. Ему удается сесть, встать на колени и надежно обхватить себя руками. Ад обнаруживает его кости и разрывает его изнутри. Нет смысла сдерживать вопли. Каждое легкое движение усугубляет его, воспламеняя все его тело и внутренности, поэтому он не осмеливается сдвинуться ни на дюйм, но его тело реагирует само. Даже задыхание и выдох обжигают легкие, нет ничего безопасного. Он изо всех сил пытается дышать, делает слишком много жестких, быстрых вдохов, не получая должным образом оксегина. На данный момент это пытка. Он не пытается проверить другие сундуки, он слишком боится что-либо делать, его руки отказываются соответствовать его разуму. Он смотрит на них сверху вниз, и, к его ужасу, его ногти так глубоко вонзились в ладони, что потекли по его запястьям густой красной кровью. Они зажаты, кровь продолжает вытекать, но он даже не чувствует этого. Бинты на груди, он задыхается, он цепляется за спину, но руки склеены. Он задыхается, когда пытается что-то сказать, не в силах выговорить ни слова. В ушах он слышит свое сердцебиение, бешеное и такое быстрое, что может вырваться в любую секунду. Он хочет кричать, но не выходит ни звука. Его горло болит и охрипло, но он не слышит себя. Все, что он хочет — это прекратить это, он кричит о помощи, но его голос остается неуслышанным. Вокруг нет никого, кто мог бы помочь. Его голова опускается, и его окружает кровь. Это его кровь, он сидит в луже собственной крови. Его разум пуст, у него кружится голова от сильной потери крови, которую он только сейчас заметил. Сэм, Сэм будет так зол на него за это, если он выстоит все это испытание, то есть. Что в таком случае маловероятно. Боль не утихает, но его тело дает ему некоторое облегчение, онемело. В основном его руки и плечи, но все остальное все еще горит, и почему он чувствует запах дыма? Он поскользнулся, веки у него тяжелые, он еле держится в вертикальном положении, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Ему дается момент, чтобы вздохнуть, и он знает, что нужно взять себя в руки; но это не помогает, когда возникает ощущение дергания, как будто кто-то схватил его внутренности и дернул за них. К этому времени его почти стало слишком много, его зрение нечеткое, и его моргание мало что дает. Лужа крови растекается, окрашивая его штаны в красный цвет, она течет и по его спине. Пронзительный, длинный разрыв прерывает его блуждающие мысли и заставляет его проснуться от испуганного вздоха. Он пожимает ему руки, они все еще сжаты, как бы он ни старался их открыть. Он шевелится и задыхается от колющей боли, и кажется, что кинжалы рассекают его кожу, начиная с лопаток и заканчивая нижней частью грудной клетки. Как ни странно, это освобождает. Другими словами, он мог также описать это как лава, в конце концов оторвавшую его кожу и оставившую две параллельные линии. Запах дыма усилился, он слышит треск в ухе, напоминая ему об огне, раскалывающем дерево, как в настоящее время он поступает с его телом. Он пустой и полый, как у него осталось достаточно крови, чтобы функционировать? На полу так много всего, это ужасно, но его разум не может осознать истинный масштаб. Что-то внутри него ломается, а другое прорывается. Это то, что раньше было ограничено, упиралось в его кости и получило освобождение, и он предполагает, что это конец. За ним следует ужасный звук, из ран, которых он даже не видит, хлестнет еще больше крови. Он резко отягощается, ему приходится сдерживать себя, чтобы не потерять равновесие и не крениться в обе стороны, когда что-то тяжелое тянет его за плечи. Он наклоняется вперед и, наконец, его руки раскрываются, он приземляется на них. Красное перо мягко опускается на пол и попадает в поле его зрения; он горит. Это не его воображение, перо на самом деле горит, горит ярко, он ожидает увидеть, как оно сморщится и превратится в пепел или ничего, но, согласно логике, оно целое. Пламя на него не действует, оно огнестойкое. Дым заполняет его ноздри, и он исходит не только от маленького изящного перышка. Это гораздо большее пламя. У него есть тайное подозрение, откуда оно исходит, но это просто невозможно и нелогично. Собравшись с духом, он поворачивает голову и смотрит через плечо. Его глаза отражают прекрасную ярость, на которую он смотрит, изысканно горящие в форме двух крыльев, окутанных раскаленными углями. Они шипят и потрескивают, но, как перышки, они невозмутимы. Что еще более невозможно, так это то, что они танцуют на его лопатках, они покалывают, но агонии не должно быть. Никакого обжигающего ощущения или чего-нибудь такое. Его мозг бегает по кругу вокруг себя, находясь на грани отключения. Это крылья, и они горят. Мало того, они прикреплены к его спине, насколько он может судить. Он, конечно же, бредовый, он пережил сильную потерю крови и страдания, а это значит, что его мозг справляется с этим своим странным образом. Другими словами, он с такой скоростью потеряет сознание. Он думает неправильно, потому что протягивает руку, чтобы коснуться пламени, и тогда он знает, что это его воображение, потому что это не больно. Он протягивает руку сквозь пламя и касается крыльев; они пропитаны кровью, и он почти убирает руку от отвратительной текстуры, но после этого перья становятся более гладкими. Это немного дезориентирует, но они чувствуют себя его частью, похожими на его руки или любую другую часть тела. Его рука опускает крылья, которые простираются довольно далеко, слишком далеко, чтобы он мог дотянуться до конца. Они свернуты внутрь и вздрагивают от его прикосновения, вибрации распространяются на его спину. Это насильно выводит его из страха, дрожь дергает за открытые раны, из которых якобы выросли крылья. Крылья взмахивают, заставляя его испытать еще более сильную пульсирующую боль, разрывающую кожу. Затем они расслабляются, сидя на полу. Ему нужно вспомнить себя и как-то об этом позаботиться. У него два зияющих пореза на спине, которые все еще кровоточат, и он скоро потеряет сознание от потери крови. Яблоки и зелья ему теперь не помогут, но что еще он должен делать? Он пытается встать, и, к его огромной радости, это работает. Его свободная рубашка упала, и, отступив назад, большая часть спины была сожжена. Бинты следуют за ней, а края обожжены до темного, хрустящего черного цвета. У него выросли крылья, что он считал невозможным, и они горят. Он снова осторожно проверяет, и пламя стихает, пока не погаснет полностью. Теперь он видит свои крылья немного лучше, его зрение не лучшее, оно расплывчатое и пятнистое, а его крылья покрыты от кончиков до последних перьев в крови. Они медленно раскрываются без его команды и полностью растягиваются. Они массивные, простираются до невероятных двенадцати футов размахом крыльев. Это сюрреалистично, вот и все, что приходит в голову. Он спотыкается и упирается в стену сундуков, нечаянно размазывая кровь. Его колени слабые, как и все остальное тело, но он не может оставаться здесь и истекать кровью, кто знает, как долго Сэма не будет. Ему нужно будет зашить раны, но от одной мысли его тошнит. Он глотает мерзость, поднимающуюся по его животу и горлу, последнее, что ему сейчас нужно, помимо всего прочего — это тошнить. Он держится за один из сундуков и, наблюдая за своими ногами, делает один шаг вперед за другим. Его крылья содрогаются, он не может полностью их контролировать, поэтому он не может предотвратить, чтобы они доставляли хлопоты и усложняли задачу. Его сильно тянут, он не привык к дополнительному весу. Он закрывает глаза и глубоко выдыхает, крепко сжимая грудь, чтобы не упасть; он прислоняется к ним и, хотя это далеко не удобно, закрывает глаза. Тишина приятная. Это длится недолго, к сожалению, громкий шум и лязг пугают его, пробуждая. Он прыгает назад, поскользнувшись на своей крови, он врезается в землю, приземляется на бок и едва уклоняется от крыльев при падении. Все еще больно. Ему требуется секунда, чтобы понять, откуда исходит шум; дверь. — Томми? Сэм.