обнаженные ключицы

      Он стоит в ванной напротив зеркала и уже минут семь изучает себя взглядом досконально. Разумовский сказал, что заедет за ним в восемь, и они вместе отправятся в «Золотой Дракон», времени всего без пятнадцати, но Гром уже готов. И, может, от скуки он разглядывает себя так долго.       Приличный, довольно изящный и красивый — и наверняка очень дорогой — костюм сидит на Игоре на удивление хорошо, как влитой. И с одной стороны ему интересно знать, сколько этот костюм стоит, а с другой понимает, что ему такие цифры слышать лучше не нужно. Обещает себе, что отходит в нем один вечер, а затем вернет Разумовскому, и тот пусть делает с ним все, что хочет. Поэтому старается аккуратно, лишний раз не двигаться.       Но помимо костюма еще зачесывает назад волосы, чистит зубы второй раз за последние сорок минут, даже находит одеколон — вроде, не слишком резкий — и пару раз распыляет на рубашку. Туфли чистые и складок на одежде нет, и ему вроде нравится то, что он видит в зеркале. Не хочется ударить в грязь лицом.       Не хочется ударить в грязь лицом рядом с Разумовским. Они поедут вместе, в одной машине и вместе выйдут рядом с этим чертовым «Золотым Драконом», а значит, на них все будут смотреть, все эти богачи и мажоры, девицы в золотых лоскутных платьях и сварливые, полумертвые миллиардеры подобно самому владельцу этого казино, который еще год-два и явно отойдет в мир иной. Но Игорь о нем не думает сейчас. Он вообще ни о чем не думает.       Звонок домофона, звучащий необычно громко в размеренной тишине, заставляет вздрогнуть. Гром щелкает по выключателю в ванной, кидает лишь беглый взгляд на черно-белое окошечко и скользит в дверном проеме. Рядом Разумовский, и он ничем не отличается от того, каким Игорь видел его парой часов назад — либо всегда выглядит довольно презентабельно, либо просто устал на каждый светский вечер выбирать себе по костюму. Игорь думает, что ему бы это надоело тоже.       Они здороваются кратко, не разговаривают совсем, Гром быстро запирает квартиру, и они спускаются к выходу и садятся в машину. Все это кажется до жути необычным, будто неправильным, Игорь думает, что он делает что-то не так. Но он точно понимает, что ввязался уже во что-то странное, во что-то, где есть Разумовский, а пути назад нет, и все, что остается — ловить и цепляться взглядом за летящие в окнах огни.       Так же двадцатью минутами позже их ловят вспышки камер, ослепляющие глаза, и если Сергею это просто неприятно из раза в раз, то Гром жертвует своим рабочим местом, появляясь на подобном вечере под прикрытием, да еще и имея под боком самого Сергея Разумовского. Нельзя, нельзя проколоться на простом. Поэтому Игорь жмурится, идет почти наугад, прикрывая лицо руками.       Они решаются разойтись — так эффективней, а в случае чего, то пересечься в баре, и всех этот вариант устраивает. Разумовский на втором этаже слоняется от одного гостя к другому, тянет по бокалу, разговаривает вяло и недолго, и Игорь, наблюдающий за ним с первого этажа чуть задрав голову, понимает, что Сергею с ними не интересно.       Бармен смотрит искоса, и чтобы его не смущать, Игорь перехватывает официанта с подносом бокалов и берет один с чем-то ярким и блестящим, не пьет, просто держит, просто для картинки, но когда поднимает голову, возвращая взгляд на второй этаж, то Разумовского там уже не застает. Будто бы паника расщепляет грудную клетку, но Гром старается это чувство быстро загасить, срывается с места, наверное, слишком нервно и по лестнице, уложенной золотым конфетти, поднимается на этаж выше.       Музыка льется слишком пафосная, но под стать этому месту, и Гром медленно бродит между комнат, чтобы не выглядеть нервным и не быть вышвырнутым охранниками. Но взглядом — беглым и серьезным — скользит по комнатам и залам, по темным коридорам и меж покерных столов. Разумовский куда-то запропастился, и Игорь уже оставляет попытки его найти, просто убеждаясь, бороздя толпу, что пока из всех присутствующих никто не планирует массового убийства или теракта.       Яркой и рыжей макушкой светит Разумовский в паре шагов, но большее внимание к ним привлекает владелец казино, яростно требующий охрану. Сергей в свою очередь стоит неподвижно и явно доволен собой, — губы в самодовольной улыбке, и Грому даже становится интересно, что вызвало такую реакцию. Он уже делает шаг к ним, но резкий грохот, перекрывающий даже поток нескончаемой музыки, слышится слишком ясно и останавливает. С этажа выше на стеклянный стол падает бритоголовый охранник. Как и просили.       Гром пытается перехватить Разумовского, но поток толпы несет его вниз по лестнице, но позже вновь сталкивает их где-то в середине зала, и они прижаты плечом друг к другу, и оба понимают, что сейчас произойдет. Глаза горят у обоих, но совершенно разными огнями. Вечер только начинается.       Это оказывается не он. Лишь подражатели. Чертовы подражатели.       Взглядом Гром обводит помещение по периметру — охранники в каждом углу и на каждом метре, и, если получится, то может даже обойтись без полиции, что Игорю явно на руку. Нельзя, чтобы его здесь вдруг застали. Нельзя.       Он тянет Разумовского за локоть, толкает к барной стойке, заставляя пригнуться, чтобы все телодвижения не выглядели резкими, тот слушается. За стойкой — пара певиц, тоже прячутся, и Гром лишь встречает поочередно каждый из их встревоженных взглядов, хочет, чтобы они поняли, что он не опасен. Секунда и глазами вновь к Разумовскому.       — Сиди здесь пока. Позвони водителю, пусть мчит к казино, а потом аккуратно проберешься к выходу, — командует майор, Сергей кивает, старясь запомнить и впитать. — Отсюда выход на кухню, а там уже через черный вход, и окажешься на улице, с задней стороны. Пусть водитель едет туда. А потом домой. Поезжай домой.       — Но… Игорь, — у Разумовского голос дрожит. У Грома голос жесткий, металлический. Сережа дрожит сам не меньше, Игорю не привыкать. — Нужно вызвать полицию, чтобы, чтобы… Полицию…       — Никакой полиции, — еще более холодно. И тот ничего не успевает ответить — Игорь пропадает из поля зрения внезапно, теряется меж толпы, сливается и исчезает.       Гром видит мельтешащую перед глазами ярко-розовую макушку, и думает о том, что где-то уже видел эту журналистку, но времени вспоминать, где именно, нет. Девушку окружают трое мужчин в масках, в черных кожаных куртках с нелепо намалеванными на спине очертаниями Чумного Доктора. Двое держат ее за руки, совершенно блокируют какие-либо движения, другой лезет рукой под платье, и Гром в несколько секунд преодолевает расстояние в десяток ступень и оказывается рядом.       Изначально бьет третьего, хороший удар в грудную клетку, и тот складывается пополам, задыхаясь, два других ловят секундную неожиданность, что позволяет журналистке выбраться из цепкой хватки. Сумкой успевает ударить по лицу одного из них, так, что пластиковая маска съезжает и дает трещину, затем льнет за спину Игоря, и следующий удар Гром уже принимает на себя, кивает девушке, чтобы та бежала.       Пиджак сковывает движения, лестница узкая и скользит, и майор не замечает, как снизу подоспевают еще двое в кожанках и с битами, в итоге он оказывается окруженным с обеих сторон. По неосторожности принимает один из ударов, и губа начинает кровоточить, но в то же время успевает перекинуть через перила одного из мужчин, и тот падает вниз с грохотом с высоты пары метров.       Чувствует, как ему пытаются скрутить руки, он вырывается из цепкой хватки трех пар рук первый раз, второй, но на третий его уже печатают в перила, руки держат крепко, а спереди замахиваются ломом, и приходит ощущение, будто это конец.       Центральные двери распахиваются резким рывком от синхронных толчков по ту сторону, и в вестибюль вваливается с два десятка людей в форме. Пользуясь замешательством, Гром пинает парня, стоящего перед ним с ломом, в лицо, маска слетает, нос начинает кровоточить, и Игорь моментально узнает в испуганном лице Лешу.       Времени не остается ни на что — преступники сбегают, и Гром, потерявший опору, почти падает, потому что тело ноет и болит от ударов, но он вовремя хватается за перила. С высоты почти первого этажа видит, как в здание входит Стрелков со своим помощником, и понимает, что хорошим это явно не закончится.       Полиция работает оперативно. На золотом паркете лицом вниз оказываются и богачи, и преступники, будто бы равные. Стрелков обходит этаж, смотрит свысока, словно на свое собственное творение, женщины жмутся по углам, полиция маячит везде и повсюду, как муравьи в муравейнике, яркими крапинками по золотому полу. Гром смотрит по сторонам тоже, но не как Стрелков — смотрит, чтобы найти знакомое, и выдыхает с легкостью, когда не находит. Леша, будь он трижды проклят, успевает сбежать, розововолосая журналистка тоже, вроде как, Разумовского нигде не видно. Успели все, кроме самого Игоря.       Стрелков находит его сам среди всех и вся. Гром, правда, не знает, к чему может все это привести, но нутром чувствует разруху и желчь. Усмехается.       — Ну что? — заговаривает первым и почему-то слишком бодро. — Как у нас идут дела?       — У нас в порядке, — ядовито выплевывает Стрелков. — А вот как пойдут Ваши дела — это спорно.       Они оказываются в полиции, в кабинете Прокопенко, когда время подходит к двенадцати ночи. Игорь хмурится от громких криков Стрелкова, потому что голова и без него болит и раскалывается, под ребрами ноют синяки и расплываются гематомами удары кулаков. Рубашка — дорогая, вся в крови, расстегнута на несколько верхних пуговиц, рукава закатаны до локтей, и Гром зябнет.       Весь отдел по ту сторон двери — статуи, никто не движется, не ходит. Не дышит. И только один Стрелков кричит так, что его крик сотрясает воздух, заполняет все здание. Даже Прокопенко молчит, они с Игорем лишь переглядываются ежеминутно.       У Стрелкова в руках — папка. Толстая папка с рядом причин, почему Грома стоит выпереть из полиции, уволить, послать к чертовой матери. Он машет ей так, что Игорю становится даже не по себе, и каждый раз, в каждый такой взмах ему кажется, что все документы сейчас взлетят в воздух, покружат и уложат пол кабинета снежным ковром. Но они крепко-накрепко в папке, даже когда та с глухим ударом падает на рабочий стол Прокопенко.       — Значит так: либо Вы его сейчас увольняете, — не говорит, почти рычит. — Либо эта папка идет начальству. А что будет дальше, думаю, уточнять не нужно.       Гром спокойный, потому что знал, потому что понимал и ждал. Он смотрит на Прокопенко, и тот полностью теряется, и Игорь понимает, что вновь нужно брать все в свои руки. Шарит в выдвижном ящике у Прокопенко, находит заявление об увольнении примерно недельной давности — изменяет только дату на сегодняшнее число.       — Игорь, — завороженно и удивленно звучит голос мужчины, но Гром не дает договорить, мотает головой и протягивает ручку.       — Да все нормально будет, — старается успокаивающе, но выходит как всегда. Иногда он, правда, представлял, как его выгоняют из полиции — повода и причин для подобных мыслей было много, но почему-то никогда он не думал, что это случится так.       Он видит несколько десятков глаз, уставленные на него с удивлением, и почему-то будто бы даже грустно становится, что они всего не знают, что он уходит так просто и прозаично. Но сил нет, чтобы объясняться перед кем-то, по правде, сил нет вообще ни на что. Гром лишь горько улыбается, не оголяя зубов, разводит в сторону руки, мол, вот так вот получилось, и крепче сжимает пиджак.       Проходит вдоль столов, там — снова ставки, и взгляд сам цепляется за Цветкова, который выиграл впервые за два года, но почему-то вовсе не рад. Грому его жаль, хороший же парень. Он выходит из отдела, слышит, как за ним закрываются тяжелые двери, и это слегка отрезвляет.       Хочется только знать — как? Как и почему полиция прибыла в казино, откуда они вообще узнали, что там происходит нападение. Кто им позвонил? И Игорь даже думает вернуться и спросить об этом в диспетчерской, но не хочется, не сейчас. Позже.       Он бредет по ночному Петербургу, цепляя взгляды немногих, редких прохожих к себе. В дорогом костюме, грязной рубашке и стоптанных туфлях, весь в синяках и с разбитой губой, его качает ветром, обносит мелким дождем. Ночь кажется беспокойной, и он чувствует, что казино — это не конец, а, может, лишь только старт, что-то настоящее только впереди.       Гром останавливается у ларька по привычке, его приветствует пес жадным облизыванием пальцев, мельтешит, бьет хвостом по ногам, и Игорь ему улыбается. Хозяин встречает иначе — удивленно разглядывает, спрашивает, как его угораздило, на что тот лишь отмахивается. Дальше по классике — поделиться поздним ужином и двинуться домой, свернув в арку через пару дворов.       На самом деле, Игорь вообще не сразу замечает Разумовского возле входа в парадную. Только тогда, когда, буквально, запинается об него — тот сидит на ступеньках в проходе, в своем вечернем костюме и на грязных, мокрых и пыльных ступенях, клюет носом, и подрывается слишком нервно, когда Гром тормошит его за плечо. Выглядит уставшим и слишком заспанным, рядом нет ни такси, ни его собственной машины с водителем, значит, он один совсем. Игоря его смелость не восторгает, он только думает о том, что у Разумовского, похоже, вообще инстинкт самосохранения отсутствует начисто.       Но в то же время становится интересно — как долго он его ждал?       — Игорь… — сонно лепечет Разумовский так, будто смакуя имя на языке. От него пахнет алкоголем, и Грому интересно — на вечере казино или уже после него? — Извини, я просто хотел убедиться, что с тобой все в… В порядке.       — Убедился? — спрашивает Игорь как-то слишком резко, быстро исправляется. — Все, езжай домой.       — Да. Конечно, — говорит, но с места не двигается, и они оба стоят в полуметре друг от друга рядом с входом в парадную. Разумовский ближе к двери, поэтому, чтобы скользнуть внутрь, Гром должен его отодвинуть, но желания двигаться нет совсем, он просто ждет, пока тот сам отойдет. — И как все прошло? Полиция… Она быстро приехала?       — Нормально, — отвечает на автомате, а потом осекается. Смотрит в мутные глаза Разумовского. — Подожди, так это ты позвонил в полицию?       — Да, но… — и дальше Гром не слушает, тяжело вздыхает, отходит на шаг и до болезненности сжимает кулаки. Поджимает губы. — Ты мне жизнь спас, и я тоже хотел помочь тебе.       — Спасибо большое, — агрессивно, почти рыком отвечает Игорь. — Серьезно, спасибо. Кровь закипает под кожей, но нельзя, нельзя. Нельзя распускать руки в особенности на таких, как Разумовский, и Игорь вертит это в голове пластинкой.       — Да ты хоть, блять, в курсе, — громко начинает Игорь, отступая еще на шаг, поворачиваясь в профиль. Звучит так громко, что Разумовский вздрагивает и дергается, явно боится, но Грому так плевать. — Что меня из-за тебя с работы вышвырнули?       — Я… Что? — еще пару секунд Разумовский обдумывает эту фразу, смысл этих слов, хмурится, голос начинает дрожать. — Извини, я не хотел. Я не думал, что так выйдет.       — Да чего толку от твоих «извини», — вспыхивает Игорь. — Все, иди ты уже отсюда. Просто уходи.       И, не дождавшись ответа, проходит в парадную быстрым шагом, нарочито больно задевая Разумовского плечом, пока щеки все еще горят от злости, а ребра ноют от боли. Мысли застилает несправедливость. Он останавливается у собственной квартиры как-то резко, переминается с ноги на ногу и, не сдержавшись окончательно, шумно и сильно бьет кулаком в бетонную стену в паре сантиметров от входной двери.       Больно и жжет. Создается много шума, штукатурка осыпается как в самой парадной, так и наверняка в квартире Грома, но он не думает об этом, сжимает зубы и нервно проворачивает ключ в скважине.       В голове подсветкой «Чертов Разумовский».       Игорь избавляется от рубашки по пути в ванную, там — от остальной одежды, набирает себе полную ванну и сидит в ней минут двадцать, пока почти не засыпает, пока вода не становится слегка прохладной. Затем обессилено падает на диван, и когда стрелка часов достигает двух ночи, Гром засыпает.       Сон тяжелый и глубокий, нервный. Телевизор разговаривает сам с собой почти четыре часа, а в шесть, когда на улице уже светает, он разгорается яркими вспышками огня, кадры сменяется один за другим, а голос ведущей звучит слишком бодрым для такой рани. Игорь просыпается от того, что по глазам ударяют яркие блики. Ему нужно всего пару минут, чтобы потерять сонливость и принять сидячее положение, щурясь, всматриваться в экран телевизора.       Коробка крутит новости о новом деянии Чумного Доктора — об убийстве Филиппа Зильченко и его семьи.