обнаженные ключицы

      Игорь просыпается от звона домофона, и все это кажется надоедливым и приевшимся дежавю, когда он открывает дверь и вновь видит перед собой водителя Разумовского, как выясняется, его зовут Стас. Он всегда в неизменном костюме, хмурый и бритоголовый — впрочем, как по классике жанра, словно вылезший из американского фильма.       Тот протягивает Грому нечто прямоугольное, довольно мягкое и в подарочной, белой упаковке с красным бантом, а за этим, совершенно неожиданно, букет цветов. Не роз. Белоснежные, красивые. Гром не знает, какие именно — в цветах он не разбирается. Он благодарно кивает Стасу, прикрывает дверь и проходит на кухню.       Черт с ними, с цветами этими, но неожиданно для себя, Игорь распечатывает упаковку с каким-то даже интересом и любопытством, торопливо, путаясь пальцами в банте. От упаковочной бумаги пахнет Разумовским, Гром это чувствует сразу, понимает, что тот, похоже, действительно постарался. Внутри — папка с делом Чумного доктора, и короткая записка:       «Не теряй больше. С. Разумовский», — так, будто бы Игорь и без подписи не догадался, от кого это.       Он смотрит на цветы. Те собраны в аккуратный, но пышный букет, перевязаны красивой лентой. Внутри все сжимается в какой-то ком, и будто даже само подсознание Игоря не понимает, как реагировать на подобного рода подарки. Тишину режет телефонный звонок.       — Игорь, доброе утро, — голос по ту сторону тоже довольно сонный и усталый, но спокойный и тягучий, будто бы уже не тревожный. — Получил мои подарки?       — Ага, — бормочет хмуро. — Возвращаясь к вопросам о твоей адекватности — зачем? Зачем ты прислал мне обратно папку?       — Ты ее намеренно оставил? — спрашивает, кажется, искренне удивляясь. — Я думал, что просто забыл.       — Я дал тебе фору, Разумовский, — все так же холодно. — Дал шанс откосить от пожизненного, а ты им не пользуешься.       — Потому что он мне не нужен, — Разумовский звучит уже более удивленным, но говорит, хоть мягко, но в то же время уверенно донельзя. — Потому что я не Чумной Доктор. И я не знаю, что должен сделать, чтобы ты убедился в правдивости моих слов.       Игорь сам не знает. Он думает об этом долго, много, каждую свободную секунду, каждый момент, но так и не приходит ни к чему. Такое случается, когда сомнения разрывают тебя на две абсолютно ровные части, чаша весов не клонится ни к одной из них, и ты в тупике. У Игоря Грома такое впервые.       Он понимает, что Разумовский не лжет, но, тем не менее, не может оставить все то, что доказывает обратное. Всю эту чертову папку. Нутро чувствует, тянется к Разумовскому с какой-то невероятнейшей силой, и эта часть полностью заверяет Грома в абсолютной непричастности Сережи к делам Чумного Доктора. Но рассудок, мозг, здоровый разум говорят нечто обратное, совсем иное, и Игорь не знает, кого слушать. Его мозг его еще ни разу не подводил. Нутро тоже.       Но он действительно дал Разумовскому фору. В тот самый вечер, когда сорвался с места посреди разговора и покинул офис «Вместе», совершенно наплевав и на папку, и на Разумовского, на дело, на все в этом мире. Сейчас он понимает, что это было несколько непрофессионально с его стороны, но по правде — плевать. Он запутался.       — А цветы зачем? — уже менее напряженно спрашивает Гром.       — Хотел сделать тебе приятно, — непринужденно отвечает Разумовский, и Игорь усмехается. — Приятно? Приятно.       — В следующий раз присылай что-нибудь более полезное, — говорит без задней мысли, а на другом конце слышит мягкую улыбку в ответ.       — Хорошо, Игорь, — секундная пауза. — Непременно.       Так и случается.       Через два дня Грому уже кажется, что Разумовский о нем забыл, — хотя сам майор продолжает думать, думать, думать — и как только Игорь об этом думает, то тот вновь возвращается бумерангом. На пороге его квартиры Стас — неизменно, в девять утра. Грому уже даже становится немного неловко перед мужчиной, который либо действует в глубоком неведенье, либо все понимает и становится свидетелем таких странных взаимоотношений.       Разумовский любит писать записки и делать красивые упаковки. Игорю даже становится приятно от того, как тот каждый раз заморачивается над презентабельностью собственных подарков. Что-то внутри от этого трепещет странными чувствами, что даже немного не по себе, непривычно и страшно.       В упаковке оказываются контейнеры с едой. Все, как положено — горячий суп, лапша с соусом и мясом, выпечка в целлофановом пакете, и все это горячее и вкусно пахнущее. И у Грома, который не ел нормальной еды уже где-то с неделю, организм реагирует быстро, под ложечкой сосет, и желудок поет китами.       Сережа присылает ему горячий завтрак и цветы. Опять.       Уже темно-красные, букет чуть объемнее, и Гром убирает его на подоконник к другому, первому. Цветы того букета почти завяли, но Игорь их почему-то не выбрасывает, а оставляет на окне. Думает мимолетом, что нужно бы купить вазу.       Телефон привычно пищит, но когда Гром тянет за зеленую трубку, то на экране появляется картинка с Разумовским, и Игорь быстро понимает, что подключился к видео-звонку. Он ставит телефон на стол, используя сахарницу, как опору и подставку, сам падает на стул, все-таки секундно заглядывая в окошко на экране, отражающее его самого. Привычки носить футболки в квартире у Игоря не было.       — Разобрался? — вместо приветствия спрашивает Разумовский, но без насмешки и иронии, а искренне интересуясь.       — Вроде того, — бурчит Игорь. — Ты опять прокололся.       — И в чем же? Цветы? — спрашивает небрежно, между делом, глядя куда-то влево, но не в телефон. Гром кивает, подпирая щеку ладонью. — Иногда мне нравится думать, что в глубине души ты радуешься букетам.       Игорь переводит взгляд на экран. По картинке понимает, что Разумовский сидит в своем офисе за рабочим столом, Гром не видит, как пальцы Сережи скользят по клавиатуре, но зато слышит это, также слышит, как тот щелкает мышкой. И с языка уже почти срывается вопрос о том, зачем же Разумовский позвонил, если он весь из себя такой занятой, но тот, будто бы услышав мысли Грома, щелкает дважды мышкой заключительно и вновь переводит взгляд на экран телефона.       — А завтрак понравился? — спрашивает с надеждой и искренне.       — Я не ел еще, — отвечает Игорь, чувствуя себя немного неуютно под чужим взглядом. Приходит ощущение, будто они с Разумовским сменились местами.       — Так ешь, — звучит будто бы даже повелительно. — Ешь и слушай, что я понял касаемо Чумного Доктора.       — Все еще пытаешься убедить меня в том, что это не ты?       — Я не собираюсь тебя в чем-то убеждать, Игорь, — совершенно другим тоном. — Просто хочу помочь.       Гром вслушивается, и кивает едва заметно, скорее, для себя. Он не знает, пока еще не понимает, какую игру затеял Разумовский, даже, черт возьми, не догадывается, но все это кажется таким странным цирком или детскими шутками. Потому что даже если Разумовский является Чумным Доктором, — в чем Игорь до конца разубедиться не может — то насколько вообще забавным выглядит все это? Полицейский и преступник созваниваются по сети за завтраком и обсуждают новости.       Или наоборот. Если Разумовский вовсе не Чумной Доктор, то Игорь, наверняка, выглядит настолько глупо в данный момент. Он думает, что у него все не в порядке. Думает, нужно что-то менять.       — У него нет особых критериев выбора, заметил? — спрашивает по ту сторону Разумовский, и Игорь кивает, отправляя в рот еще одну ложку супа. — Приятного аппетита, кстати.       — Угу, — с набитым хлебом ртом. — Спасибо.       — Так вот, — продолжает Сергей. — То есть это может быть, как человек, переступивший черту закона единожды и по стечению обстоятельств, либо человек, который намеренно на протяжении долгого времени губил жизни многих людей. К примеру, те же Гречкин и Исаева. Я не пытаюсь оправдать первого ни в коем случае… Но различия между ними велики.       Гром слушает внимательно, следит за мыслью.       — Но все три жертвы объединяет тот факт, что они стали сенсациями новостей, — Игорь кивает, осознавая, к чему ведет Разумовский. — Новость с Гречкиным переполошила весь интернет. Про Исаеву трубили также громко. Не говоря уже и про Зильчинко, который мелькал в телевизоре чаще прогноза погоды. Понимаешь?       — Ну, да, — кивает Гром. — Все они были такими ублюдками, что их круглосуточно крутили по телеку.       — Нет же, — Разумовский тяжело вздыхает. — В мире происходит тысячи преступлений ежесекундно, но Чумной Доктор выбирает лишь самые нашумевшие и известные случаи, а значит, что его следующая жертва должна быть подобна… Сенсации.       — За всем интернетом не уследишь, — опрометчиво говорит Гром.       — Это как следить будешь, — Разумовский легко улыбается.       Между ними повисает молчание, вместе с ним — недосказанность. Гром это чувствует, и физически становится будто бы дискомфортно так, что волосы на голове хочется драть и ванну принимать горячую до ожогов на коже. Дискомфортно становится до скрежета в зубах, пока Гром не слышит:       — Игорь, могу я кое-что у тебя спросить? — по ту сторону. Робко. Не до конца уверенно.       — Не знаю. Не думаю, — Гром слышит серьезность и холод у Разумовского в тоне, и его это пугает, поэтому нет, поэтому лучше ни о чем не спрашивать. — Лучше не нужно.       — Ладно, — говорит, будто бы немного расстроившись, но Игорь разбирает фразу на слоги и децибелы и среди всего этого слышит явное облегчение. Будто вопрос, который хотел задать Разумовский, испугал его самого тоже. — Ты действительно поймаешь его рано или поздно. Потому что ты хороший полицейский, и я… Я верю в тебя.       Фраза выходит такой чистой и искренней, без доли насмешки или иронии, фраза, которая от Разумовского звучит как-то наравне с «я всегда буду только за тебя». Гром думает о том, а возможно ли лгать так искусно? А затем еще одна мысль, как молния среди белого дня, — а можно ли верить так искренне?       Гром, по правде говоря, сам в себя уже перестал верить, наверное, еще с момента увольнения, может, с момента в казино, может, с того самого момента, когда впервые увидел Разумовского. Да, наверняка. С того самого момента, как ощутил надлом и секундную слабость, после этого все разошлось по шву дальше.       Хочется думать, что все это произошло из-за Разумовского, потому что винить кого-то всегда легче, чем себя, но Гром уже устал от этого. Думает, что уже пора перестать слоняться бесформенной фигурой, а взять все в свои руки, чтобы не плошать впредь. Да и в конце концов, если Разумовский в него верит, значит, это уже что-то.       Значит — это кому-нибудь нужно.       — Ко мне сегодня Леша приедет, — говорит спустя долгую паузу Разумовский, пытаясь улыбнуться, чтоб сгладить грани. — Опробовать новую приставку.       — Здорово, — отвечает Гром, все еще слегка прибывая в прострации.       — Ты тоже приходи, если хочешь, — мягко и на грани с нежностью лепечет Разумовский. — Ближе к вечеру, хорошо?       — Я… — на языке вертится лаконичный отказ, но Гром его проглатывает вместе со слюной. — Я подумаю.       Игорь треплет Лешу по волосам пятерней как-то мягко и будто бы по-отцовски, с необычной теплотой, которая мальчику чужда, и Разумовский замечает это с трогательным восхищением, пока стоит поодаль, за их спинами. Это совпадение, но Гром и Макаров походят друг на друга, как две капли воды, словно имея одну кровь. Волосы напополам карамельные, улыбка с легким прищуром и бархатистый смех — общее, легкость движений, озорство — будто бы на двоих. И Разумовский даже на мгновенье чувствует себя лишним в своем собственном офисе.       Гром приходит вечером, когда его все еще ждут, но не особо надеются на его приход. Сережа так точно был уверен, что Игорь позабудет, проигнорирует, не явится.       Леша сидит на ковре, пол с подогревом, поэтому не холодно, локти — на острых коленях, поза лотоса, на детских губах — улыбка. По лицу и на веснушках пляшут блики с большого, широкого экрана проектора, на котором уже заставка новой игры, и Макаров с нетерпением ждет, пока Разумовский подключит приставку, сжимая пальцами джойстик.       В этот же самый момент двери лифта открываются, и в кабинет входит Гром. Слегка будто бы растерянно, чувствуя, что он тут не к месту, но Разумовский рад. Правда рад. Он говорит, что рад его видеть, а у Игоря, несмотря ни на что, уже складывается привычка верить Сереже, поэтому он мягко кивает в ответ.       Леша бегло мажет по ним удивленным взглядом, но уже через пятнадцать минут учит Игоря управлять джойстиком. В голове звучат слова, сказанные Разумовским еще тогда, о том, что «он волнуется о тебе, как и я», и мальчик не видит причин не верить. К тому же, Игорь кажется даже весьма классным.       Леша думает, что этот вечер отдаленно похож на некую странную, но ощутимую семейную идиллию, которой у него никогда особо не было, но ведь никто не запрещает представлять, да? Разумовский думает о том, что чувствует себя не настолько паршиво, как обычно, и не чувствует себя одиноким от слова совсем. Есть страх, что дверь за гостями закроется, и он вновь вернется в темную пучину, но сейчас это выступает чем-то вторичным. Сейчас об этом можно даже не думать.       А Гром… Гром дает себе слово, что это последняя слабость, на которую он идет, говорит себе, что после сразу возьмет все в свои руки и вернется к работе. Обещать самому себе что-либо — это легко, но вот верить этим обещанием куда сложнее. Он думает, что постарается.       Так вот, он мягко треплет Лешу по волосам, и это кажется чем-то правильным. Будто он попал в альтернативную вселенную, в которой не женат на своей работе, в которой у него есть что-то близкое и ценное. И нет, это не обязательно Леша и Сережа, вовсе нет, но они словно порталы, унесшие его туда, в ту вселенную. Игорю страшно на миг, потому что он понимает, что, даже перебирая все вариации жизни, он никогда не мог представить себя примерным семьянином, но это тепло очага его так греет, что в настоящую реальность возвращаться не хочется.       Он прощается с Лешей рукопожатием, и мальчик прыгает в такси — еще пара слов с Разумовским, и тот захлопывает за ним дверь. На улице уже темнеет и ветрено, они вышли в одних футболках, чтобы проводить Макарова, но холод медленно начинал покусывать кожу. Гром легонько трясет за плечо Сережу, который внимательно смотрит, как машина такси скрывается из вида. Разумовский оборачивается, и Игорь кивает на дверь, одним своим взглядом говоря о том, насколько ему холодно и как сильно хочется обратно, в тепло.       Они молча поднимаются, тишина не тяготящая, но колючая. Гром облокачивается об одну из стеклянных стен, и та будто бы его держит, потому что сил, на самом деле, в убытке. Без Леши тихо и странно. Рядом с Разумовским находиться один на один теперь тоже странно. Они проходят в кабинет, кишащий остатками проведенного времени. Пустые стаканы из-под апельсинового сока, мятый плед на ковре, джойстики рядом, ярко горит экран, а на столе обертки от заказной еды.       Разумовский протягивает бокал с игристым так легко и без слов, а Игорь так же просто его принимает из тонких пальцев. Сережа прикладывается губами к горлышку с глубоким глотком, и Гром на это лишь тяжко вздыхает, но не останавливает, говорит себе, что это не его дело вовсе. Хотя, на деле, еще глубже прячется мысль о том, что Сережу нужно лечить и спасать.       — Можешь остаться, если хочешь, — говорит Разумовский, отпрянув от бутылки. Игорь делает глоток.       — А ты хочешь? — вопрос компрометирующий, но он слетает с губ быстрее, чем Гром успевает о нем подумать.       — Ну, — секундная пауза сомнения. — Хочу.       Гром в ответ лишь пожимает плечами, что нельзя как-либо расценивать, и Разумовский смотрит на него внимательно, ожидая чего-то. Игорь делает шаг к столу и оставляет на нем бокал, в котором буквально еще пол глотка, а затем в пару шагов пересекает расстояние от стола до дивана и бессильно садится, откидываясь на спинку.       Разумовский оказывается под боком в одно мгновение, садится так близко, плечом к плечу, коленом к колену. Игорь понимает, что Сережа действует на трезвую голову — несколько глотков просто ничтожно мало для опьянения — и отдает себе отчет во всем. И это то ли успокаивает, то ли еще больше пугает.       — Игорь, — имя оказывается слишком громким для возникшей тишины. — Могу я кое-что у тебя спросить?       Гром испытывает эффект дежавю. Вместо ответа плавно кивает.       — Ты веришь мне? — вопрос приходит душистым выдохом прямо в щетинистую щеку, Разумовский поворачивается к нему, а Игорь продолжает сидеть прямо, потому что вопрос вводит в ступор.       — Да, — звучит спустя секунду, тихо и едва ли уверенно, будто вовсе не от Грома. Затем более сознательно: — Я думаю, что верю.       Этого, кажется, хватает. Разумовский отворачивается, не произнося ни слова, и Грому хочется увидеть его глаза, прочесть что-нибудь во взгляде, но он остается неподвижным. Все становится будто бы еще тяжелее. Проходит время — пара секунд, минута, полчаса, и Разумовский опускает голову на плечо Грому.       Все вокруг будто замирает. Игорь втягивает вздохом запах чужого шампуня, Сережа прикрывает глаза. Кажется, засыпает.