В этом августе

В воскресенье вечером, минут за сорок до конца смены, Чонгук не сдерживает судорожного и радостного выдоха, видя заходящего в кафе Мин Юнги. Его волосы мокрые от ливня, который идёт уже около получаса, вода стекает по короткой ветровке и лицу мужчины, капая на брюки. Тот обводит взглядом кафе и не спеша двигается к стойке. Чонгук отодвигает пустую корзинку на полку, поправляет приёмник для карт и слегка опирается пальцами на деревянную поверхность. Предполагает, о чём может пойти разговор, поэтому становится готовым почти сразу же. Но волнение захлёстывает с головой, как и робость. — Добрый вечер, — говорит он, держа взгляд на уровне чужой груди. Не может поднять выше, даже под угрозой быть отчитанным управляющим. — Вам нужно время для ознакомления с меню? — Нет, — отвечает господин Мин, потирая уголок выставленного прайса. — Пряный кофе и лаймовый пирог со сливками. — Сегодня действует сниженная цена на эклеры с масляным кремом, — торопливо говорит Чонгук, наклоняясь и украдкой смотря на управляющего, который стоит возле двери на кухню. Тот расслаблено кивает, продолжая смотреть. Пока ничего дурного не намечается, и Чонгук немного расслабляется. Ему становится особенно неловко от того, как Мин Юнги долго вчитывается в прайс, чуть щурясь, и, когда управляющий отходит к витрине с выпечкой, понижает голос до шёпота, двигаясь в сторону и закрывая собой кассовый аппарат. — Не беспокойтесь, они свежие. — Чонгук никогда не заверял посетителей о таком и не допускал мысли, что они могут подумать о выпечке с подозрением. И от тяжёлого взгляда естественно тушуется. Это раздражает. Но он быстро берёт себя в руки и, после недолгого ответного молчания, продолжает нейтрально и чуть громче: — Пряный кофе и лаймовый пирог со взбитыми сливками! Ваш заказ будет готов… — Добавьте эклеры с масляным кремом, — говорит Мин Юнги, доставая из кошелька карту и улыбаясь. Чонгук замечает в кошельке удостоверение и край паспорта. И при внезапной мысли о том, что перед ним стоит возможный полицейский, у Чонгука ускоряется биение сердца. — Пять штук. Упакуйте с собой. Чонгук успевает измять бока фартука, пока ждёт заказ, то и дело посматривает в конец небольшого зала. И после выдачи он идёт небыстро, крепко сжимая поднос и смотря на кафельный пол. Подойдя к столу, он аккуратно переставляет десертную тарелку и чашку на поверхность, переворачивает поднос и опускает руку. — Ваш заказ на вынос скоро будет готов. Я оповещу вас у стойки. — Спасибо, — мягко говорит Мин Юнги, поднимая на него взгляд, — Чонгук. Тот слабо кивает и собирается отойти, как можно быстрее отойти от стола, как мужчина дёргает рукой ему навстречу. Не хватает, даже не касается, но выглядит так, что Чонгук останавливается сам, озирается по сторонам. Но посетителям до них нет особого дела. Управляющего нет, а Чонгук не находит сил отойти. Его гложет любопытство и мысли о том, что же будет дальше. — Ты выглядел напуганным пару дней назад, в участке, — говорит Мин Юнги, опуская ложечку в чашку. — Сейчас с тобой всё хорошо? Это не вызвало у тебя проблем? Чонгук сжимает поднос, глубоко вдыхая, и спокойно отвечает, пожав плечами: — Всё хорошо. Я в порядке. — Отлично, — кивает тот. — Можем потом… Хм, — он качает головой на вопросительный чонов взгляд и тянется к тарелке. — Нет, ничего. Если всё нормально, тогда не буду отвлекать от работы. Но он продолжает отвлекать. Отвлекает, когда Чонгук зачищает стойку с пирожными, когда раскладывает баночки с посыпками на верхнюю полку, когда его всё же отчитывает управляющий за не слишком профессиональное поведение, робость и задержку за кассой. Чонгук привычно кланяется, обещая исправиться, и Джони добродушно усмехается, подходя ближе, растрёпывает его волосы, потирает плечо. — Не переживай, малыш, я сохраню тебе место. Чонгук жмурится на это слащавое обращение, чуть кивнув. Этот американец показался ему слишком добродушным ещё в первый день. Молодой, общительный, чувствовавший себя очень уверенным с посетителями-корейцами. Он не принижал юного Чонгука за неопытность и зажатость, не относился снисходительно, но частенько осыпал подобными прозвищами, трепал волосы, хвалил его пухлощёкость и покладистый характер. В общем, смущал до жути, но подросток не мог не признать то, что ему льстили подобные комплименты. Но сейчас он глубоко и смущённо вздыхает, улыбнувшись, и поворачивается в зал. И на мгновение, совсем на чуть-чуть, стёкшиеся по спине мурашки приводят в чувства: у Мин Юнги, смотрящего в его сторону, ладони сложены в замок, и на них устроен подбородок. Его взгляд, обращённый на управляющего, совершено непонятлив, но Чонгук различает крепко сжатые челюсти. А сам он не ест и не пьёт. Кажется, что чашка стоит на том же месте, куда её поставил Чонгук. И тот сжимает край фартука, а после дёргает головой и промаргивается, будто очнувшись. Это кафе косвенно и его тоже, поэтому постоянно чувствовать себя неловко и встревоженно в зале он не собирается. Не хочет привлекать внимание своими эмоциями, поэтому его губы вновь расходятся в улыбке при виде подошедших к стойке посетителей: молодой и стильно одетой девушке, которая придерживает под руку симпатичную пожилую женщину в светло-вишнёвой шапке. Только до конца смены его не отпускают смешанные чувства, поэтому он не может найти себе места, интуитивно выходит в зал, чтобы забрать посуду. Его коллега и главный официант, Минджу, совсем не против, наоборот — хвалит за старания перенять опыт, хвалит за любовь к работе. Только говорит он это с таким ехидным облегчением и радостью, а сам нетерпеливо пробирается к двери в конце коридора, в комнату персонала. Чонгуку и зло из-за этого, и даже как-то обидно, но он понимает, что без особого дела сидеть просто не может, а его желание научиться работать без помарок бьёт изнутри. А так можно хоть размяться, по возможности пообщаться с постоянными посетителями. Чонгук любит общаться, только в силу постоянно меняющегося характера и взглядов на жизнь, с людьми порой бывает не просто найти общий язык. Хосок, его самый любимый и понимающий друг, является большим исключением. Он хоть и младше его на год, но иногда бывает не прочь поучить жизни. Только всегда при этом называет хёном, что Чонгуку очень льстит. Даже смешно становится, когда низкий по сравнению с ним и довольно щуплый Хосок говорит в такие моменты серьёзным тоном. Но Чонгук всегда прислушивается, потому что очень ценит дорогих ему людей. И сейчас, подходя к последнему столику и сжимая влажные ладони, он готов открыть рот, сообщить об эклерах, стандартно поблагодарить за посещение, возможно, спросить о качестве выпечки. Всё как и всегда, только в этот раз Мин Юнги ловит его за руку, едва дотронувшейся до чашки. Неожиданно. И больновато, потому что его горячие крепкие пальцы проходятся по запястью будто с трением. Обжигают и будоражат. Чонгук вскидывает голову на него, хмурого, раздумывающего, который потирает большим пальцем его запястье, перед тем как ослабить хватку. — Спасибо за работу, — слегка прочистив горло, говорит Мин Юнги и медленно разжимает пальцы, будто опомнившись. Чонгук предполагает это по рассеянному взгляду, движениям. — Вкусно, как и всегда. — Я выдам вам эклеры, — кивает Чонгук, прижимая ладонь к боку от нервозности. В ушах нарастает гул, и жаркое чувство смущения лижет кожу. От этого начинает гореть лицо и сильнее увлажняться ладони. — У стойки… — Чонгук, — мягко перебивает тот, потирая висок и дёргая уголком губ. А после он вытаскивает кошелёк и опускает на столик две купюры: одну в тысячу вон, а другую — в пять. — Это тебе… М-м, — он отводит взгляд и ведёт плечами, придвигая деньги к застывшему Чонгуку, — чаевые. Видно, что ему не слишком комфортно и спокойно говорить об этом. — Но здесь много, — растерянно говорит Чонгук, отходя на полшага назад и сжимая руки перед собой. Бегает глазами по чистому полу, дожидаясь ответа. — Я… Это слишком много для чаевых в таком месте. — То, что ты не отказываешься, говорит о твоём спокойном отношении к этому. Это радует, — Мин Юнги коротко улыбается и ведёт плечами. — А такая сумма за хорошую работу — вполне нормальное поощрение. Я бы предложил это и в другом заведении, где бы ты работал. Я так понимаю, ты не учишься пока? Чонгук кивает: — Каникулы.  — Понимаю, как это может быть трудно и выматывающе, ведь сам подрабатывал, старался даже во время учёбы. Ты заслужил. И так думаю не только я один. В подобных заведениях Кореи оставлять чаевые не принято, и Чонгук, когда обедал с друзьями в небольших кафе, не раз видел неловкие моменты, когда каждый второй иностранец пытался вручить официанту одну-две купюры. А в этом европейском кафе с уклоном в пекарню, открытом около четырёх месяцев назад, такого запрета не было. В основном, потому что управление было иностранным. Чонгук это понял, когда увидел Минджу, с улыбкой складывающего деньги в карман фартука, едва отойдя от очередного столика. В это кафе ходило много иностранцев, изредка разбавляемые коренными жителями, и Чонгук постоянно ощущал тревогу, что и ему когда-нибудь предложат деньги. Он не знал, как отреагирует на это, будет ли это этичным и правильным, несмотря на то, что ему обо всём рассказали и оставили необходимый выбор. А сейчас всё, что он держал в голове, испаряется. Он смотрит, как мужчина поднимается с места, и разница в росте становится ощутимее. Чонгук не может чуть задрать голову, чтобы посмотреть в глаза, поэтому кивает, поклонившись. — Спасибо, — говорит уверенно и без дрожи. Неловкость удаётся подавить. — Пройдёмте к стойке за заказом. Он видит краем глаза, как Мин Юнги начинает застёгивать ветровку, одной рукой задвигая стул, и сжимает посуду покрепче. Интуитивно становится приятно при виде пустой тарелки и чашки. Обычно иностранцы частенько съедают всё, и хотя Чонгуку тяжело понять совершенно другую культуру, он пытается подстроиться и принять это, даже привык за всё время подработки. А корейцы совсем другие, родные и знакомые, которые могут оставить и половину блюда, едва распробовав, но Мин Юнги никогда не оставляет ни кусочка. Чонгук бережно укладывает завёрнутые эклеры в бумажный пакет, клеет фирменные наклейки на обе стороны и протягивает упаковку мужчине. — Чонгук, — зовёт тот, когда зажимает пакет между телом и рукой, — не нервничай так из-за денег. Если тебе некомфортно, можешь вернуть эт-… — Нет! — восклицает Чонгук, дёрнув подбородком. — Всё нормально, я приму их. Спасибо! Он видит усмешку, которая перетекает в мягкую улыбку. Мин Юнги взъерошивает свои волосы на затылке, а Чонгук от этого жеста стопорится, кусает губу. От него явно что-то ожидают, и это не может не волновать. — Я потрачу их правильно, — в итоге говорит он и сжимает край стойки. — Молодец, — усмехается мужчина. — Ну, до встречи. Хорошей работы. Чонгук кланяется, облизывая губу, а после украдкой смотрит на дверь и выходящего из кафе мужчину. Кажется, будто деньги в кармане жгут через фирменные брюки. А ещё они тёплые и пахнут приятным одеколоном. Чонгук не то чтобы к ним принюхивался, но когда остаётся в раздевалке один и садится на скамью, — ничего не хочется, кроме как рассматривать хрусткие волнующие купюры. Тогда-то то он и чувствует этот аромат и неосознанно тянется ближе. После переодевания Чонгук бережно складывает купюры в карман ветровки, застёгивает её до горла и поворачивается к слегка покосившемуся зеркалу. Оно довольно большое, позволяющее захватить обзор до пояса, и обычно Чонгук не так часто подходит к нему. Ему порой чуждо смотреть на самого себя после особой запары на подработке, красного и со влажной чёлкой, уставшими глазами. А сейчас вроде и настроение появляется, поэтому он останавливается перед зеркалом и рассматривает себя, уставшего, но счастливого. Завтра на работе выходной, у него планы с Хосоком, а перед глазами вспышкой мелькают воспоминания от разговора с мужчиной. Они и будоражащие и счастливые, а ещё капельку тревожные. Чонгук, если честно, не понимает, почему господин Мин общается с ним, интересуется его делами, если не изъявляет желание какого-либо знакомства. Ну да, они видятся периодически, всегда общаются при этом, и Мин Юнги часто делает комплименты его работе. Сегодня, например, дал деньги. Чаевые, если точнее. Обычные чаевые, которые могут получить сотрудники европейского кафе. А если за руку так останавливают… Всякое может случиться, и париться из-за этого нет особого смысла, ведь мужчина ничего такого не сказал и не сделал. Ну смотрит иногда так, что у Чонгука внутренности сворачиваются в ком напряжения и потеют ладони, улыбается ему, даже если до этого сидел хмурым и задумчивым. Чонгук понимает, что это не может не волновать, и все его тёплые чувства глохнут под натиском угнетения. Это тревожит и по дороге домой, и за ужином, и за мыслями о том, что через неделю придётся проститься с каникулами и выйти на учёбу. А там совсем некогда будет думать о его самом долгожданном посетителе, и связь с ним, возможно, оборвётся.