В этом августе

У Чонгука словно закладывает уши, а давление и лёгкий звон в голове становятся ощутимее. Тяжёлый ком в горле проглатывается не с первого раза, и подросток стискивает кулаки в карманах, замечая стоящих на противоположной стороне дороги, возле кустарников и забора, людей. Девушек и двоих парней, что стоят немного поодаль от первых. На них нет шапок, а их верхняя одежда расстёгнута, открывая вид на яркие наряды. У кого короткие юбки, у кого штаны буквально в облипку, подчёркивающие красоту ног. У девушек красивый и выразительный макияж, но простенькие причёски. Чонгук всё это успевает рассмотреть, пока спешит, буквально несётся прямо к ним. Он пару раз слышал об окраине этого района и о том, за чем приезжали сюда глубоким вечером, но этих молодых людей, явно продающих свои тела, Чонгук видит впервые. Накатывает и стыд, и неловкость, отчего приходится уткнуться взглядом в землю. Он слышит разноголосый смех, переговоры, украдкой бросает взгляд на двух девушек, стоящих ближе всех к выгнутому фонарю. Одна из них переминается с ноги на ногу, одёргивает пальто, и это выглядит так, будто ей холодно. Изо рта каждой из них вылетают клубочки пара при движении губ. Чонгук сжимает челюсти, останавливаясь и быстро оборачиваясь. «Мазда» тормозит возле угла, сбавляя скорость, но понимание того, что она движется в эту сторону, окунает подростка в полный хаос. Может, неизвестный водитель движется и вовсе не за ним, а, например, к этим красивым молодым людям. Рядом с которыми Чонгук буквально замирает, не зная, что делать. — Малыш, ты дорогу потерял? Звонкий и молодой голос притягивает всё внимание, и Чонгук ведёт головой, опустив руки по швам. Смотрит на девушку в бирюзовом однотонном платье, поверх которого накинуто бежевое пальто. У неё рыжие волосы, собранные в высокий хвост, броский макияж и завораживающая ухмылка. Она отлипает от фонаря, плавно идёт к Чонгуку. Тот видит на её запястьях несколько массивных браслетов, цветную татуировку на правой руке. — М-м? Что молчишь? — Нет, — отвечает парень, глубоко вдохнув и отступив на шаг. — Просто… — он мечется, чувствуя покалывание в ладонях и мурашки на затылке. Не может спокойно смотреть в красивые, обрамлённые густыми чёрными ресницами глаза, и от этого волнение ещё сильнее сжимает грудь. — Как мне попасть на остановку? — выпаливает он, сжимая рукав куртки. — Просто я здесь впервые... Он говорит, чтобы хоть как-то успокоить мечущееся от напряжения сердце. Может, просто себя накручивает, и никому от него ничего не надо. Особенно человеку в той красивой машине. Девушка останавливается рядом с ним и ахает, протягивая к нему руку. Браслеты мелодично звенят, и Чонгук залипает на них взглядом. У девушки тонкие пальцы, белая кожа и аккуратный нейтральный маникюр. — Какой ты симпатичный, — говорит она спокойным, непохожим на недавно раздражённый голос. — Школьник? — Студент, — робко врёт Чонгук, смущаясь от прикосновения прохладной ладони. — Поможете? Девушка треплет его по волосам, смеясь, а после разворачивает за плечо и указывает пальцем на расходящуюся дорогу вдалеке. — Повернёшь налево, пройдёшь мимо заколоченного здания и клумб, а там и будет остановка. Тебе на какой автобус? — Двести пятнадцатый, — тихо выдыхает Чонгук, принюхиваясь к приятному запаху духов. Запаху леденцов. — О, — девушка поправляет тонкие часы на своём запястье и кивает. — Тогда поторопись: он скоро подъедет. — Спасибо. Она напоследок снова растрёпывает его волосы, едва ощутимо гладит по плечу и подталкивает к дороге. А когда Чонгук, растерянный и сбитый с толку тормозит, усмехается, вновь дёргая к себе: — Или нет? Может, хочешь с нами погреться? Чонгук мотает головой, выпутываясь из хватки, вновь бросает скомканные слова благодарности и быстрым шагом устремляется вперёд. Слышит за спиной смех, а после негромкий автомобильный гудок. Чонгук быстро и неверяще оборачивается, не сбавляя шаг, и с облегчением выдыхает: это просто белый внедорожник, который выруливает из-за угла и подъезжает к первому фонарю. Он чувствует прилив неловкости, когда его недавняя собеседница, покачивая бёдрами и заправляя пряди волос за уши, направляется к машине, но в то же время и радость, что его подозрения оказались напрасными. Он не видит «Мазду», не видит больше угрозы, поэтому более уверенно прибавляет шаг и заворачивает за угол, выходя на тротуар длинной улицы. Очень хочется домой, смыть и забыть этот напряжный вечер. Может, ещё немного поразмышлять о встрече с господином Мином. О том, как теперь смотреть ему в глаза и общаться, и будет ли это так же просто, как раньше. Только подростку не удаётся вновь окунуться в свои переживания, потому что позади, особенно в правом ухе, слышится шум колёс. Мимо проносится белый внедорожник, оставляя после себя запах бензина и скрип колёс. А после у Чонгука в горле вновь знакомо стягивает, и он едва не спотыкается о выступ на асфальте. Следом за внедорожником выезжает и «Мазда», она едет медленно, перестраиваясь на правую полосу, ближе к тротуару. Ближе к Чонгуку. Он сглатывает, ускоряя шаг, и чувствует холодную дрожь от короткого гудка. А после ещё одного. Сигналят определённо ему, и пристраиваются ближе тоже из-за него. И никаких нейтральных причин, почему его преследуют, у Чона нет. Только одна, страшная, настолько жуткая, что подросток не знает, куда деться и что делать. Чонгук судорожно осматривается по сторонам, в поисках чего-нибудь, что могло бы ему помочь. Помочь справиться с тем, что его может ожидать. Но ни людей, ни машин, ни животных. Будто улица вымерла, а вместе с ней и надежда. А впереди сереет заколоченное здание. От него пройти не так много, а там уже и остановка, и возможные люди. Только Чонгук уже не может выдержать напряжения, и, когда в очередной раз раздаются гудок и скрипящий звук опускаемого стекла, дёргает головой, раздражённо выдыхая: — Я не торгую собой! Он говорит достаточно громко, чтобы быть услышанным, наверное, даже с противоположной стороны дороги. Отсутствие музыки в салоне не препятствуют этому, но он слышит голоса, смех и шорохи, доносящиеся из машины. — Пожалуйста, отстаньте! Собственный голос теперь кажется глухим и странным, а ещё дрожащим. И от порывов ветра, которые на открытой части особенно сильные, и от страха за свою жизнь. Он понимает, что находится на грани взрыва, даже на грани уговоров, чтобы его не трогали и проехали мимо, но не сбавляет шаг, даже когда шум двигателя прекращается, даже когда Чонгук слышится щелчок открываемой двери. Но непроизвольно оступается, сжимая кулаки, когда хриплый и взволнованный голос останавливает: — Не бойся, это я. Не бойся, Чонгук. Он резко оборачивается, видя знакомое лицо. Мин Юнги, наполовину вылезший из машины, осматривает его внимательно и медленно открывает дверь пошире. Он в верхней одежде, которая расстёгнута у груди. Чонгук понимает, видит и слышит, что в салоне есть кто-то ещё, и, судя по невнятному смеху, кто-то определённо пьяный. А мужчина пьяным не выглядит. Он не шатается, его мимика не искажена, но, когда он выпрямляется, прикрывая дверь, Чонгук всё равно отходит назад. Ногой чувствует каменную ограду тротуара. — Но ч-что вам нужно? — спрашивает он после нескольких глубоких вдохов. — Почему вы едете за мной? — Я выезжал на эту дорогу, которая до самого центра, — мужчина качает головой. — А после заметил тебя за углом. — А-а… — Чонгук, пытаясь успокоить себя, скрещивает руки на груди. Успокаивает это слабо. — Вы что-то хотели? Это кажется нереальностью, абсурдом, совсем не смешным совпадением. Господин Мин отворачивается к машине, наклоняется в салон, и Чонгук глотает вязкий ком, смотря на тетрадь в его вскоре показавшейся руке. Свою тетрадь, изрисованную и яркую, которая в руках мужчины смотрится как-то нелепо. Точнее, смотрелась бы нелепо, если бы у Чонгука в голове не заработали шестерёнки. — Мы забыли её на столе, — выдыхает он. Это звучит и как оправдание, и как неверие. — Да, я нашёл её на вашем месте. Хотел забрать и отдать тебе при следующей встрече, а сейчас подвернулся удобный случай. Она ведь твоя? — Д-да. Мужчина выдыхает, будто с облегчением, поворачивает тетрадь боком к Чонгуку, а тот вслушивается в ставший более тёплым голос. Начинает понимать, что ему нужно вернуть тетрадь. Он так легко забыл её, и теперь накатывает осознание, насколько он был рассеянным в баре. Поэтому смотрит в глаза мужчины, слегка сдвигаясь. Тот выглядит расслабленным, только прямая спина и твёрдая стойка выдают в нём знакомую и привычную Чонгуку собранность. Он на пробу делает несколько шагов вперёд, и Мин Юнги, вскинув голову и потерев висок, выдыхает, отходя от машины. Чонгук протягивает чуть дрожащую руку, остановившись, смотрит на серые ботинки мужчины, на которых местами темнеет грязь. Едва господин Мин протягивает тетрадь — Чонгук молниеносно забирает её, прижимает к животу, кивая: — Спасибо. Мужчина ничего не отвечает, только потягивает вторую руку вперёд, слегка дёргает капюшон Чонгука. Подросток слышит шорох, а после чувствует, как к голой шее прижимается прохладный материал и мех. Из салона раздаётся особенно громкий смешок, а следом тяжёлый выдох и оклик Мин Юнги. — Не замёрз? — тихо спрашивает тот, не обращая внимания на голос, трогает Чонгука за рукав, и тот качает головой, сглотнув. Рвануть сейчас кажется плохой идей, не вежливой и слишком импульсивной. Ведь ему помогли, а Чонгук по-прежнему испытывает к этому взрослому совершенно очевидное, горячее и распирающее изнутри чувство. Даже когда Мин Юнги поглаживает его озябшие пальцы, Чонгук не пытается вырваться, только сжимается сильнее, кусая губу. — Я не собираюсь ничего спрашивать. Не бойся, всё хорошо. Тебе домой нужно? Я могу, — продолжает мужчина, отпустив руку и постучав пальцами по карману своей куртки, — могу отвезти тебя, куда скажешь. Тебе нужно в центр? Чонгук слабо кивает на последние слова, и во рту сухо стягивает, а кончики пальцев будто медленно холодеют. По-другому он не может описать состояние, когда хватка на тетради внезапно слабнет, и мягкий материал почти не чувствуется кожей. — Вы же выпили, — тихо говорит он. — Нет, я не пил. Мне нужно отвезти приятеля домой, поэтому пришлось пожертвовать своими планами, — усмехается Мин Юнги, пряча руки в карманы брюк. — Вечер выдался не таким расслабленным, как ожидалось, и некоторые коллеги уже разошлись. А некоторые… Сам видишь. — Кажется, вы просидели не так долго, чтобы уже уходить, — снова пытается Чонгук, желая, донести то, из-за чего у него разъедает в груди. — Мы были наверху около получаса, а после спустились за едой. Тогда я и увидел тебя, — в его голосе слышно спокойствие, а у Чонгука сердце заходится скачем ещё сильнее. Он пропускает половину слов, не двигаясь с места и сильнее сжимая пальцы. — Я уже собирался домой, а твой уход дал окончательный повод подняться. Я не пил, Чонгук. Он слегка наклоняется, сгибая колени, чтобы быть на одном уровне с подростком. Очень близко, чтобы Чонгук почувствовал слабый запах одеколона и опроверг мысль об алкоголе. От вида лёгкой щетины, расслабленного взгляда, выпирающей вены на шее, слабость перетекает в ноги, тяжелит и сбивает решительный настрой. Жар лижет кожу лица, в животе закручивается приятный узел. Чонгук чувствует, что у него подрагивают губы, и переводит взгляд на машину, чуть жмурится от света фар. — Ты поедешь со мной? — почти шёпотом спрашивает Мин Юнги, касаясь его напряжённого кулака. — Отвезу, куда скажешь. Чонгук хочет показать, что доверяет и не боится, что не считает взрослого каким-то преступником, хочет, чтобы он почувствовал его всё ещё невысказанные чувства. Но в то же время здравый смысл, который сейчас заработал вовсю, не позволяет обмякнуть окончательно. Чонгук не знает, что его может ожидать в салоне и куда его могут отвезти, что может случиться, несмотря на то, что симпатия к этому взрослому давно переросла в трепетное и жаркое чувство влюблённости. В нём борются чувства и разум, и от этого накатывает почти что отчаяние. Чонгуку боязно. Тихий голос Мин Юнги кажется взволнованным, осторожным, и сам он тоже излучает тревогу. Его руки не пытаются схватить и удержать, напугать. Не пытаются сделать вообще что-либо. И Чонгуку это вселяет уверенность, подуспокаивает, поэтому он сглатывает и разлепляет пересохшие губы, решившись: — Нет, извините. Я подожду автобус. Он скоро подъедет. Мин Юнги не двигается первые секунды, а после кивает и выпрямляется. Он выглядит немного растерянным, но улыбается и трёт затылок. В его глазах Чонгук видит сомнения, а в движениях — нетерпение. Молчание не может не нервировать, но Чонгук просто не знает, что сказать, и нужно ли ещё что-то говорить. И неосознанно, с тяжестью, неверием и опасением прикидывает, сможет ли дать нужный отпор в случае чего и не позволить схватить и затолкать себя в тонированную «Мазду», так понравившуюся Хосоку. Очевидно, что силы совсем не равны, а сегодня Чонгуку никак не хотелось попадать в такую сложную ситуацию. Никогда не хотелось видеть в лице этого человека угрозу. От всех этих панических мыслей становится особенно больно, странно, и Чонгук сглатывает, встряхиваясь и снова поднимая взгляд на господина Мина. — Тогда, пожалуйста, успей добраться до наступления темноты, в безопасности, — наконец говорит тот, медленно застёгивая куртку. — Хорошо. — Доброй ночи. — Доброй. Чонгук смотрит на то, как дверь захлопывается, как через стёкла смутно различаются силуэты. Мотор после небольшой заминки глухо раздаётся в ушах, а после машина не слишком плавно срывается с места. Чонгук едва не переходит на бег и вскоре едва не роняет тетрадь на землю: в последний момент и на ощупь успевает схватить её за обложку. А на остановке не может найти себе места, чувствуя смутное спокойствие рядом с женщиной и хмурым аджосси. Не может найти себе места в заполненном автобусе, жмётся к стеклу и следит за накрапывающим дождиком. И в родной квартире не может успокоиться. Мама встречает его на пороге, запыхавшегося, промокшего, стоящего на ослабших ногах. Чонгук дрожащими пальцами развязывает шнурки и медленно поднимает голову, встречаясь с обеспокоенным взглядом. — Чонгук, почему ты в таком виде? Ты бежал? У Хосока что-то случилось? Он смотрит на маму, которой безумно идёт вязанный свитер, на её замотанную в полотенце голову, красивое лицо без макияжа. Он разжимает пальцы, выпрямляется и делает шаг вперёд, смотря на изменяющуюся мимику. В груди давит, жжёт, и плохо понятно, от чего конкретно: от радости или неловкости. Потому что в нём прямо сейчас смешиваются оба этих чувства, с разными оттенками. — Чон Чонгук, ты ответишь на мои вопросы? — мама хмурится, но её взгляд становится ещё более взволнованным, а движения рассеянными, когда она обнимает прижавшегося к ней Чонгука в ответ. — Н-ну ты чего? Он вдыхает запах яблок, поглаживает худую талию и крепко жмурится, медленно отстраняясь. А когда открывает глаза — в его мышцах больше нет напряжения и скованности. Только усталость, вина и щемящее в груди чувство стыда. — Мам, — говорит он, сжимая её запястья и чувствуя, как в веках начинает припекать, — я не планировал сидеть у Хосока. Я был в баре. Прости, что обманул.