обнаженные ключицы

      Гром просыпается во второй раз уже от настойчивого стука в дверь. Уличный свет полностью заполонил комнату, времени уже ближе к десяти утра, и Игорь сначала думает о том, что нужно ехать в отдел, продолжать работать и искать что-то на Чумного Доктора, но события вчерашней ночи отдаются не только болью в висках, но и ясными воспоминаниями. И ехать ему никуда не нужно.       Он натягивает спортивные штаны на голые бедра, не слишком волнуется о другом и подходит к двери, в окне домофона — бритоголовый мужчина в костюме. Отчасти похож на Стрелкова, но более увесистый, возможно, кто-то из его людей. Игорь хмурится, но все-таки приоткрывает дверь, не размыкая цепи, и смотрит на неожиданно нагрянувшего гостя через щель.       — Вы кто? — спрашивает хриплым ото сна голосом. В ответ низкий, но вежливый бас.       — Я от Сергея Разумовского, — слышится по ту сторону двери. — Он Вам кое-что передал.       Гром захлопывает дверь, снимает цепь, открывает вновь и, лишь видя мужчину полностью и в полный рост, понимает, что это водитель Разумовского, и именно он вчера вез их к «Золотому Дракону». В руках у него — черный подарочный пакет на белых завязках, он протягивает его Игорю, и тот неловко, с сомнением принимает.       — Спасибо, — отвечает чуть заторможенно. — Вы не знаете, что там?       В ответ — отрицательное качание головой. Гром прощается кратко, закрывает дверь и проходит на кухню, оставляя пакет на столе, осушает стакан воды из-под крана парой глотков.       Он смотрит непрерывно на небольшой черный пакет, будто бы пытаясь испепелить его взглядом, но тот остается невредимым, и Игорь лишь думает о том, что может быть внутри. Да и зачем, в целом, Разумовскому понадобилось присылать ему подарки в такую рань? Гром думает, что тот, наверное, хочет совесть очистить, и это будто бы даже похвально.       Но долго он все-таки сдерживаться не может, поэтому еще максимум минуты две стоит, опираясь о стол, а затем уже достает из пакетика все содержимое. Из содержимого — объемный прямоугольник и записка. Под такой же черной, как и сам пакет, оберткой оказывается новый телефон — хороший, широкий и сенсорный, и Игорь думает, что наверняка очень дорогой.       Он едва ли касается экрана, как тот загорается и сразу переносит его на рабочий стол. Значит, думает Гром, Разумовский тут уже все настроил на лучший лад, значит, не хотел, чтобы Игорю пришлось с ним возиться. Сам не замечает, как на губы прокрадывается улыбка — едва заметная и почти неощутимая.       Затем смотрит открытку — черной и гелевой ручкой по белому картону: «Надеюсь, что ты примешь мой подарок. Извини за вчерашнее, мне очень жаль. С. Разумовский. П. С. Я уже внес свой номер в твои контакты, поэтому, если тебе что-нибудь понадобится, то можешь звонить в любое время суток. Прости еще раз».       Записку хочется скомкать и выбросить в урну, и Гром почти на грани, но вдруг по всей квартире разлетается мелодия, играющая из динамиков телефона, он беглым взглядом мажет по экрану, там — лаконичное «Сергей». Смахнув зеленую трубку, Игорь аккуратно подносит телефон к уху.       — Игорь, здравствуй, — голос на том конце сонный, но больше взволнованный и тревожный, и даже бесцветный будто. — Как тебе мой… Подарок?       — Ну, — тянет, ищет более подходящие слова, чтобы не звучать слишком резко или наоборот чересчур благодарно. — Нормально.       — Это в знак извинения, — говорит Разумовский на тон тише, и хоть Гром его сейчас не видит, но почему-то уверен, что тот смущенно опустил взгляд и чуть нахмурил брови. — Прошу, прости. Я не знал, что мне делать, и просто хотел помочь. Понимаю, что это меня не оправдывает от слова совсем, но…       — Пять, — спокойно прерывает его Игорь.       — Чего? — недоуменно спрашивает Разумовский спустя пару секунд.       — Ты извинился уже пять раз. Дважды вчера, дважды в записке и еще сейчас. Прекращай уже, — подытоживает Гром.       — Я… Извини, — выпаливает быстрее, чем успевает подумать Разумовский, в ответ слышит тяжелый, протяжный вздох. Когда понимает, что вновь сглупил, рассеянно ойкает. — Оно само.       И Гром почему-то улыбается. Так мимолетно и незаметно, чтобы этого нельзя было услышать в нотах голоса, но улыбается кратко и совершенно искренне. Небольшая пауза позволяет щекам остыть, а уголкам рта вернуться в перманентное состояние, и уже более серьезным тоном Гром произносит:       — Слушай, я спросить хотел, — начинает, слегка запинаясь, а по ту сторону — тишина, значит, полная готовность слушать. — Ты, может, знаешь Лешу Макарова? Он тоже из…       — Да, знаю, — насторожившись, отвечает Разумовский, в голосе неизменная тревога. — С ним что-то случилось?       — Он был вчера среди тех последователей, которые напали на казино, — Гром старается говорить спокойно, но все-таки что-то в голосе дергается, и тон выдает то ли страх, то ли еще что. — Я бы хотел поговорить с ним, но он уже давно не появляется в детском доме, и я подумал, что ты, может, знаешь что-то.       — Ты серьезно сейчас? — спрашивает Разумовский риторически, но Игорь лишь хмурится.       — Похоже, что я шучу? — и Сергей бы ответил, что нет, не похоже, но только слова застревают в горле от ледяного тона на том конце.       — Нет… Конечно, не похоже, извини, — лепечет в ответ Разумовский. — Но я ничего не знал… И даже предположить такого не мог. Это точно был Леша?       — Точнее некуда, — все также угрюмо. — Значит, ты не сможешь ничем помочь?       — Не знаю, честно, — устало и на выдохе отвечает Разумовский, у которого этот диалог отнимает последние силы. Он вяло трет переносицу, взглядом опускаясь вниз, наблюдая за живущим городом с высоты небоскреба. — Иногда я приезжаю в детский дом, привожу игрушки и одежду, и… Леша с Лизой любили такие дни. Я часто водил их и других ребят в кино и развлекательные центры, поэтому… Не знаю. Навряд ли это заставит Лешу вернуться, но…       — Но попытка — не пытка, — заканчивает Игорь, и Разумовский благодарно кивает, хоть и понимает, что собеседник его не видит.       — Если хочешь, то можем вместе съездить как-нибудь, — отвечает уже более спокойно. — В среду или ближе к концу недели, может…       — Сегодня, — прерывает его Гром. Пауза в секунду, и добавляет: — Лучше сегодня.       Разумовский уже собирается сказать о бесчисленном количестве встреч, распланированных на весь день, сказать, что он, вообще-то, очень сильно занят, но по итогу лишь вздыхает. Думает, что раз сегодня, то сегодня. Думает, что ради этого можно отложить все дела на потом.       — Ладно, — отвечает он, в конце концов, после продолжительной паузы. — Я заеду в обед, ближе к часу.       И с этого самого момента время будто бы специально начинает течь издевательски медленно, а Игорь выбывает из своей привычной, рабочей рутины и захлебывается прозаичностью. Раньше ему казалось, что работа в полиции сама по себе — это нечто вторичное, будто бы для галочки, и он был уверен, что, имея навыки, даже без отдела, бумажек и постановлений он сможет отлавливать преступников. Сейчас оказалось, что все совсем наоборот — словно после того, как отдал удостоверение, то вместе с ним растерял все имеющиеся. Растерял все в целом.       Чумной Доктор этой ночью вновь напомнил о себе, но также вновь не оставил никаких следов и ниточек, за которые можно было бы зацепиться и размотать уже этот чертов клубок.       Игорь думает много и громко.       Но он не знает и не понимает ничего. Идея Разумовского насчет того, что Чумной Доктор может появиться на вечере казино, была поразительно логична и хороша. И Гром действительно ждал его. Но сейчас он понимает, что все, связанное с логикой, Чумному Доктору чуждо. Он действует вне зависимости от обстоятельств, и его следующий ход невозможно предугадать.       Он хочет правосудия, и в этом они с Игорем схожи, но как только у Грома в голове пролетает это самое «схожи», он невольно дергается и будто сам приходит от себя в ужас. Это другое, думает, это совершенно другое. Ему никогда не будут близки взгляды Доктора, как бы сильно их схожесть не твердила обратного.       Гром думает, что после этого всего стоит зайти к Прокопенко — они так и не виделись с ночи, он даже не отзвонился, и странно, но рядом с этой мыслью в голове неожиданно возникает Разумовский. Совсем рядом, совсем близко. Игорь думает, что вылетев с работы, отправляется в одинокое плаванье, но Разумовский появляется как-то слишком спонтанно, говорит много несуразных вещей и козыряет деньгами, при этом робея и краснея каждую секунду, наверняка, потому что тоже был совершенно одиноким слишком долго.       И Игорь думает о том, что искать спасения от одиночества в такой же искалеченной и одинокой душе — самое жесточайшее из всех возможных преступлений, и в таком случае, наверняка, ему пора за решетку. Он быстро поправляет себя затем. Потому что, кажется, за решетку он пройдет, скрепленный с Разумовским одними наручниками.       Он думает много и долго, понимает, почему раньше этого не делал — от бесконечного потока нескончаемых мыслей можно сойти с ума, а он пока что, вроде, не планирует. Чуть позже, может, но не сейчас, хотя бы не сегодня.       Ровно в час на телефон приходит сообщение о том, что Разумовский уже подъехал к нему во двор и ждет в машине. Игорю все еще сложно переключиться на навороченный, сенсорный телефон после старого кнопочного, поэтому он ничего не отвечает в ответ, просто смахивает уведомление вбок. Накидывает куртку, запирает квартиру и спускается на улицу.       Между ним с Разумовским — кивок и рукопожатие, без слов, потому что все кажется лишним. По его лицу Игорь понимает, что Сергей все еще перерабатывает всю информацию о Леше, в целом, обо всем. Хочется заговорить о чем-нибудь — о новом убийстве Доктора, о вчерашнем нападении на казино, об утреннем подарке, но Гром почему-то молчит, совершенно не зная с чего начать и чем продолжить. По итогу получается так, что до детского дома они доезжают в полной тишине.       У центрального входа их встречает Татьяна Михайловна — воспитательница Леши, улыбается, говорит, что очень рада, что они вместе заехали, но Игорь видит синяки, залегшие под глазами, чуть подтекшую тушь и дрожь тонких пальцев. Все выдает в ней невероятнейшую печаль, и Игорь почти физически чувствует, как сильно женщина пронизана волнениями насчет воспитанника.       Они втроем проходят внутрь, позади водитель — охранник, телохранитель и дальше по списку — несет несколько крафтовых коробок, в них, как поясняет Разумовский на ходу, подарки для ребят. Их — в частности, конечно, Разумовского — начинает облеплять толпа счастливых ребятишек уже по пути на второй этаж. Самыми первыми подбегают две близняшки лет семи, слегка лохматые, в темных сарафанах и розовых колготках, беззубо улыбаются и обхватывают ладони Сергея крошечными, детскими ручками.       Затем ребята постарше, еще какие-то мальчишки, и Сережа растворяется в них, не теряется полностью, но становится едва заметным, и Гром отходит на пару шагов, пропуская ребят к их гостю. Рядом возникает растроганная Татьяна Михайловна, они как-то сравниваются и стоят плечом к плечу.       — Они его очень любят, — лепечет она переполненным нежностью голосом. — Бывает, по несколько раз за день кто-нибудь из ребятишек подойдет и спросит: «а когда Сережа приедет?». А он ведь и правда приезжает довольно часто, среди дел выхватывает выходной и на целый день к нам.       Гром, по правде, не знает, что ответить. В благородстве Разумовского он не сомневался и до этого, а сцена, безусловно, трогательная, но чувство неловкости как-то колется, и он лишь прокашливается.       — Я хотел еще насчет Леши поговорить, — начинает он, переводя взгляд на женщину. Та внимательно кивает. — Можно глянуть на его комнату?       — Да, конечно, — чуть нервно отвечает Татьяна Михайловна. — Если Вам это как-то поможет его найти, то, конечно, можно.       И Гром чувствует укол совести под сердце, потому что женщина, наверняка, думает, что он из полиции, поэтому-то она и относится к этому всему так просто. Но говорить о том, что из полиции его уже день как выгнали, Игорь не собирается, только кивает на ее последнюю фразу, и они вдвоем спускаются по лестнице.       У Леши в комнате, наверняка, много дребедени, связанной с Чумным Доктором, и среди этого может найтись что-то стоящее, мало ли, и Гром думает об этом по пути, плетясь на пару шагов сзади Татьяны Михайловны.       Взглядом скользит по стендам и стеллажам — все выглядит аккуратно и более чем прилично, больше даже похоже на нечто подобное частной школе, чем детского дома, и это не может не радовать. Дети с улыбками, слышится смех с разных сторон, все пробегают мимо и здороваются мимолетно — даже с ним. И Гром понимает, что заслуга Разумовского не только в глобальном ремонте и спонсировании, а также все детские улыбки, искры в глазах и теплая атмосфера — это все-все от Сережи.       Он цепляется взглядом за застекленную витрину, а на ней — за общую, школьную фотографию, на который за долю секунды вылавливает рыжую копну, но только более коротких и слегка вьющихся волос. Сначала даже трудно поверить, что этот мальчишка — Разумовский, поэтому он спрашивает:       — Подождите, — говорит, продолжая заворожено разглядывать снимок. — Это Разумовский?       — Ах, да — с нежностью и на выдохе произносит Татьяна Михайловна. — Фотография с последнего звонка в одиннадцатом классе.       Парень на фотографии — будто вовсе другой, незнакомый, чуть сутулый, с безжизненным, бесцветным взглядом из-подо лба. Стоит чуть поодаль от одноклассников, когда другие поближе друг к дружке, и Гром думает, что если бы не огненно-рыжие волосы, то он Разумовского бы не узнал.       Идет глазами дальше — вот красный аттестат за девятый класс, дальше медаль за одиннадцатый, несколько фотографий с выпускного и просто с каких-то школьных мероприятий. Дальше тетради за начальные классы, подписанные кривым, детским почерком. Гром спрашивает:       — Можно посмотреть? — и тянется к витрине.       — Конечно, — Татьяна Михайловна аккуратно отодвигает стекло, и Игорь берет в руки одну из тетрадей, заметив и почувствовав, что пальцы слегка дрожат.       Сначала идут обычные записи, простейшие примеры шатким почерком и синей ручкой, а под ними из оценок — только пятерки, и Игорь чувствует будто бы даже что-то теплое внутри, что-то приятное.       В развороте видит рисунки, которые приковывают мгновенно, а в голове образ уже более выточенный и реальный, который Гром уже видел в реальной жизни, который живет в серединке тетради по математике маленького Сережи Разумовского — образ Чумного Доктора. И сначала даже кажется, что это галлюцинация на почве нервов и дурных мыслей, потому что, ну, не бывает таких совпадений никогда и нигде. Гром прикрывает глаза — считает до трех, открывает, а все вокруг становится еще более реальным, чем до этого, и рисунки из тетради никуда не исчезают. Только еще ярче печатаются в сознании и будто улыбаются ядовито с клетчатых страниц в ответ на хмурый и растерянный взгляд Игоря.       Он думает, что если поискать лучше, то можно найти еще что-нибудь. Что-нибудь, что подтверждало бы его мысли. От этого становится душно даже, от одного представления, от картинки, где на одном пьедестале плечом к плечу стоят — ссутулившийся шестнадцатилетний Сережа с безжизненным взглядом и линчеватель в маске с черными дырами вместо глаз. А над ними тот самый Разумовский — нервный, тревожный и с пьяной ухмылкой, он играется ими, дергает пальцами, а привязанные к ним за нитки фигурки пляшут, исполняя свои роли.       И страшно, правда страшно, потому что таких рисунков оказывается много. На каждом развороте — либо тьма и крылатый маньяк, вырисованный невинными детскими руками, либо преобладание красных оттенков крови или желтых оттенков пожара. Все это заставляет кровь под кожей застыть.       Гром думает о том, как приложит эти рисунки к делу о Чумном Докторе, вложит в папку еще пару фотографий Разумовского, и дело будет выглядеть целым. Как там говорил Разумовский? Игорь закроет гештальт. Потом-то дело за малым — выбить из Разумовского признание и вместе со всем этим уже пойти в полицию и вернуть себе место с гордо поднятой головой. Самое сложное уже позади.       Игорь по привычке тянется к верху страницы и хочет вырвать лист из тетради, но потом стопается, глядит искоса на воспитательницу, которая особо на него не обращает внимания, разглядывая выпускную фотографию.       — Я могу взять это на время? — спрашивает он спокойным тоном, изо всех сил контролируя колебания в районе кадыка.       — Не думаю, — с нотами сожаления отвечает Татьяна Михайловна. — Это все-таки память.       Игорь думает не больше двух секунд, и вновь Разумовский оказывается полезным — майор вынимает из кармана новый телефон, и даже не сдерживает подобие ухмылки. Что бы он без него делал? Что бы он без Разумовского делал? Фраза в голове звучит отчетливо насмешливым тоном.       — А сфотографировать? — спрашивает, натыкаясь на непонимающий взгляд женщины.       — Х-хорошо, — неуверенно кивает она.