В объятиях твоей любви

      Вэнь Кэсин наблюдал за тем, как Чжоу Цзышу тренировал учеников, стоя за углом одной из построек Поместья, и тихо восхищался. Он был рад, что его А-Сюй наконец оказался на своем месте: в окружении своих учеников, уважающих его мастерство и личность и готовых следовать за ним. Это было то, что Чжоу Цзышу заслужил после всех лет, что были потрачены на то, чего он никогда не хотел и о чем теперь несказанно сожалел.       Но заслуживал ли этого Вэнь Кэсин? Мог ли он носить гордое звание ученика Поместья Четырех Сезонов?       Вопреки всему, что говорил Чжоу Цзышу, Вэнь Кэсин никогда не считал себя достойным. Его руки были залиты чужой кровью, а в сердце двадцать лет жила только ненависть. Он решал, кто должен жить, а кто — умереть, словно имел на это право. На его плечах лежал груз сожалений, обид и грехов, которых ему никогда не смыть. Как он смел признавать ученичество Цинь Хуайчжана после всего, что сделал? Разве это не было бы неуважением к человеку, который спас его семью?       Вэнь Кэсин искренне полюбил Поместье Четырех Сезонов и хотел быть его учеником, иметь право звать Цинь Хуайчжана своим шифу, стать частью этой семьи, построенной не на кровном, но духовном родстве. Он хотел, чтобы люди, глядя на него, говорили о нем, как о прилежном втором ученике главы Циня, никогда больше не вспоминая о том, что он когда-либо имел отношение к Долине Призраков. Но он знал, что не смел просить об этом.       Возвращение в Поместье Четырех Сезонов вместе с Чжоу Цзышу и учениками было уже больше, чем Вэнь Кэсин заслуживал, и он не прекращал благодарить судьбу за то, что она оказалась столь щедрой, дав ему возможность провести остаток жизни рядом с единственным человеком, которого он хотел видеть возле себя. Быть любимым этим человеком, знать, что его уважают эти дети, невзирая на его отношение к Долине Призраков, — этого должно было быть достаточно, о большем просить не следовало.       Но Вэнь Кэсин хотел просить. Он был готов стоять на коленях, кланяться всем известным богам, чтобы получить их благословение и стать человеком. Стать тем, кому не будет стыдно за свое прошлое и за кого не будет стыдно его близким. Больше всего на свете он боялся, что Чжоу Цзышу может стыдиться его, даже если разум упорно твердил ему, что это просто невозможно: кто угодно может от него отвернуться, но не Чжоу Цзышу, не после всего, что они пережили вместе.       Только разум и сердце редко существовали в гармонии. Понимая умом, что все в Поместье Четырех Сезонов уже приняли его за второго ученика Цинь Хуайчжана, сердце Вэнь Кэсина тревожно сжималось от мысли, что однажды его прошлое станет погибелью для этих людей, которых он хотел уберечь от всего на свете, и для этого места, которое уже не один раз уберегало его самого. Он терзал себя сомнениями, сдерживая внутри горькое желание сбежать подальше, чтобы защитить, спасти, не позволить себе разрушить то, о чем так мечтал Чжоу Цзышу.       Вэнь Кэсин был призраком и должен был исчезнуть вместе с теми, кто предал его семью и разрушил его будущее. Он думал, что отдаст свою жизнь ради Чжоу Цзышу, ради того, кто действительно заслужил остаться и жить, восстанавливать свой дом и растить учеников, которые доверили ему свои судьбы. Он не ожидал, что боги позволят остаться и ему самому, позволят вкусить сладкий плод свободной жизни, в которой его не будет тяготить жажда мести. Но он здесь — живой, свободный, рядом со своей родственной душой, в месте, которое ему позволили называть своим домом.       Обычно Вэнь Кэсин легко управлял словами, сплетая из них замысловатую паутину мыслей, но он не знал, как должен был благодарить за то, что он не заслужил, но имел, за то, что ему дал Чжоу Цзышу, пустив в свою жизнь, в душу, в сердце и в дом, предложив разделить на двоих остаток отведенных им дней. Он не был уверен, что слов когда-нибудь может быть достаточно, чтобы передать всю яркую палитру чувств и благодарность за возможность быть счастливым и живым, быть человеком.       Вэнь Кэсин смотрел, как Чжоу Цзышу приближался к нему, и на его прелестных губах цвела легкая, очаровательная улыбка. Он вдруг подумал, что одной этой улыбки было бы достаточно, чтобы поставить его на колени и заставить сделать что угодно, даже то, что казалось бы невозможным. Он был готов даже умереть ради Чжоу Цзышу, но теперь он хотел научиться жить ради Чжоу Цзышу, чтобы быть рядом с ним и крепко держать его за руку на всем пути, что ждал его впереди. — Лао Вэнь, о чем ты задумался? — Чжоу Цзышу остановился перед ним, и в его темных глазах была только нежность, от которой сердце Вэнь Кэсина было готово взорваться. — О тебе, — тут же ответил он со всей серьезностью, даже не пытаясь скрыть истинные чувства за смехом и напускным флиртом. Больше не было никакой нужды прятаться от Чжоу Цзышу: чего он еще не видел, что мог возненавидеть? — Мне, конечно, льстит, что ты обо мне думаешь, но, может, лучше будет заняться делом? — Чжоу Цзышу усмехнулся и скрестил руки на груди. Но уже через пару мгновений его лицо стало серьезным, а в темноте красивых глаз залегло беспокойство. — Лао Вэнь, о чем ты на самом деле думаешь? — тихо спросил он, глядя прямо в душу Вэнь Кэсина, который не смел отвести взгляд от мужчины перед ним. — О тебе, А-Сюй, — настоял Вэнь Кэсин, сделав небольшой шаг вперед, чтобы они были еще ближе. — Я думаю о том, как мне повезло получить твою любовь даже после всего, что ты обо мне узнал. Я думаю о том, что я не заслужил стоять рядом с тобой и получать уважение и признание твоих учеников, но я все равно здесь и могу иметь все это, даже после того, что сделал. Я думаю о том, что я незаслуженно самый счастливый человек на свете, А-Сюй.       Вэнь Кэсин чувствовал, как его тело дрожит от пронзительного взгляда самых родных глаз, но отчаянно старался держать себя в руках, отгоняя прочь непрошенные слезы. Чжоу Цзышу видел его страхи и прежде, но Вэнь Кэсин не должен был показывать ему, каким уязвимым он чувствовал себя теперь, когда они вернулись домой и хотели просто быть счастливыми до конца своих дней, оставаясь рядом друг с другом. — Я понимаю, о чем ты думаешь, — Чжоу Цзышу подошел еще ближе и взял его за руки, ни на секунду не отводя взгляд. — Ты совсем не успел узнать нашего шифу, иначе сейчас ты знал бы, что он никогда не посчитал бы тебя недостойным, несмотря ни на что. Это тебя Пятиозерье лишило семьи и спокойной жизни, так разве кто-то смеет судить тебя за то, что ты сделал? Ты стал учеником Поместья Четырех Сезонов, и ничто не лишит тебя этого статуса. — А-Сюй, ты… — Вэнь Кэсин запнулся, не в силах выразить правильно свои мысли, сбитый с толку гневом и страхом. Он выдернул свои руки из хватки Чжоу Цзышу и отвернулся от него, не зная, как смотреть ему в глаза и дальше. — Я виноват в смерти стольких людей. Родители Чэнлина, Четыре мудреца, Хань Ин… Они все погибли из-за меня, не заслужив этого. Я подвел твоего шифу, А-Сюй. — В самом деле? — Чжоу Цзышу резко развернул его к себе, потянув за плечо, и на его лице загорелась злость. Вэнь Кэсин не хотел видеть его таким, но, возможно, его злость была именно тем, что он на самом деле заслуживал. — А что насчет меня? Думаешь, я убивал только тех, кто этого заслуживал? Думаешь, я не подвел шифу, когда повел своих братьев на верную смерть? Мои руки испачканы кровью так же, как и твои, и если мы и заслужили наказание, то должны принимать его вместе, как подобает шисюну и его шиди. Но теперь наказать нас могут только небеса, однако они дали нам шанс исправить все, что мы сломали, стать лучше, начать заново.       Чжоу Цзышу снова встал перед ним и нежно стер с щеки одинокую слезу, которую Вэнь Кэсин не сумел сдержать. Он оставил ладонь на его лице, и в его взгляде вместе с болью была все та же нежность, которую он отдавал только одному человеку. — У нас с тобой есть возможность научить этих детей, как правильно, уберечь их от наших ошибок и хотя бы немного искупить грехи, — Чжоу Цзышу улыбнулся и коснулся его лба своим. — Почему ты не хочешь этим воспользоваться, Лао Вэнь? — Я хочу, — Вэнь Кэсин схватился за его предплечья, закрыв глаза и тяжело вздохнув. — Если я могу хоть немного загладить свою вину, я хочу это сделать. — Лао Вэнь, ты больше не хочешь быть со мной? — тихо спросил Чжоу Цзышу.       Сердце Вэнь Кэсина замерло в груди, сжимаясь от боли. Как мог Чжоу Цзышу хотя бы на секунду допустить подобную мысль? Разве Вэнь Кэсин не был предельно открыт в своих чувствах и желаниях к нему? Ему вдруг захотелось расплакаться, как ребенку, у которого отняли его любимую сладость, от того, что его драгоценный А-Сюй сомневался в нем. — Я люблю тебя больше всего на свете, — Вэнь Кэсин обнял его за талию, прижав к себе, и уложил подбородок на его плечо. — Я хочу с тобой всё, А-Сюй. Я люблю тебя. Я обожаю тебя. Я не смогу без тебя никогда. — Хорошо, — Чжоу Цзышу обнял его в ответ, и в тихом голосе отчетливо слышалась его ласковая улыбка. — Есть так много вещей, которые мы еще не сказали друг другу. Я не буду тебя ни к чему принуждать, но если тебе будет нужно поговорить о чем-то, я всегда готов выслушать.       Вэнь Кэсин согласно хмыкнул, продолжая крепко обнимать Чжоу Цзышу. Он знал, что может сказать ему что угодно. С самого начала Чжоу Цзышу был тем, кто хотел его выслушать, чтобы облегчить его боль, а не чтобы дать непрошенные советы, сделав только хуже. Вэнь Кэсин не сразу это понял и долго скрывал от Чжоу Цзышу свои истинные чувства, но он научился на своих ошибках и больше не хотел повторять их. — А-Сюй, — тихо позвал он, и Чжоу Цзышу тут же откликнулся. — Хань Ин… Ты когда-нибудь винил меня? — Не помню, чтобы это ты был тем, кто использовал его, желая добраться до меня, — усмехнулся Чжоу Цзышу. Усмешку сменил продолжительный тяжелый вздох. — Зато я помню, как именно ты, не пощадив себя, пытался спасти его жизнь. Ты сделал все, что мог, и я никогда не винил тебя — не было никакой причины. Я никогда ни в чем не винил тебя, кроме того, как ты попытался оставить меня, обменяв свою жизнь на мою. — Прости, А-Сюй, — Вэнь Кэсин прижался ближе, хотя, казалось, ближе уже невозможно. Чжоу Цзышу нежно и успокаивающе провел ладонями по его спине. — Я никогда больше не обману тебя. Я не хочу больше видеть, как тебе больно из-за меня.       Чжоу Цзышу не ответил, а Вэнь Кэсин и не ждал ответа. Сегодня им двоим было достаточно того, что уже сказано — ни к чему говорить что-то еще. Между ними осталось еще много вещей, которые следовало обсудить, но прямо сейчас они не имели никакого значения.       Сейчас были только они, их руки, крепко держащие друг друга в объятиях, и биение сердец, которые жили только друг для друга.