you still smell delicious;

      Обито в детстве пахнет пожухлой листвой, чёрным перцем и немного мёдом. От него откровенно несёт ранней осенью, забивает ноздри так, что Какаши думает: ахуеть; и не может с этим сделать восхитительное нихуя, кроме лишь натягивания маски до самого носа и недовольного ворчания. Каждый чёртов раз, как Учиха — думается, специально — закидывает руку на плечо в панибратском жесте и клацает зубами около самого уха. — Угомонись, бесишь, — цедит Хатаке сквозь плотно сжатые зубы, отодвигая Обито рукой и стараясь рядом с этим инфантильным дурачком даже не дышать. Получается откровенно херово, отчего в следующие же секунды появляется отчётливое и максимально иррациональное желание притянуть его обратно, крепко прижать к себе и уткнуться носом в стык между плечом и шеей. Вдохнуть бы поглубже, припустить край маски и провести языком по бархатной, немного солоноватой от пота коже, пытаясь записать этот аромат на подкорку мозга. — Сам бесишь, придурок, — а ещё заклеить ему чем-нибудь рот, потому что ну невозможно же, боже.       И если бы кто-нибудь только знал, с каким усилием удаётся подавить это желание внутри себя, то после смерти его бы имя стопроцентно высекли на Мемориальном камне. Трижды.       Потому что именно столько раз Обито подставляется.       Первый раз происходит в Стране Снега — до жути холодном месте. Утром того дня Минато говорит, что их отправляют в качестве подкрепления к какой-то команде, серьёзно пострадавшей в битве с местными шиноби при выполнении задания, потому что только у них в наличии имеется дееспособный ирьёнин.       Рин в тот день буквально светится изнутри от счастья, — ей впервые доверили что-то серьёзное — а Обито широко улыбается, всячески поддерживая подругу своей раздражающей болтовнёй. И только Какаши выглядит мрачнее тучи — в такие моменты сближения с Нохарой запах Учиха приобретает ноты едва ли зрелой сливы. Меняется в худшую сторону практически до неузнаваемости — мерзко. И это совсем не ревность, нет — в это хочется верить.       Да и вообще, получается просто потрясающе: утром Минато говорит о том, что всё пройдёт как по маслу и что приглашает всех на ужин в Ичираку, а вечером оказывается, что всё пошло по пизде. Ну кто бы сомневался.       Они разделяются неожиданно благодаря снежной лавине, вызванной ни разу не вражескими шиноби. Сенсей с Рин тогда остаются на одной стороне, и Минато в самый последний момент успевает крикнуть что-то по типу «вы уже большие мальчики и сможете найти выход», однако Какаши слышит совершенно обратное — «проведи с этим придурком несколько часов и попытайся выжить, а ещё вытащи его — он же чёрт сам справится».       И он попытается, просто потому что иначе не может.       Первые пару часов они блуждают по заснеженному склону, пытаясь найти хоть какой-нибудь путь ко второй половине команды. Однако всё заметно усложняется ровно в тот момент, когда поднимается снежная буря, и они оба понимают, что теперь неплохо было бы спасти хотя бы свои задницы. За Рин можно не переживать — с ней же сенсей, в конце-то концов, — но осознаёт это, почему-то, только один Какаши. — Нам… надо найти хоть что-нибудь, чтобы пройти! — запыхавшись, говорит Обито, пытаясь согреть ладони дыханием. У него нет перчаток, поэтому руки замёрзли сразу же, как только они пересекли границу. Но он держится до победного, упрямо не пряча их в карманы штанов. И теперь они трясутся как у больного Паркинсоном. Толку от такого Учиха меньше, чем от козла молока — ни печать не сложить, ни руки в кулаки не сжать. Какаши недовольно фыркает. — Нет, нам надо что-нибудь, чтобы укрыться от метели, — исправляет его Хатаке, закрыв рукой лицо. Снег застилает глаза и заметно ухудшает обзор: он уже практически ничего не видит. — Подумай хотя бы раз о себе. Живым и здоровым ты принесёшь больше пользы.       Какаши не повышает на него голос, не кричит и даже не смотрит в его сторону, но Обито чувствует, как от такого тона его буквально пробирает с ног до головы не хуже мороза вокруг. Теперь становится понятно, почему именно Хатаке занимает позицию командира в их трио. — Если я перестану думать о других, то некому будет приносить пользу, умник, — Учиха возражает просто потому, что не может не, но дальше не спорит и кивает — самому себе уж точно.       Они находят ничем непримечательный и почти полностью заметённый снегом дом, когда ноги уже болезненно щиплет мороз. И в каком бы отвратительном состоянии не было здание, Какаши уверен, что лучше не будет точно — здесь их, по крайней мере, не достанет пурга.       Он снимает с себя плащ и стелет его на промёрзшие половицы, находясь под пристальным взглядом Обито. Не видит, но чувствует, как этот взгляд прожигает ровно между лопаток, и непонятно, то ли согреть пытается, то ли сжечь к чертям собачим.       Это нервирует, и Хатаке поднимает на него глаза в ответ.       Учиха сейчас похож на бездомного котёнка. Прижимает к себе руки, закутывается в плащ и чуть ли не дрожит от холода, но отчаянно продолжает строить из себя невозмутимого героя. Да уж, герой. Расскажешь кому — засмеют. — Сколько ты планируешь тут прятаться?       Обито напрягает тишина и он сдаётся первым. Думает над чем-то пару секунд и, вздохнув, присаживается с Какаши рядом, так и не сняв собственный плащ. Хатаке в ответ лишь качает головой и хмурится. Он не знает. Может, минут двадцать, а может и часа два. — Зависит от погоды, — говорит он и замолкает. В нос ударяет сладким и по-осеннему грустным. Снова. И Какаши закусывает губу, стараясь даже не дышать.       Чёртов Обито со своей бестактностью и отсутствием хоть каких-то рамок. Неосознанно жмётся ближе, пальцами цепляясь за край ткани, и пытается хотя бы немного согреть руки горячим дыханием. А Какаши просто пытается держать себя в руках и не обращать внимание на то, насколько неприличные картины подкидывает воспалённое сознание. Блять, Обито, так нельзя.       В одно мгновение Учиха отстраняется, стаскивает с себя плащ и, ну кто бы мог подумать, укрывает их обоих. Добродетель чёртов. Новая волна его запаха накрывает Какаши с головой: он чувствует, что практически тонет, но господи, как же это хорошо.       С плаща на пол и руки капает растаявший снег, заставляя Хатаке ненадолго прийти в чувства и недовольно фыркнуть. Такими темпами и до болезни не далеко. — Обито. — Да знаю я, завали, — видимо, Учиха и сам прекрасно понимает, что накрываться влажной тканью в мороз — такая себе идея, но лучше так, чем замёрзнуть тут насмерть. Он подаётся вперёд, кладёт одну руку Какаши на плечо и тянет его на себя, заставляя уткнуться носом в шею. Последний сначала не понимает, что происходит, а когда до него вдруг доходит, начинает сопротивляться.       Не потому что ему не приятно, а потому, что это срывает последние ограничители, как же ты этого не видишь, Учиха? — Что ты творишь, придурок? — шипит Хатаке недовольно, а сам только и ждёт того момента, когда можно будет перестать разыгрывать этот спектакль и дать своему внутреннему «я» вырваться на свободу. — Пытаюсь согреться. — Обито делает паузу, ослабляет хватку и, в принципе, не держит его больше вообще. Лишь делает голос тише и не отстраняется ни на миллиметр. — Просто перестань выпендриваться и сделай хотя бы раз так, как хочу я.       Его практически колотит от холода — сейчас это чувствуется особо остро — и Какаши думает о том, что находиться в такой близости — непозволительно. Особенно, когда он готов сейчас буквально на всё, лишь бы только этот дурачок остался в таком положении и позволил себя… Поцеловать? Да твою же мать.       Обито прижимается щекой к его виску, зарывается носом в волосы и так шумно дышит, будто бы сейчас пробежал целый марафон. Его руки аккуратно залезают под плащ, обхватываю друг друга и остаются за плечом Какаши, несильно прижимая его к себе ближе.       «Ему просто холодно, просто холодно» — практически мантра, которой Хатаке хочет оправдать действия товарища. С одной стороны, да, конечно, только поэтому, а с другой… а вдруг всё не так? Вдруг у Обито в голове тоже возникают такие странные мысли? Вдруг он тоже хочет коснуться губами его кожи, пробуя на вкус?       Да ну, бред какой.       Какаши тихо фыркает и, немного помедлив, обнимает Учиха в ответ, проведя носом по его шее. Слишком маняще, слишком сладко, слишком Обито. И слишком соблазняюще, чтобы сдерживаться, поэтому уже в следующее мгновение Хатаке тянется вперёд и мягко, практически невесомо целует его под линией челюсти в шею. Господи, как долго он ждал чего-то подобного. Однако поцеловать его хочется по-другому, без маски и более по-взрослому, как написано в этих романах Старого Отшельника: так, чтобы до сбившегося дыхания, до лёгкого румянца от смущения на щеках и до красных следов от укусов. А ещё так, чтобы Обито даже не смог сказать нет. И от этого низ живота наливается приятной тяжестью. Впрочем, сейчас он молчит как партизан, и не то чтобы Какаши остаётся недовольным.