обнаженные ключицы

            Они идут по коридору второго этажа в сторону спален. По мягко-персиковым стенам скачут сказочные животные ярких цветов, будто только вылезшие из Диснея, в воздухе запах выпечки из столовой.       Игорь идет, плотно сжав губы. Где-то в этом здании сейчас находится Разумовский, который, с большой вероятностью, является Чумным Доктором, и Гром ничего не может с ним сделать. Нет, конечно, чисто теоретически — много всего. Повалить на пол, скрутить руки и выбить из него всю правду, но ему за это явно «спасибо» не скажут — ни травмированные дети, ни шокированная воспитательница, вообще никто. И пусть цель линчевателя — избавлять город от грязи, и дети под эту категорию не подходили явно, все равно было очень страшно от факта, что маньяк сейчас сидит в игровой, окруженный ребятами. Читает им какую-то сказку, рассказывает историю, да все что угодно.       И это вертится в голове Грома, играя на слишком ясных контрастах, потому что действительно — тот Разумовский, которого обожают воспитанники дома, который разрешает девочкам трогать свои волосы, который мягко улыбается в ответ на чужие улыбки, и тот, который убивает людей, сжигает их заживо по ночам… Это то, что не может стоять рядом. Это то, что не может заключаться в одном теле, в одном сознании.       Среди фонового шума отчетливо слышится стук аккуратных, детских ботиночек по серому кафелю, и Игорь понимает, что их кто-то нагоняет.       — Татьяна Михайловна, — зовет тонкий, девичий голос позади, майор и воспитательница в унисон оборачиваются, перед ними — маленькая девочка лет шести в опрятной, школьной форме. — Там Акнееву стало плохо! Он в столовой в обморок упал, и его в медпункт потащили, — звонко объясняет ребенок. Татьяна Михайловна ахает.       — Ужас-то какой, — в голосе скользит беспокойство, во взгляд забирается удивление и немного страха. Она уж было срывается с места, но вспоминает про Грома, делая шаг ему навстречу. — Игорь, извините, но мне нужно бежать очень срочно. Сможете сами Лешину комнату найти? Сейчас завернете на первом повороте и по левой стороне вторая дверь. Там номер будет — тридцать четыре.       Игорь кивает рассеянно, но вроде запоминает, несколько секунд смотрит вслед удаляющейся женщине и девочке рядом с ней. Затем идет еще несколько минут, сворачивает, когда нужно, даже не теряется, и быстро находит комнату. Дверь чуть приоткрыта, и Грому это кажется странным — в месте, где слишком много людей на один квадратный метр двери лучше держать закрытыми. Он подходит ближе и почти дергает ее на себя.       У Игоря нет привычки подслушивать чужие разговоры, но… Без «но» — ее просто нет. На деле же из раза в раз получается так, что он оказывается в удачном месте в удачное время, прям как сейчас, он стоит у двери в Лешину комнату и слышит по ту сторону голоса — самого Макарова, а еще Разумовского. Думает о том, что успевает только на конец диалога, потому что слышит:       — Обещаешь? — спрашивает мальчик подрагивающим голосом, пропитанной какой-то дикой, болезненной надеждой, и от этого внутри у майора что-то саднит.       «Плачет», — думает Гром.       — Обещаю, — тепло и подбадривающее отвечает Разумовский. Дальше — молчание, шорох одежды и движений, и Гром смотрит в щелку между дверью и проемом. Мальчик крепко вжимается в худого Разумовского, стискивает его в объятиях, и Игорь понимает, что тот не ожидал такой реакции на свое обещание. Тот обнимает в ответ и треплет по волосам. — Все, тише, тише.       — А полицейский? — спрашивает Леша спустя пару минут, поуспокоившись. — Зачем он приехал? Я видел, как он заходил с тобой. Он хочет меня закрыть?       — Нет, — тон Разумовского звучит больше удивленным, но затем он добавляет более уверенно: — Нет! Никто не собирается тебя закрывать. Он просто… Волнуется за тебя, — говорит чуть тише. — Как и я.       — Правда? — с былой надеждой спрашивает мальчик. Разумовский кивает, кратко улыбаясь.       — Правда-правда.       Как только слышатся шаги, Гром отлетает от комнаты на пару метров, чтобы ничего не выглядело так, будто он подслушивал. Сам факт того, что он влез в чей-то личный разговор без ведома и разрешения, конечно, заставляет немного застыдиться, но это секундно, это не основное. В голове и так каша из разных мыслей, и эта уходит куда-то на фон.       Сталкиваются возле двери — Гром с Лешей так, что мальчик почти влетает ему лбом в грудную клетку, неловко ойкает и делает шаг назад. Когда понимает, кто перед ним стоит, то глаза расширяются страхом и удивлением, ресницы подрагивают. Он здоровается тихо и невнятно, мимолетом, а затем огибает майора справа и быстрым шагом удаляется по коридору в направлении лестницы. Теперь рядом — только Разумовский.       — Я поговорил с ним, — кратко оповещает тот.       — И о чем же? — пытаясь добиться конкретики, спрашивает майор, не выдавая ни единым мускулом на лице, что на самом деле стал случайным свидетелем части их диалога.       — Помимо банальной лекции о том, насколько же это бестолково и опасно, сказал, что в мире есть еще тысячи приятных вещей, ради которых стоит жить, но бегать по улице с ломом и вершить правосудие — не одна из них, — говорит Разумовский, тоже глядя в след уже скрывшемуся за поворотом мальчику. — Но это было сложно. Он потерял сестру, и ему теперь очень тяжело и одиноко, поэтому ясно, что что-то внутри у него сломалось. Я его даже понимаю отчасти.       — Ты тоже терял кого-то? — спрашивает Гром, наверное, просто из интереса, но Разумовский в ответ только отрицательно качает головой, улыбка спадает, и он становится серьезней.       — Нет, — говорит тише. — Но мне кажется, что я тоже остался совсем один.       Вечер этого дня и почти весь следующий проходят для Игоря в каком-то болезненном бреду и смутном состоянии. И, наверное, для него было бы даже лучше, чтобы он заболел, но на деле это было просто некое ментальное недомогание и упадок сил, не связанный с физическими нарушениями в организме.       Когда поздно ночью он пытается заснуть, то сознание доводит до него нереальную, почти невозможную мысль, которая преследует его все последующие часы. Оно шепчет о том, что Гром просто не может и не хочет доводить дело до конца. Укоризненно говорит, что пока он, Игорь, лежит на диване и думает об оставшихся открытых вопросах касаемо расследования, Чумной Доктор просто подыскивает себе новую жертву, и стоит Грому дать ему еще хоть час, то в городе будет убит еще один человек.       Затем приходит еще одна мысль: почему не сейчас, Гром? Когда это тебя плохое самочувствие останавливало от работы, от ловли преступников, от драк и дебоша? И, может, сейчас дело именно не в тебе, а в нем?       Гром путается. Он на своем веку многих отморозков повидал, многих отправил в колонию, поэтому часто мог прочесть каждого, как открытую книжку, бессчетное количество допросов он провел, и многие, конечно, пытались пудрить мозги. Но Игорь был, да и является до сих пор, в этом деле несравненным мастером — слишком четко чувствует ложь. Для него она — запах приятной выпечки, когда голоден или, если иначе, подобно запаху крови для дикой акулы. Много можно было провести параллелей.       Но Разумовский не выглядит лжецом от слова совсем. Гром злится, потому что папка с доказательствами, фотографиями и рисунками лежит на столе, ждет своего часа, начинает пылиться, а он не может приступить к самому главному. Не может поехать к Разумовскому и ткнуть ее ему в лицо. Потому что нутро, будь оно неладно, останавливает, нашептывает что-то, заставляет бездействовать.       В голове воспоминания — о шестнадцатилетнем парне на фотографии с выпускного, о пьяной улыбке Разумовского в казино, а в противовес ей — о робкой, но счастливой улыбке в детском доме, о неподдельном страхе в глазах во время нападения на казино, о сожалении в голосе на утро после. Разумовский кажется чем-то непостоянным и сменным, расплывчатым образом без граней, и Гром даже начинает думать о том, что, возможно, его и не существует вовсе. Подобные мысли пугают. Очень. Игорь не любит сомневаться в себе.       В конце концов, когда время под вечер, ближе к восьми, он накидывает куртку на плечи, надевает кепку и крепко сжимает в руке папку. Значит, пора.       Марго встречает его лаконичным:       — Здравствуйте, Игорь.       И Гром пытается угадать, в какой именно момент Разумовский подкрутил что-то в ее настройках, раз она теперь запрограммирована встречать и пропускать его без лишних вопросов. На нужный этаж он поднимается, кажется, целую вечность, и времени достаточно, чтобы обдумать детали, продумать варианты разворота событий, но все летит в бездну, когда, выйдя из лифта в просторный кабинет, он натыкается на вусмерть пьяного Разумовского.       — Игорь, — говорит, вроде, как обычно, но голос мягкий, более плавный и расслабленный. Темная бутылка в правой руке. — Здравствуй.       — Ты в курсе, что у тебя алкогольная зависимость? — холодно спрашивает Игорь больше риторически, чем всерьез. Разумовский отмахивается, пьяно хмурясь.       — Неправда, — говорит, слегка забавляясь. — Хочешь выпить со мной?       — Нет, спасибо, — отвечает Гром, внимательно наблюдая за каждым движением Разумовского. Тот хватает со столика бокал и аккуратно наполняет его оставшимся в бутылке алкоголем. Светленькое шампанское.       Протягивает его Игорю, тот хмурится, качает головой и проходит от рабочего стола к картине, висящей на противоположной стене. Грому на самом деле очень нравится этот офис, он какой-то больно уютный, даже уютней множества квартир или домов, в которых Игорю приходилось бывать.       — Можно спросить? — может, от напущенной вежливости это срывается с губ Игоря, но понимает сам для себя, что вопрос прозвучит, даже если Разумовский скажет «нет».       — Давай, — легко отвечает тот.       — Что ты пообещал ему? — более серьезно и холодно, так, что пьяный Сергей сначала даже не понимает, о чем речь. — Вчера. Что ты пообещал Леше?       — Подслушивал? — с улыбкой, такой же наглой, как и тогда в казино, спрашивает Разумовский. — Ай-яй-яй, товарищ майор.       — Так ты ответишь? — выходит уже более раздраженно. Игорь обходит диван со спинки и садится тоже, в паре метров от Разумовского.       — Я пообещал, что, — прерывается на секунду, будто бы действительно обдумывая то, стоит ли рассказывать Грому все подробности. — Что возьму его к себе, как только ему исполнится восемнадцать.       Игорь хмурится, пока в глазах искры удивления и недоверия вместе. Он пытается словить мутный и пьяный взгляд Разумовского, выцапать оттуда хоть какую-нибудь эмоцию, прочитать в нем что-то, но все тщетно — алкоголь, сплошная пелена.       — Что значит — «возьму к себе? — в еще большем недоумении спрашивает Гром. Разумовский слегка успокаивается.       — Да то и значит, — бросает он. — Он парень умный, но только школу не любит и учителей, а те — его. Как только ему восемнадцать исполнится, а это чуть меньше, чем через год, то возьму его к себе в компанию, будет правой рукой и все такое, понимаешь? Он хороший и умный, правда. Не хочется, чтобы такие пропадали.       — Понятно, — отвечает Гром, натянуто улыбаясь уголками. — Здорово, ты, конечно, придумал. Но одного не учел — ты сам-то, где будешь через год?       — В плане? — искренне недоумевая, спрашивает Разумовский. — Может, здесь буду все еще, а, может, за границу переберусь. Как получится, не знаю пока.       — Ну, зато я знаю, — продолжая насмешливо, ядовито улыбаться, говорит Гром. — В тюрьме ты будешь, Сереж, в тюрьме.       — Игорь, — насторожено и почти по слогам лепечет удивленный Разумовский. — С тобой все в порядке?       Гром кидает на стол перед Разумовским папку, которую всё это время держал в руках, которую тот даже не заметил. Толстая, в картонной обложке, держащая в себе всю подноготную. Разумовский сначала смотрит будто бы сквозь нее, изучает, облапливает взглядом, а потом прикасается к ней едва ли весомо, одними пальцами, будто боясь, что прикоснись он чуть увереннее, та взорвется.       Открывает ее, внимательно изучает листы и выписки, фотографии и приложенные статьи, мажет взглядом, смотрит вкрадчиво, и Игорь его растерянностью и охлаждением упивается, чуть ли не захлебываясь, настолько приятно наблюдать за Разумовским в данный момент.       — Всё? — спрашивает слишком громко для повисшей в воздухе напряженной тишины. — Протрезвел?       Но Разумовский не отвечает — даже не поворачивается, не поднимает взгляда. Игорь чувствует во всем этом, как у того дыхание сбивается, становится более нервным и надрывистым. Он, кажется, действительно трезвеет, потому что муть во взгляде пропадает, как и натянутая улыбка, и Игоря это восторгает еще больше.       — Но… Я не… — почти заикается.       — Хочешь сказать, что ты не Чумной Доктор? — риторически спрашивает Гром. — Из раза в раз одно и то же, поэтому давай, не тяни кота, а просто сознайся, тебе же на руку будет, да и я меньше времени потеряю.       — Нет, Игорь, я серьезно, — уже на тон выше и громче вскрикивает Разумовский, Гром даже смотрит слегка с удивлением, не знал, что он так умеет.       — Интересно, о чем ты думал, когда разговаривал с ним, — громко и не уступая. — С Лешей. Ты ведь в курсе, что видит в Докторе идола? Ты не понимаешь, но он сядет вслед за тобой, если будет продолжать все это.       — Послушай, — почти умоляюще. — Прошу, Игорь, поверь мне. Я не тот, за кого ты меня принимаешь.       — Все-таки решил устроить представление? — на грани с рычанием.       — Я серьезен! Я не знаю, что это, — он трясет папкой в воздухе. — Череда совпадений или что-то иное, но я не причастен к тем делам, которые вершит Чумной Доктор.       Гром смотрит внимательно и изучающе, а Разумовский под его взглядом ломается полностью, рушится, рассыпается на кусочки и находится на грани нервного срыва от одного только взгляда Игоря. Он роняет лицо в ладони, и волосы тоже спадают длинными прядями. Теперь майор наблюдает за всем им в целом — локти на коленях, спина согнута, и грудная клетка нервно вздымается от рваных вздохов, колени дрожат слишком сильно, и руки дергаются от нервного тика. Зрелище более чем жуткое.       Когда Разумовский вновь поднимает взгляд, то в глазах читается какая-то болезненная дикость, а щеки пунцово красные, что Игорю даже кажется, что тот ревет, но нет, глаза сухи.       — Подожди, я хочу сказать. Ты прав, но, — говорит, но когда видит, как зрачки Грома расширяются в удивлении, то быстро поправляет себя. — Нет, не в этом плане, в другом. Совершенно в другом, — глубокий вдох. — У меня очень сильная алкогольная зависимость, которая идет еще с юношества. В детстве в любом обществе, где я оказывался, я был мальчиком для битья и козлом отпущения, потому очень долго страдал от заикания…       — Что ты несешь? — не сдерживаясь, рычит Игорь.       — Я хочу, чтобы ты мне поверил! — и Разумовский, на самом деле, говорит впервые на равных с Громом — так же громко, уверенно и звонко. — И если, чтобы добиться этого, мне нужно выложить всю свою подноготную, вытащить сущность и разложить себя по частям перед тобой, то я готов.       — Совсем больной что ли? — будто бы совершенно не слыша того, что говорит ему Разумовский, произносит Игорь. — Почему? Зачем?       — Мне важно, чтобы ты доверял мне, — говорит намного тише. — Потому что я уже доверяю тебе. Прошу, Игорь… Гром смотрит в глаза напротив пристально и безостановочно, и понимает, что не врет. И Разумовский правда может быть Чумным Доктором и желать испепелить город дотла, но Игорь понимает, что вся эта чушь про доверие и прочее — это чистейшая правда. Несмотря ни на что.       От этого, знаете, ломаются ребра, и вся установка в голове, выстроившаяся структура — все летит к чертям, разбивается обо что-то иное, необычное и позабытое. Грому хочется ударить себя сильнее, чем Разумовского, пройтись кулаком по ряду зубов, выбить несколько, но вернуть здравый смысл в черепную коробку, потому что нельзя так. Потому что Разумовский — манипулятор, а не сладкое, безобидное и изломанное создание.       Или все-таки нет?       Или все-таки суть дела не в Разумовском, а в тебе, Гром, может, это с тобой что-то не в порядке? Потому что, думает Игорь, у нормальных людей так не бывает. Нормальные люди занимаются своими делами, строят бизнес, закрывают гештальты, покупая себе автоматы с ересью, а потом в нормальную жизнь нормальных людей врывается совершенно ненормальный Игорь Гром, и все идет по наклонной.       — Слушай сюда, — перегинаясь через журнальный столик, наклоняясь к Разумовского донельзя близко, сквозь зубы цедит Гром. — Я не верю ни единому твоему слову.