Integrity: имитовставка

      Добравшись до дома и надёжно отгородившись от всего мира, он, наконец, позволил себе немного расслабиться. Ещё на прессухе было понятно: его любовник, а теперь — заодно и будущий муж, уже заведён. И пусть они оба держались на высоте даже во время самых заковыристых вопросов, скинуть напряжение хотелось вполне определённым способом.       Они наскоро привели себя в порядок. Он всегда успевал первым и уже переоделся в домашний костюм, когда его любовник только выбрался из душа в одном полотенце на бёдрах, просушивая на ходу мокрые волосы другим. Обе тряпки полетели на пол. Он поймал «друга» — как же ему нравится этот статус «дружбы», было в нём что-то восхитительно ироничное, с учётом прошедших лет — за локоть, ткнулся губами в висок, вдыхая любимый запах.       — Побудешь хорошим мальчиком для меня?..       Даже не вопрос — утверждение. Он знал, что ему не откажут, прочел безошибочно и мгновенно — по жажде, явно вспыхнувшей в ясных глазах, по улыбке, искривившей губы в голодный почти оскал.       «Хороший мальчик» опустился на колени, почувствовав тяжёлую ладонь на плече. Раздвинул ноги, послушный приказу. Глянул снизу вверх — с каким-то даже вызовом, с ожиданием.       Одежда лежала тут же, сброшенная на спинку кресла. Он покачал головой.       — Какой неряха. Вечно твои вещи всюду валяются. Пора преподать тебе урок.       Из кучи шмоток, которые вообще-то едва ли «валялись», просто лежали, ожидая, когда их аккуратный владелец повесит всё в шкаф, выудился галстук. На обнажённом любовнике змеистая полоска ткани смотрелась просто отлично. Он намотал галстук на кулак, заставляя того привстать. Влепил пощёчину, добавил ещё одну тыльной стороной ладони — без замаха, просто чтобы посмотреть, как краснеют щёки. Это было красиво. Любая отметина на его мужчине была красивой. Выпростав член из штанов, он мазнул головкой по этим полыхнувшим щекам, похлопал по с готовностью приоткрывшимся губам. Пока только примеряясь. Играя. С наслаждением запустил руку в густые мокрые волосы, сгрёб в горсти, не позволяя дёрнуться. Протолкнулся в распахнутый ему навстречу рот.       О, трахать этот рот всегда было сплошным удовольствием. Он то скручивал галстук-удавку, заставляя любовника давиться, просто чтобы поиздеваться, то покрепче ухватывал за волосы, врываясь в самую глотку, перебивая дыхание. Отпустив на секунду, дал подышать — и придавил снизу острым носком домашней туфли мошонку. Рассмеялся, когда его любовник замер, тяжело сглатывая, дрожа, пережидая боль. Осторожно придавил сильнее, потерся верхом стопы о подрагивающий твёрдый член и поджавшиеся яички. Несильно пнул — чувствительно, но неопасно. Дождался всхлипа-стона и повторил.       — Бери глубже. Ну! Рот открой.       На сей раз он больше не останавливался, пока не кончил. Позволил себе короткую передышку, добирая крупинки оргазма, пока его мужчина ласково вылизывал опавший член. Заправился, привёл одежду в божеский вид. Толкнул любовника, заставил лечь на спину на шёлковый ковер, развести колени. Тот поднял руки, раскинул над головой, отдаваясь. Разрешая. Это всегда пьянило: власть над тем, кто сам, осознанно, щедро дарил ему себя — всего без остатка.       Он наступил на возбуждённый член, осторожно перекатывая напряжённую плоть под тонкой подошвой. Подождал, пока «хороший мальчик» не начал скулить, извиваясь, и ощутимо ткнул острым носком между ног. И ещё. И ещё. Грубые ласки перемежались ударами, трение и давление — пинками. Его любовник ёрзал, пытаясь то прижаться к его ноге сильнее, то отодвинуться от болезненных точечных тычков.       Он усмехнулся, поймал за чёртов галстук, вздёрнул, заставляя любовника привстать и поползти за ним на четвереньках, развалился в кресле. Закинул ногу на ногу.       — Давай, покажи, какой ты послушный.       «Хороший мальчик» безропотно подполз, прижался промежностью к кожаной обуви. Всхлипнул, получив очередной пинок по возбуждённому междуножью, притёрся теснее, покорно задвигался.       Он вновь рванул галстук, вынуждая любовника поднять голову, погладил губы, впихнул пальцы в рот. Почувствовал на подушечках ласковый язык.       — Работай.       Его любовник тихо скулил, вылизывая его руку, трахая совсем по-собачьи его обувь, всхлипывая, когда он резко двигал ногой, попадая по промежности. Он подтянул его выше, заставив проскользить-протянуться членом и мошонкой по мягким брюкам, прижал промежность коленом, надавил. И давил, пока тот не застонал, не выдержав, попытавшись-таки увернуться. Снова дёрнул его на себя, просунул руку, сгрёб в кулак разом основание скользкого, истекающего смазкой члена и мошонку. Прихватил, вызвав новый жалкий скулёж, перебирая пальцами, бережно перекатил яички.       Он обожал этот момент — когда возбуждение и боль смешивались в термоядерный коктейль, и его любовник окончательно терял контроль и остатки чувства самосохранения. Вот и сейчас тот толкнулся в мучавшую его руку несмотря на то, что держал он крепко. И снова, и снова, раз за разом всё яростнее, явно причиняя себе новые страдания, но не в силах прекратить. Скуля, подвывая, едва не плача — но не останавливаясь.       Он усмехнулся, слегка ослабил хватку.       — Будешь дрочить, даже если я тебе яйца оторву?       Бесполезно — его уже не слышали. Он сдался, отпуская любовника, подставляя ладонь. Больше не испытывая — лаская. Лишь удерживал за галстук-поводок, слушая, как его любовник задыхается, сам же себя передушивая, ловит воздух сорванными всхлипами, имея игривую и жестокую руку, несущую одновременно наказание — и наслаждение.       Он невольно поморщился, прикусил губу, когда любовник вцепился в его плечи, зарычал, кончая. Останутся синяки — но и чёрт с ними. Ему нравились такие синяки. Нравилась тяжесть опавшего на него тела, нравилась сила стиснувших его рук. Нравилось слушать заполошно бьющееся, с трудом успокаивающееся сердце, сдавленное дыхание. Нравились следы удовольствия на его одежде и терпкий, хищный запах. Вообще-то ему в этом мужчине нравилось всё. Особенно то, насколько он был — его, насколько они принадлежали друг другу.       — Ты испортил мне костюм.       Его любовник-друг-муж хрипло рассмеялся.       — Объективно говоря я тебе всю жизнь испортил.       С ним было хорошо смеяться вместе. Он заглянул в проясняющиеся блестящие глаза.       — То самое слово. Третье.       Глаза засияли ярче, налились ответным светом.       — Да?..       — Да.