you still smell delicious;

      Во второй раз Какаши буквально выбивает из него всю дурь, потому что безмозглый Учиха явно забыл, что в кодексе шиноби есть определённые правила, которым необходимо бы следовать. Особенно, когда от этого зависят их жизни. Особенно, когда от призрачного «их» остаётся сладкое «его», сопровождающееся тем самым запахом золотой осени. Но куда ему, этому безмозглому дураку, если даже сейчас он не понимает банальных вещей и продолжает спорить. Кретин. — Пока мы выполняем миссии без Минато-сенсея, ты должен подчиняться моему командованию, — практически рычит Хатаке ему в лицо, занося руку для очередного удара. Если до Обито не доходит с первого раза человеческим языком, то тогда придётся объяснить языком, что будет для него понятен. Это же как с собаками, честное слово. Только за исключением того, что собаки в тысячу раз умнее.       Обито выставляет скрещённые руки вперёд в попытках хоть как-то смягчить удар по лицу, но Какаши — не дурак. Какаши — расчётливый сукин сын, — бьёт метко и быстро, не давая ни малейшего шанса на блокировку или передышку. Из-за этого нос у Обито оказывается разбитым, а губы искривляются в ядовитом оскале.       Это не первый удар и явно не последний — Учиха уверен в этом больше, чем в чём-либо ещё, потому что чёрные глаза напротив полны решимости и несвойственной им злобой. Ого, Хатаке что, тоже, оказывается, умеет испытывать хоть какие-то эмоции?       Обито вытирает губы тыльной стороной ладони и не без какого-то мазохистского удовольствия осматривает алые разводы на ней. Больно, как же сука больно, но адреналин в крови пока не даёт это осознать в полной мере — просто подожди, завтра тебя накроет с новой силой, чтобы ты задумался, а стоит ли вообще напрашиваться своим поведением на новую драку? Но Обито знает: стоит. Хотя бы ради того, чтобы в иной раз напомнить самому себе и это чёртовому мирозданию, что Какаши Хатаке — живой; не физически — эмоционально.       Учиха делает шаг назад, пытается уйти от последующего удара, но Какаши сбивает его с ног ловкой подсечкой и надёжно фиксирует рукой у земли. Обито в этот момент кажется, что он отбил себе всё, что можно было отбить, потому что затылок неприятно пульсирует от ноющей боли, а лёгкие, видимо, и не лёгкие в принципе: давят на грудную клетку так, будто пробить её готовы. — Блять, Какаши! — хрипит Учиха севшим голосом и даже не догадывается о том, насколько ахуенно он, оказывается, выглядит со стороны. Хатаке нервно сглатывает и медлит со следующим ударом, однако хватку на плече не ослабляет: наоборот, сдавливает сильнее, до появления белых следов на смуглой коже. — Больно.       Какаши смаргивает и переводит взгляд на свою руку. Металлическая наклёпка на перчатке вся в красных каплях и разводах. Он что, в порыве злости забыл снять перчатки с металлическими утяжелителями?.. Ох, чёрт.       Хатаке ничего не говорит и не отстраняется, смотря то на одну руку, то на другую, то на Обито. Если бы сейчас здесь была Рин, то она бы оттащила их друг от друга, выписала бы подзатыльники, назвала бы конченными придурками и занялась лечением Учиха, потому что сейчас он пострадал куда больше, чем мог бы на завершённой миссии. Какаши закусывает губу и мысленно радуется, что под маской этого не видно.       Он впервые оплошал, но. — Я не буду за это извиняться, — говорит он мгновением позже и шумно выдыхает. «Потому что такой же упёртый, как и ты» хочется добавить следом, но Обито ведь совсем не поймёт, да? — Тебя никто об этом и не просит, — Учиха под ним ёрзает, освобождая руки, и сплёвывает на землю кровь. Во рту отдаёт металлом, и это совершенно точно мерзко — Обито брезгливо морщится. Он устало прикрывает на мгновение глаза, языком ощупывает зубы и довольно выдыхает. Все целые. — Просто иди нахер, придурок. В следующий раз вообще убьёшь меня?       Учиха упоминает следующий раз, и Какаши уверен наверняка — он будет. И не один, потому что если горбатого могла исправить только могила, то вот Учиха не помогла бы даже она: слишком они все были упёртые. Особенно этот, распластавшийся под ним и поверженный, но ещё этого не признающий.       Какаши смотрит на него скептически и вздыхает. Несмотря на все ссоры между ними, он знает: Учиха доверяет ему, как никто другой. По-дружески, по-товарищески и, возможно даже по-братски. И от этого на душе становится немного мерзко, потому что Хатаке не видит в нём сокомандника — лишь взмокшего мальчишку с тупыми шутками и самой тёплой в мире улыбкой. Видит лишь того, кого хочется любить всем сердцем и того, с кем хочется захлёбываться от щемящей нежности, так несвойственной для шиноби; но он слишком скуп хоть на какие-нибудь эмоции, поэтому просто потерпи, Обито, дальше будет по-другому.       Обито же смотрит на него сейчас доверчиво-прямо, зная, что Какаши больше не сделает ему больно — он уже и так его почти не держит; рука покоится на плече чисто вида ради, потому что цепляться пальцами за Учиха, чувствуя жар его кожи даже через ткань футболки — уже практически необходимость.       Какаши чувствует, что его ведёт.       Так непривычно, но оттого не менее сладко, и сопротивление сейчас кажется чем-то совершенно неправильным. Может, уже пора стать чуть смелее и перестать себя сдерживать?       Он наклоняется ближе, перекладывает руку с плеча на чужие глаза, закрывая их, и свободной рукой тащит маску вниз. Фатальная ошибка, потому что теперь, когда последняя преграда в виде куска ткани преодолена, Хатаке может вдоволь насладиться его запахом. Уткнуться носом в основание шеи, шумно провести вверх вдоль яремной вены и остановиться у самого виска, едва касаясь тёмных волос.       Вкусно, сладко, недостаточно.       Учиха откровенно не понимает, что происходит, да и понимать, в принципе, не особо хочет: его тоже пленяет подобная близость и заставляет тело гореть обжигающим пламенем. Это неправильно, так быть не должно, и Обито упирается руками в чужую грудь. Сердце под его ладонью стучит просто в бешенном темпе, давая понять, что ни он один находится в таком иррациональном замешательстве. Что вообще происходит?       И прежде, чем его мир окончательно перевернётся с ног на голову, раздаётся тихое: — Какаши?..       И тут же тонет в тихом вздохе, разбивающимся об его губы. Коротком, влажном и слишком близком.       Какаши почти не целует его. Просто прижимается своими губами к чужим, мягко сминает и пытается почувствовать их вкус, потому что он уверен: ещё одного раза не будет. Но вместе со сладостью Обито — Господи, он даже перед миссией ел те конфеты с солёной карамелью? — Хатаке чувствует, как тот… пытается ему отвечать?       Робко, совершенно неумело и по-детски наивно. От этого становится немного даже смешно, но Какаши даже не думает смеяться. Особенно когда дрожащие пальцы, до этого момента упирающиеся ему в грудь, теперь с силой стаскивают ткань футболки и тянут, тянут, тянут на себя в надежде удержать, прижать к себе поближе и просто продлить столь сладкий, но несколько неловкий момент.       Губы у Обито обветренные, шершавые, искусанные, но вместе с тем мягкие и горячие — как и он сам. Иными словами, полная противоположность его собственных, отчего контраст выходит что надо. И это ещё сильнее ударяет в голову — осознание того, что они совершенно разные, но вместе с тем дополняющие друг друга, как кусочки пазла. Так было во время учёбы, так было на миссиях, так было сейчас.       Особенно сейчас, когда ты чувствуешь сладость чужих губ, тепло, передаваемое тихими вздохами, дрожь длинных, почти что девчачьих ресниц под ладонью; и понимаешь, что лучше уже просто не будет.       Поцелуй выходит, ожидаемо, с привкусом крови, но ни одного из них конкретно это, кажется, не смущает. Наоборот, это ещё больше будоражит и распаляет, заставляя сердце забиться чаще, а дыхание — ещё сильнее сбиться, будто бы не было тех длительных тренировок по выносливости.       Какаши нехотя отстраняется от Учиха, натягивает маску до самого носа, убирает руку и чуть ли не давится воздухом, когда видит такой взгляд Обито. Немного затуманенный, опьянённый, интригующий. — Эй, — тихо зовёт он его, пытаясь хотя бы своим голосом привести в чувство. Если сейчас в таком виде они вернутся обратно в деревню, то вряд ли даже Гай не поймёт. Какаши перебрасывает ногу, переставая нависать над Обито, и тормошит его за плечо.       Учиха качает головой в разные стороны, пару раз моргает и, наконец-то, приходит в себя, шумно вздохнув. Воздуха до сих пор недостаточно, хоть пульс и перестаёт отдавать барабанной дробью в ушах. Неловкость сменяется каким-то детским желанием поговорить, и Обито не видит смысла сдерживать себя. Не тогда, когда лучший друг — друг ли? — отпустил одного из своих демонов на волю, а ты и не против. — Офигенный вышел первый поцелуй, как думаешь?       Какаши смотрит на него, как на конченного идиота, и ничего не отвечает, позволяя себе облегчённо вздохнуть: одна преграда успешно пройдена. Обито мгновением позже оказывается у него под боком, прислоняется спиной к тёплому плечу и расслабляется — Хатаке чувствует это по тихой усмешке.       Они не хотят ничего менять, по крайней мере точно не сейчас — просто наслаждаются спокойными сумерками и тихим стрекотанием сверчков. Их ждут с отчётом только к завтрашнему утру, поэтому ничего плохого в том, чтобы потратить несколько часов на что-то подобное, нет. — Знаешь что, Обито? — разрушает тишину Какаши, тихо хмыкнув. — Я беру свои слова назад. — О, неужели хочешь извиниться? — Нет, я придумал нечто пообиднее.