Как собаке кость

Райнер заносит воображаемое перо и прикидывает, какой это день по счету на дьявольском острове. И кому он пишет? Допустим, отчетность. Да, хороший воин — это не только безупречная победа, но и безукоризненные отчеты начальству. И не матери же писать, в самом деле. Утром их будили рано, еще птицы не начинали петь, и после заправки гоняли по тренировочному полю. Затем был перерыв - слишком долгий, но даже за сорок минут многие курсанты не успевали отдохнуть и поесть, тем упрощая конечный отбор. Тренировки с УПМ, нелюбимое, с его-то габаритами это выглядит как бултыханье теленка в воздухе. Но ничего такого, что может стать сложнее пройденных тренировок для истинных воинов. Иногда проходят тренировки в рукопашном бою, видимо, чтобы учить подавлять мятежи внутри стен. Райнеру, Энни и Бертольду повезло, что вместе с ними обучаются талантливые чертята, такие как Микаса. Это помогает успешной интеграции в не-общество не-людей. Интеграция, ставит точку, и несуществующий отчет рвется на мелкие кусочки, тут же исчезнувшие в траве под ногами. Какая глупость все это. Они затерялись среди безнадежного сброда, малолетних тощих засранцев, которые мечтали лишь о том, как бы потеплей пристроить задницу в своих уютных стенах. Дьяволята, чтоб их, с глазами червоточинками-буравчиками, обращенными к тебе, грязные, крикливые, не знающие своих грехов и ни черта не представляющие, что за ад их ждет за стенами. Были, конечно, и заставшие разрушение стены, и с ними пришлось особенно постараться для сближения. Райнеру тошно, аж приторная и сытная, какой никогда не было в их родных казармах, каша кажется омерзительной. Именно он, главный, замена Марселю, был самым общительным и дружелюбным из троицы. Этакий старший братец, этакий “свой большой парень”, который и поможет, и подскажет, и в общем то Райнер сам бы себя, такого хорошего парня,

Сдал первым. ***

Несмотря на в общем-то терпимые условия выживания среди безбожников, было одно но - в бараках для курсантов не было никакой возможности уединиться. Душевые были общими, а в туалете невозможно было долго находиться, очевидно, из-за запаха. Сейчас Райнеру было уже почти шестнадцать лет, и его половозрелый организм требовал своего. Ну, или хотя бы периодической разрядки. В общем, поэтому Райнер однажды и влип в столь очевидно-неприглядную ситуацию с одним таким курсантом, и, как назло, самым ярким-горластым-несдержанным. Который увидел его, ага. С членом в руке, да и чуть ли не согнутым надвое в мыслях о том, как он трахает толстозадую марлийку. Стоило поговорить с пацаном, пока тот не подумал лишнего - Райнер слишком, слишком часто об этом думает - или пока в его затылке не появилось два лишних отверстия от прожигающего взгляда. - Так ты что, никогда не передергивал? Эрен тут же вспыхивает, как спичка, и осыпает его ругательствами, каких только нахватался на улицах, и смущенно ерзает на земле, растирая щеки. Быстро распаляется и так же быстро успокаивается. Или нет - потасовки с Жаном почти каждый ужин говорят об обратном. Они сидят на теплой сухой земле, в воздухе витает запах древесины, картошки и пыли. Солнце падает за далекое очертание стены на горизонте, где проглатывается бестолковыми титанами. Тихо и спокойно. Тело Райнера наливается сытостью и леностью, это удивительно приятно, оказывается - не надрываться и не спешить. - Я был еще мелочью, когда... разрушили стену, - говорит Йегер, его незадачливый собеседник. Поваляли друг друга по земле в попытках отточить технику, а теперь чумазые сидят, - и было не до... всякого. Да знаю я, что это да как. Все это делают. Райнер ухмыляется, внутренне глумясь над донельзя смущенным пацаном. Ну вот и чем он занимается сейчас? Как это поможет ему в сближении с коллективом - разговор о дрочке с самым мелким, горластым и слабым из них? - Не смей лыбиться так, не то я заеду тебе по роже, - хмуро говорит Эрен. Он был симпатичным, чего отрицать. И почему-то тянул к себе, как к роковому огню, который обязательно обожжет до костей протянутую руку. Эрен бросался злыми речами и бравадами, ему было некуда возвращаться и нечего защищать, а Армин и Микаса, скорей, оберегали его от мира, чем он их. Райнер предполагал, что Эрен сдохнет в первой же серьезной вылазке. Он чесал лодыжку, бормотал что-то под нос, и стрелял в Райнера из-под пушистых бровей с непонятным выражением. - И ты, Эрен, не пялься на меня. Разобрались с тем моментом и хватит, знаешь, обсуждать вообще не надо было, и вообще - мужик с мужиком это... Райнеру десять, и армейский комбинезон делает его похожим на неуклюжего кабачка на пухлых ногах. Мать не целует его на прощание, лишь придирчиво поправляет срамную повязку на плече. Он пробегает площадь в их гетто, с болью выдыхая холодный осенний воздух, пропитанный гнилью листьев и утренней сыростью. Редкие соседи спешат по своим делам, женщины прячутся в платки - нельзя, чтобы солнце касалось грешной головы рожавшей эльдийки. Браун останавливается, чтобы ненадолго перевести дух, и вдруг поднимает глаза. Над его головой, слегка покачиваясь, висят - две пары армейских сапог. Предатели родины? Дезертиры? Показательно, значит, что-то страшное. Заслуженное. Шу, а ну беги, нечего тебе на грязь пялиться! Они опорочили страну, опорочили доверие к себе Марли, и как скоты, сдохли, высунув изрезанные языки. Райнер тогда какое-то время не мог взять в толк, почему это так плохо. Если эльдийка рожает дитя - это еще один дьявол, еще один грешник в мире. Если эльдийцы предпочитают уберечь мир от больших порождений своих, то их тоже наказывают. Эрен сидит на земле, чешет запястье с щепоткой родинок, сгоняет муравья, заползшего на голень, и не подозревает ни о чем. - Райнер, ну ты и далекий, - смеется он, чуть оттопыривая верхнюю губу и показывая ряд белых зубов, - у нас от жизни и так непойми сколько осталось, сами на это идем, в армию. Тут не до правил гражданских... И доверительно наклоняется ближе. Он вот-вот обожжет так, что не восстановишься, будь ты хоть трижды Бронированным. Этой ночью тело Райнера вновь наливается свинцом, неисполненным желанием, и он, кусая подушку, зажмуривает глаза до боли. Снаружи сейчас слишком холодно, а сознание услужливо подбрасывает образы сочных девок, как на подбор. Райнер раздраженно выдыхает, ну же, представь как ты вместо подушки прикусываешь их нежную сладкую кожу, как сжимаешь, как они держат тебя своими узкими руками с редкими точками-родинками, говорил, отец был врачом, и как он не любит свои руки, так хорошо годящиеся для тонкой работы и не такие эффективные в бою. Как зубы белы по сравнению с загоревшей кожей, и глаза полуприкрыты, восторженно смотрят снизу вверх, а может быть, даже свысока, торжествуя, и они такие

изумрудные, словно вобрали в себя всю жизнь и ярость и энергию этого несчастного мира.

Райнер всхлипывает и кончает в ладонь. Неумолимо наступает утро, и привычная рутина в училище, обмен облачками горячего пара изо рта на пробежке. Их ставят в пару на тренировке в рукопашном, у Эрена нетерпеливо дергаются уголки губ и он, видимо, действительно самонадеянный болван. Стараясь игнорировать убийственные взгляды Микасы, Райнер быстро этого дьяволенка обездвиживает, ловя в захват и стискивая голову между грудью и предплечьями. - Не рыпайся, а то шею сверну. - Ах ты гад разожравшийся... Эрен обычно горланит и вырывается, но сейчас что-то замер, и все вокруг них, кажется, замерло, и только дышат они оба тяжело, и Браун не может оторвать глаз от чужих красных ушей.

***

Уже почти лето. Потные спины, тяжелый нагретый воздух, жужжание мух и пчел над головой и сытость. Сытость этой полнокровной жизни, отбитой у уродов за стеной жизни, наполняла конечности незримой силой. Сейчас к этому, конечно, подмешался конский запашок, но это лишь временные издержки. - Это намного лучше подвала, знаешь. Весь нос облез от запаха мокрых тряпок, —говорит Эрен, закидывая тощую лодыжку на бедро. Колючее сено местами неприятно впивается в голую кожу, но Райнер этого не замечает. Он весь - в изумруде, в отражении расширенного от довольства зрачка. Они улучили немного времени, сбежав из казарм под предлогом внеплановой тренировки перед ужином. - Я хотел спросить, Райнер, - Йегер неуклюже приподнимается и залезает на чужие бедра, широкие и крепкие, своей дурной пухлой задницей, с дурной родинкой над левой ягодицей, в ямочке на пояснице, - тебе нормально? - Рядом с конями? Не особо. - Не играй дурака, Браун. Я про титана. Ты это так спокойно воспринял, я... - Эрен осекается и выдвигает нижнюю челюсть в смешном жесте, - я немного нервничал из-за этого. Мне чертовски повезло со всеми вами, ребята. Райнеру Брауну семнадцать, он родом из выжженной горной деревушки, он просто немного сильный солдат спецотряда, и сердце его бьется встрепенувшейся на рассвете птицей. Райнеру Брауну кажется, что он еще молод, еще юн и может быть влюбленным. И ведь надо же было выбрать, в кого. Выжил, выкарабкался, ты бы и правда помер в первой вылазке без этой неожиданной способности. И что теперь с ним делать? Забрать с собой вместе с Основателем? А Основателя не видать... неизвестно, насколько они тут застряли. - Ты все тот же горластый и несносный Эрен. Мне нормально, ведь я тебя знаю. У того краснеют щеки, липнет челка к мокрому лбу, и пальцы с обкусанными ногтями трогают чувствительную кожу внизу живота. Приятно. Погодите, а кто такой Основатель? Эрен кусает губы, подбирая слова, и не сразу замечает, как резко побледнел его незадачливый партнер. - Слушай, Райнер, а давай перед вылазкой нормально потрах... эй, ты чего побелел, словно призрака увидел?

***

Нет обещания честней, чем то, что закреплено пролитой кровью. И когда милая-прелестная Криста выкрикивает свое настоящее имя, Райнер внезапно сразу все понимает и вспоминает, зачем он и Берт с Энни тут. Остальное перестает иметь значение, как любые прошлые препятствия на пути к цели. Ему совсем не больно, ему не страшно и не обидно быть убийцей и чудовищем в глазах зеленоглазых дьяволов. Он все переживет, его броня достаточно крепка. Гул в голове и спутанность сознания можно списать на простую усталость, что легко снять дома. Пора возвращаться домой. Повышение само к нему на остров не придет.