Время для нас

      Годы шли один за другим, но если бы кто-то спросил Арабеллу Фигг, она сказала бы с улыбкой, что в отношении чародея и ведьмы из древних времен они упорно проходят мимо, потому что те остались прежними: не старели тела, не менялись фигуры — о минувших годах могли говорить лишь их глаза, неуловимо печальные, принадлежащие преждевременно повзрослевшим людям.       Неизменными остались и их характеры; Мерлин и Моргана научились мирно сосуществовать, однако память о прошлом нет-нет да и прорывалась в колких замечаниях, насмешках, а порой и откровенно злых взглядах. Последнее случалось редко — в минуты обострений накануне Самайна и тому подобных дат. Взаимных претензий у магов древности накопилось предостаточно, однако решить наболевшие проблемы не хватало сил у обоих — это означало бы, что им нужно сесть и обстоятельно обговорить каждое нарывающее болью воспоминание, а они не чувствовали себя готовыми к такому испытанию.       Из-за этой недосказанности порой случались ссоры. Они проходили тихо, всегда по общему договору не касались подрастающего ребенка и выражались в гробовом молчании и редких косых взглядах в тот момент, когда противник смотрит в другую сторону. Мерлин и Моргана никогда не выясняли отношения криком — боялись, что в пылу гнева бросят что-то, что повлечет за собой новые откровения, а разговаривать друг с другом они готовы не были. Поэтому на ряд тем было наложено строгое табу, и, пока правило соблюдалось, в доме царил мир и покой.       Примерно через год после неожиданного подарка или шутки судьбы, маги приняли решение перебраться поближе к той семье, где изначально должен был воспитываться Гарри-Артур. Переехав в дом напротив дома номер четыре по Тисовой улице, они были удивлены тем фактом, что хозяева, похоже, как уехали, так и не вернулись. Строение, впрочем, запущенным не выглядело; временами туда заходила домработница, что говорило в пользу возвращения жильцов в скором времени.       Миссис Фигг успешно распространила легенду, придумывавшуюся долгими вечерами за чаем, и жители окрестностей быстро привыкли к новым соседям; обаяние Мерлина же полностью завершило работу по вливанию в местный контингент. Магия успешно справлялась с тем, чтобы слегка рассеивать внимание маглов и не позволять им концентрироваться на нестареющих волшебниках, жизнь налаживалась.       Единственной проблемой оставались внутренние демоны магов, но с ними они могли лишь примириться и стараться не давать им прорываться слишком часто. Моргана не смогла избавиться от раздражительности; ей удалось воскресить в памяти то хорошее, что дал ей Камелот, и хотя она по-прежнему щетинилась на любое упоминание об Утере, проклятьями не бросалась и всё больше со временем становилась похожа на саму себя, какой Мерлин её помнил в начале своей жизни в Камелоте. Самому чародею пришлось одновременно и сложнее, и проще, чем девушке. Ненависть никогда не отравляла его сердце, но это сделала неуверенность в силах, поразившая мага после гибели его короля.       Ты со всей своей магией не сможешь меня спасти.       Мерлину долго слышались во сне эти слова. Он не считал, что сделал не всё, что мог; он ясно видел факты и понимал, что в той ситуации против него играло время. И не только оно — сам суд Дизир предрекал такой исход. И свои ошибки Мерлин видел в том, что происходило раньше, намного раньше. Он знал, что всё равно помог бы юному Мордреду, всё равно верил бы в Моргану, он не считал себя неправым в том, что не стал винить тех в том, чего они не совершали и могли бы не совершить вообще, если бы ему хватило сил слушать до упора свое сердце, а не заменять его голос убеждениями Великого дракона и сверхосторожного Гаюса.       Кризис личности Мерлина выражался в отстраненности; какое-то время он просто плыл по течению, разбираясь в себе, анализируя дела минувших лет и позволяя в этот период другим принимать решения.       Когда ему полегчало, а ушла на это пара лет, Моргана начала сражаться с ним на фронте воспитания приемного сына.       — Я знала, что нельзя было позволять тебе давать имя ребенку! — однажды не вытерпела она. — Прекрати переодевать его по утрам и перед сном! Он уже подрос, может делать это сам.       Когда прозвучало это требование, Мерлин как раз собирал Артура на прогулку. Без слов застегнув молнию на курточке малыша трех с половиной лет, он отправил его к бабушке Белле, а сам выпрямился и посмотрел в недовольно сверкающие глаза ведьмы. Он молчал и только прерывисто дышал, чем разрушил раздражение Морганы. Она со вздохом скрестила на груди руки и продолжила тихим голосом:       — Не маскируй своё поведение под помощь ребенку, Мерлин, я же не дура. Я понимаю, что ты делаешь, не надо, пожалуйста, не надо подменять им Артура. Ты не слуга, я не подопечная короля, а он не принц.       На протяжении короткой отповеди Мерлин смотрел в пол, а когда поднял глаза, они были повлажневшими.       В этот момент Моргана решила для себя, что ни один из них не покинет эту комнату, пока они не поговорят. А разговор назрел давно. С негромким «Та-ак» девушка коротко кивнула, подошла к двери, плотно её закрыла, на всякий случай защелкнув замок, и вернулась к чародею, беря его за запястья и тем самым концентрируя на себе его внимание.       — Мне жаль, — с расстановкой произнесла Моргана, неотрывно глядя в глаза Мерлина. — Мне. Очень. Жаль. Артур не заслуживал моей ненависти. Он не был Утером, и я была неправа. Я вложила в руки Мордреда клинок, закаленный в пламени дракона, а значит, я повинна в гибели Артура и в том, что этим причинила тебе немыслимую боль, которой ты также не заслужил. За беспредельную преданность и исключительную верность, за все свои тайные труды и за готовность без сомнений отдать жизнь за своего короля ты получил только страдания и вот такую новую судьбу, в которой не можешь найти себе место. Ты дал Гарри имя Артур; ты ходишь за ним, будто видишь вокруг себя не Тисовую улицу, а коридоры замка Камелота, не детскую площадку, а тренировочное поле. И я не вправе судить тебя, потому что моя вина в том, что ты подменяешь новую реальность старой, более привычной и удобной, той, в которой ты был… в определенной мере счастлив.       Моргана перевела дыхание, продолжая искать отклик в синих глазах напротив.       — Едва ли я могу просить тебя отпустить прошлое, но всё же… Сделай это. Не ради себя, так ради Артура. Обоих Артуров. — Она помолчала. — Ради памяти одного и будущего другого.       Мерлин прерывисто выдохнул, его губы подрагивали, пока он пытался справиться с собой.       — Это непросто, — смог выдавить чародей. — Это… у меня руки чешутся. Я не… у меня не получается перестать.       Моргана помедлила лишь мгновение, прежде чем крепко обняла мага:       — Тогда нужно найти рукам другое применение. Ты больше не слуга, Мерлин. Позволь мне помочь тебе научиться жить по-новому…       — Хорошо… — еле слышно на выдохе шепнул Мерлин куда-то в волосы девушки.       Это был первый из череды их разговоров; пусть короткий, но бесценно важный шаг, сдвинувший их с мертвой точки, положивший начало совместного пути к новому будущему, новой судьбе.              К моменту семилетия Артура жизнь в доме номер пять окончательно вошла в колею. Поначалу Моргане трудно давалось называть приемного сына именем брата, однако на небольшом семейном совете было решено, что лучше уж так, чтобы мальчик привык к новому имени и не путался, услышав вопрос «как тебя зовут».       Мальчик рос на историях из жизни своего венценосного тезки. Ему дали прочитать письмо Дамблдора, объяснили, что семья, живущая напротив, — его тётя, дядя и кузен, но они этого не знают. Бабушка Белла много рассказывала о Хогвартсе, что знала сама, о волшебном мире (а известно ей было удивительно много, хотя среди магов она жила недолго), о его настоящей семье и его собственной роли в первой магической войне.       Первое, что было объяснено мальчику, — никто не должен знать его настоящее имя. Ребенок отнесся к этому на удивление серьезно; понаблюдав за мучениями Морганы, попеременно зовущей его то Гарри, то Артуром, именно он первым предложил выбрать одно имя. Сомнения и процесс выбора оказались непродолжительными, за имя «Артур» сыграл в основном факт соседства с Петуньей, обладающей поразительной памятью на имена и лица. Даже самая маленькая вероятность того, что женщина сопоставит свои воспоминания с текущими наблюдениями, должна была оказаться учтенной. К тому же, по мере того, как Артур подрастал, он всё больше становился похож на родного отца, а глаза уже с трудом можно было назвать полученными в наследство от Морганы.       Когда пришло время отправлять приемного сына в школу, Моргана выяснила, что Дадли Дурсль оказался его одноклассником. Мальчики хорошо общались с того самого момента, как Дурсли вернулись домой. Четырехлетние карапузы подружились моментально, как обычно и бывает в таком возрасте, и миссис Фигг частенько с радостью присматривала за обоими, гуляя с ними на детской площадке. Петунья была абсолютно спокойна, отпуская сына с давно знакомой соседкой и её внуком, порой звала соседей в гости и захаживала сама, однако теперь встречи грозили стать еще более частыми, если не сказать — постоянными.       — Будем надеяться, что она не станет присматриваться, — заключил Мерлин, придирчиво осматривая Артура, вертящегося перед ним в школьной форме.       — Он же не помогал тебе с пуговицами? — уточнила Моргана у мальчика, изящно приподнимая бровь. Судя по затянувшемуся молчанию ребенка и покрасневшим ушам чародея, у второго снова «зачесались руки».       — Издеваешься? — всплеснула руками ведьма.       — Пуговицы тугие! — незамедлительно вступился за отца Артур. — У меня не получалось застегнуть манжеты.       — Вы спелись, — прищурилась Моргана, скрещивая на груди руки. — Это всё имя!..       Шуточные пикировки подобного содержания происходили постоянно, не вызывая, впрочем, никаких обид участников. Со стороны Горлуа выглядели классическим семейством: строгая мама, более мягкий папа и ребенок, находящийся в иллюзиях относительно того, что второй родитель ничего не может ему запретить. По факту, всё было одновременно и так, и совсем иначе. Мерлин ничуть не сомневался, что «время лечило» бы его, бессмертного мага, не одно столетие или даже тысячелетие, но с маленьким ребенком на руках процесс пошел куда быстрее. Моргана была права, он дал мальчику имя своего короля, пытаясь заменить того другим человеком, нуждающимся в его заботе и защите (ну, и самую малость — ради того, чтобы досадить ведьме за всё «хорошее»), но со временем эта потребность ушла. Мерлин был рад побаловать приемного сына, но тот не обольщался на его счет — отлично чувствовал, где лежит граница запретов, и знал, что папа может быть куда непреклоннее мамы. Однако всякий раз, как происходила ситуация, в которой Мерлин и Артур прикрывали друг друга, Моргана полушутливо-полусерьезно заявляла, что все это из-за имени, данного мальчику.       Деятельная натура ведьмы не позволила ей сконцентрироваться исключительно на доме — девушка всерьез увлеклась ландшафтным дизайном и, руководствуясь подсказками и советами миссис Фигг, прошла обучение и уже пару лет занималась озеленением новых районов. Любопытство и дух авантюризма подтолкнули её также к урокам вождения; Моргане было интересно абсолютно всё, она готова была учиться всему, что по её мнению могло бы ей пригодиться.       Мерлин сдавал экзамены на водительские права вместе с «супругой», однако сам больше любил перемещаться пешим ходом (скорее даже, в силу привычки), поэтому машину, приобретенную незадолго до седьмого дня рождения Артура, водила в основном Моргана. Согласие на такой расклад было молчаливым, поскольку необходимость в личном транспорте у девушки была больше в силу разъездов, связанных с работой.       Получали высшее образование они тоже одновременно: Мерлин, памятуя о печати дворянства для Ланселота, успешно подделал школьные аттестаты (что, впрочем, не избавило обоих магов от необходимости ознакомиться со школьной программой), и оба учились на заочном отделении. На пути становления ландшафтным дизайнером и историком маги устраивались на подработки, а миссис Фигг приглядывала за новообретенным внуком.       И Мерлин, и Моргана с готовностью признавали, что без поддержки Арабеллы им пришлось бы очень нелегко; женщина со стоическим терпением отвечала на беспрестанно сыплющиеся на неё вопросы, советовала, помогала определиться с профессиями, учебными заведениями, давала пояснения по школьной программе, которую волшебники изучали экстерном при немалой поддержке магии — для лучшего запоминания. И всё это — при наличии в доме маленького ребенка, также требующего внимания. Очень скоро миссис Фигг стала для магов просто «Арабеллой», а для мальчика — «бабушкой Беллой», но для всех троих — самой настоящей героиней.       Итогом всех трудов, бессонных ночей над учебниками и кроваткой стала нынешняя устроенная жизнь, показавшаяся всему семейству удивительно размеренной после ритма, взятого во время обучения.       За суетой последних лет маги как-то упустили тот момент, что растят маленького волшебника, и напомнил им об этом первый по-настоящему серьезный стихийный выброс, случившийся, когда Артуру было пять лет. До того момента выбросы были мельче, и с их последствиями справлялась Арабелла, прибирающая игрушки, вывалившиеся из перевернувшегося в воздухе левитируемого ящика, и протирающая стол от художественно разбросанного в форме слов «мама», «папа», «бабушка» овощного пюре. Когда же жертвой погрома стала гостиная от пола до потолка, волшебникам стало очевидно, что мальчик нуждается в обучении. И вот здесь наехала коса на камень.       Нет-нет, участниками противостояния были отнюдь не Мерлин и Моргана, они-то заняли одну сторону. Вопрос заключался в том, что Арабелла сомневалась в том, чему следует учить Артура. Конфликт был условным, скорее, все пришли в замешательство, выяснив, что в ходе истории каноны волшебства оказались переписаны.       Корни изменений уходили в шестое столетие, в Кентербери, к первому архиепископу Кентерберийскому Августину, прибывшему в Британию с миссией от папы Григория I. На момент правления Утера и Артура христианство пусть и получило некоторое распространение, но всё же не было повсеместно; а в памяти магов еще жила Старая религия. Августин Кентерберийский же вошел в историю как «апостол англичан», обративший в христианство более десяти тысяч людей.       Миссию Августина после его смерти продолжили его последователи; с распространением христианства большую силу обретала латынь, староанглийский язык менялся, и в десятом столетии при святом Дунстане, архиепископе Кентерберийском, Старая религия оказалась настолько далеко в прошлом, что жила лишь среди друидов. Каноны волшебства магов же приблизились к нынешним, о чем можно было судить по мемуарам Основателей Хогвартса. Волшебные палочки стали удобным дополнением, устойчивым проводником силы для заклинаний, в основу которых легла латынь.       Вот здесь и возникло затруднение у магов, рожденных в пятом столетии, — заклинания, которые осваивали они, были на староанглийском языке. Эти формулировки чаще были в разы замысловатее и длиннее, чем заклятия латинского происхождения, но также обладали несравненным преимуществом в виде своей многогранности и многозначности.       Окончательное решение вынес Мерлин.       — Артуру все равно нужно учиться. Волшебная палочка появится у него только в одиннадцать лет и до совершеннолетия будет под контролем Министерства. Не вижу ничего дурного в том, чтобы он пользовался своим даром вне школы; к тому же, как быть, если в момент сражения палочка сломается? Если мы обучим Артура, он совершенно точно не будет беспомощен.       — Сражения? — уточнила Арабелла, отрываясь от вязания и наталкиваясь на два удивленных взгляда. — Дорогие, реалии ваших времен вряд ли применимы…       — Боюсь, вы не правы, — покачала головой Моргана. — Судя по вашим рассказам о нынешнем магическом мире, изменилось немногое. Просто войны магов и обычных людей перестали быть общими. А учитывая, как складывалась судьба Артура с самого рождения… Едва ли его жизнь будет такой простой, какой мы пытаемся её сделать.       — И наличие дополнительных знаний еще не гарантия, что ему придется их использовать, — добавил Мерлин. — Мне будет спокойнее, если я буду знать, что научил его всему, что когда-то изучал сам.       Арабелла не стала возражать и позволила магам самим определить, чему обучать мальчика. Разумом женщина прекрасно понимала, что Артура ждет непростая судьба, однако сердцем желала лишь безопасной жизни для своей семьи, обретенной только на закате лет.       Артур пришел в восторг от того, что станет учиться самой настоящей магии древних времен, и часто ставил колдовскую науку на первый план, игнорируя школьную учебу, чем, конечно, не обрадовал родителей. Его нелюбовь к школе разделил и лучший друг — Дадли.       Мальчишки сидели за одной партой, до хрипоты спорили из-за школьного шкафчика, приглянувшегося обоим, облазили все деревья в парке и совершенно одинаково любили проказничать. Оба были подвижными донельзя, из-за чего Дадли (о чем, правда, никому не было известно) пусть и был крупным ребенком в силу наследственности, но не стал стараниями матери «сто пятьдесят на сто пятьдесят»; Артур же еще в четырехлетнем возрасте избавился от первых признаков плохого зрения с помощью лекарских умений Мерлина и упражнений для глаз.       Артур тяготился тем, что у него есть целых два больших секрета от лучшего друга: во-первых, они братья, пусть и двоюродные, а во-вторых, магия. Но, считал мальчик, если первое уж точно должно оставаться тайной, то что плохого может случиться, если рассказать о втором?..       Мальчики задержались после уроков на детской площадке; день был теплый и солнечный, а прогноз погоды предрекал затяжные дожди со следующей недели, так что не воспользоваться случаем и не погулять, пока тепло и сухо, было просто грешно.       — А мне сегодня мопед приснился, — Артур вспомнил свой навязчивый сон. Огромный мопед был, по его мнению, странным «сезонным» сновидением — он возвращался в его сознание ежегодно осенью и виделся не реже раза в неделю.       — Тот самый? — Дадли, конечно, знал о причудливом сне с привередливым характером. В нем были и люди, но стоило его другу попытаться сосредоточиться на их лицах или голосах, его выбрасывало из сна.       — Ага, — Артур болтал ногами, сидя на заборчике. — Снова летел по небу.       — Каждый год одно и то же, — фыркнул Дадли. — Может, это что-то значит?       — Думаю, да. Один и тот же мопед, одни и те же люди, одни и те же разговоры, пусть я и не могу их разобрать. Это больше похоже на воспоминание, такое старое, что уже начало стираться из… ну, как это… долговременной памяти, вот.       Дадли пнул камешек и проследил траекторию его полета взглядом.       — Но ты же понимаешь, что мопеды не летают?       Артур прикусил губу.       — А если он волшебный?       — Тогда это точно не воспоминание, — резонно заключил Дадли.       Маленький волшебник с полминуты внимательно смотрел на друга, мысленно гадая «поверит-не поверит, сказать-не сказать».       — А вдруг?       — Это означало бы, что магия существует. А это не так.       — С чего ты взял?       Дадли изумленно вытаращился на товарища, пытаясь понять, серьезен ли тот или решил подшутить.       — Родители говорят, что волшебства не бывает, — наконец проговорил мальчик. — А еще они сердятся, когда я вижу что-то в мультиках и начинаю об этом рассказывать. Они редко сердятся, но стоит в доме прозвучать слову на букву «в», то тишины и покоя не видать, пока не будет дочитана до конца лекция о том, что магия — просто сказка и не более того.       Артур помолчал, обдумывая слова друга. Он и раньше слышал от бабушки Беллы о категорическом неприятии волшебства своими родственниками, не наделенными даром, но никогда всерьез не задумывался, насколько тётушка может ненавидеть всё связанное с магией.       — Тебе никогда не казалось, что такие лекции… неспроста? — осторожно поинтересовался Артур.       Может, действительно лучше промолчать? Мальчик знал много ребят в школе, и они так стремились верить в магию и в сказку, которую устраивали им родители в Рождество и другие праздники, что он с трудом мог представить, что родители Дадли так сильно стараются отгородиться от волшебства и разбивают любую веру в чудеса своего сына. И ведь папа часто повторял ему, что годами скрывал свой дар от лучшего друга — не потому что хотел, правда, а из-за строгого запрета и закона, обрекающего на смерть носителей дара. Это вызывало закономерный вопрос Артура: сейчас такого закона нет, почему тогда ему нельзя рассказать другу о себе? Следовало сразу два объяснения; мама говорила, что даже ей, подопечной короля, её положение не гарантировало безопасности, ведь люди и сам король, годами преследовавшие волшебников, ненавидели их за силу, которой не обладали; а бабушка Белла напоминала о Статуте о секретности, принятом еще в семнадцатом веке.       Дадли снова фыркнул.       — Хочешь сказать, что магия есть, но родители почему-то уверяют меня, что это не так?       «Папа лгал своему лучшему другу», — билась в голове Артура мысль: «На протяжении скольких? — восьми? — лет? И сказал только когда его король умирал».       Вопрос — почему папа так долго скрывал свою магию от короля Артура? — юный тезка правителя Камелота задавал неоднократно и подолгу обдумывал полученные ответы. Мерлин ответил сыну то же, что когда-то сказал и другу: он не хотел, чтобы тому пришлось делать выбор между дружбой и убеждением. И всегда оговаривался, что правильного варианта, как повести себя — открыть правду или же промолчать, никогда не существовало.       — Действительно, — Артур принудил себя улыбнуться; уголки губ подрагивали, так и норовя опуститься и скривиться в болезненной усмешке, искажавшей лицо великого чародея древности, когда тот слишком углублялся в воспоминания. — Звучит глупо. Проехали, Дадли. Ты будешь делать математику сегодня?..              К вечеру собрались тучи и мелкая морось наполнила воздух, смывая тепло спрятавшегося солнца и напоминая, что осень вступает в свои права. По посеревшей улице, поеживаясь от пробирающейся под куртку влажности, брела одинокая маленькая фигурка, бросающая тоскливые взгляды на мягко светящиеся окна дома номер пять.       Дверь оного дома бесшумно открылась, являя застывшую на пороге женщину. Её лицо выражало беспокойство, лишь усилившееся при виде ребенка. Мальчик шел, опустив голову; во дворе он остановился перед пятном света, упавшим на дорожку из дверного проема, и стоял в задумчивости, прежде чем ступить на него и поднять глаза на мать, неизменную в своей бессмертной красоте, прижившейся в чужом времени и чужом мире. Ей, с её черными, как вороново крыло, волнистыми локонами, переброшенными через плечо, и травянисто-зелеными с искрами солнечного золота глазами, должно быть одетой не в строгое платье или деловые костюмы, а в расшитые драгоценностями прекрасные наряды, достойные королевы; ей место в замке, а не в этом доме, где она порой кажется не в своей стихии.       Моргана шевельнулась, не зная, что разрушает иллюзию полуторатысячелетней давности, родившуюся в воображении приемного сына, и молча впустила его в дом. Закрывая дверь, ведьма обвела тяжелым сверкнувшим золотом взглядом улицу. Угрозы и нежелательных гостей не нашлось; значит, еще не пришло время возможным недоброжелателям нарваться на колдунью, чье спокойствие пошатнулось.       Она нагнала сына у двери в гостиную и вошла вместе с ним, положив руку на его плечо.       Мерлин выглядел полностью поглощенным Шекспиром, сидя на диване напротив зажженного камина. Он не взглянул на них, но было бы ошибкой считать, что чутье чародея не подсказало ему, что рядом посторонние. Впрочем, посторонними они никогда не были и не станут.       — Что случилось? — чародей перелистнул страницу, по-прежнему не поднимая глаз от книги. Он не прочел ни строчки с момента, как открылась для сына входная дверь, как его обдало холодом — не осенней прохладой, но холодом раненой души.       — Гарри, — коротко обронила Моргана, и последний отзвук имени совпал с глухим хлопком страниц мгновенно закрытой книги.       Моргана называла сына настоящим именем лишь в те моменты, когда с ним происходило нечто большее, чем любая проблема, которая может случиться с ребенком; речь всегда шла о магии, о том, что мальчик вынужден был скрывать от друзей-маглов, и о том, что прятался он даже от других волшебников.       Гарри-Артур не произнёс ни слова, но Моргане не нужны были объяснения, чтобы почувствовать сердцем, что именно пошло не так. С того самого Хэллоуина шесть лет назад, когда она впервые взяла ребенка на руки, она бессознательно настроила свою магию на него, обретя связь, подобную той, что делила некогда с Айтузой. Мерлин знал, что Моргана никогда не ошибается в своем ощущении их сына, и если она считала, что произошло нечто близкое к фатальному, значит, так оно и есть.       Ясные синие глаза смотрели в глубину пронзительно-зеленых, находя в них ту самую боль, отражающую его собственные терзания в прошлом.       Мальчик уронил сумку с учебниками и кинулся на шею отцу, забираясь по практически ушедшей в прошлое привычке на его колени и попадая в теплые всепонимающие объятия.       — Если нет правильного ответа, — глухо прошептал ребенок в плечо чародея, — то как можно понять, правильно ли поступаешь?       Моргана беззвучно приблизилась, обнимая себя руками и присаживаясь рядом. Хотела бы она знать ответ на вопрос, мучивший и её саму…       — Если цель, ради которой ты делаешь это, становится на шаг ближе… — медленно заговорил Мерлин, чей взгляд, пригвожденный к пламени камина, казалось, смотрел далеко в прошлое. — Если тот, ради кого ты поступаешь так, счастлив и в мире с собой… значит, ты сделал все верно.       — А как же мое счастье? — в голосе мальчика послышалась тень обиды.       — Гарри, — Мерлин внимательно посмотрел в глаза чуть отстранившегося ребенка. — Не знаю, сможешь ли ты понять… Но порой твое счастье зависит не от тебя, а от другого человека. Если счастлив он, то и ты… тоже.       Мальчик шмыгнул носом и, помедлив, признался:       — Я хотел сказать сегодня Дадли, что волшебник. Думал, если не поверит, то покажу ему то заклинание, которому ты меня научил. Создам огонек в руке. Он рассказывал, как его родители сердятся на любое упоминание о магии, а я слушал и думал о тебе. О том, что ты рассказывал мне. И мне пришла в голову мысль, что Дадли, наверное, будет непросто, если ему придется постоянно слышать от родителей, что магии нет и это выдумка сумасшедших, и знать при этом, что его лучший друг — волшебник. И я не сказал. Решил, что ему проще так, не зная. Он по-прежнему всем доволен, а я… я не чувствую себя сейчас счастливым, папа.       Лицо Мерлина осветилось мягкой улыбкой.       — Беречь покой близких никогда не просто, Гарри. За их покой ты платишь цену, и только тебе решать, готов ли ты её отдать. И часто… платишь ты своим покоем. Но… когда понимаешь спустя время, что благодаря тебе у них всё хорошо, становится легче.       Гарри-Артур с недетски серьезным выражением личика кивнул, принимая новый урок чародея.              Спустя несколько часов Мерлин и Моргана прикрыли дверь в комнату уснувшего сына, вымотанного дневными волнениями, и вернулись к камину в гостиную.       Моргана пристально разглядывала задумавшегося чародея, сидящего напротив нее на диване и гипнотизирующего огонь. Ведьме не давала покоя мысль, назойливо вертящаяся в голове и норовящая попасть на язык.       — Дыру во мне прожжешь, — Мерлин повернулся к ней, встречая незамутненно-синими глазами внимательный взгляд. — Что тебя беспокоит?       — Ты, — просто ответила Моргана. — Шесть лет назад ты сказал мне, что раскрыть магию кому-то — испытание на доверие. Я хотела спросить еще тогда, но ситуация не позволила… Чем я заслужила твое недоверие, Мерлин? В самом начале?       Лицо чародея исказилось гримасой неподдельных боли и сожаления настолько быстро, что девушка невольно испугалась и была готова пожалеть о том, что вообще начала этот разговор, но маг справился с собой и заговорил:       — Я родился с магией, Моргана. Она для меня инстинкт сродни дыханию, — он покачал головой. — И я не понимал, как использовать дар, который мог стоить мне жизни. Когда я пришел в Камелот, Гаюс взял меня под опеку и обучал, наставлял, учил жить по заветам и помогал раскрыть свой потенциал. А потом… открылся твой дар. — Губы Мерлина дрогнули в улыбке. — Я был рад. Был уверен, что раз мы оба одарены, то похожи. Я хотел рассказать тебе, ведь когда-то мне было так же страшно, как и тебе, и я не желал, чтобы тебе пришлось пройти через всё это, чтобы ты считала себя монстром или проклятой.       — Но ты этого не сделал, — выражение лица Морганы было нечитаемым, а голос — ровным. Напряжение ведьмы выдавала лишь заполошно бьющаяся жилка на шее.       — Не сделал, — эхом повторил Мерлин. — Временами думал, что поступил правильно, — когда ты ходила к Моргаузе, когда вы оставили меня в лесу, — память о жале серкета на мгновение отразилась на лице мага едва заметным судорожным содроганием. — Не буду перечислять, ты помнишь все не хуже меня. Но в иные моменты мне казалось, что все могло бы пойти по другому пути, скажи я тебе правду в начале.       — Склеп, — Моргана разомкнула губы, роняя слово. — «Мы можем найти другой путь». Все твои слова о предназначении магии… о том, что ты понимаешь меня больше, чем кто-либо… Ты мог сказать в любую секунду. Просто… просто неосторожно проговориться в пылу сражения, на пике эмоций.       — Остановилась бы ты тогда? Позволила бы мне уничтожить рябиновый посох?       — Я… не знаю, — девушка сцепила руки.       — И я тоже, — Мерлин накрыл ладонью переплетенные пальцы ведьмы. — Возможно, до того… Но всё это лишь домыслы и догадки. Как все могло бы сложиться, мы уже никогда не узнаем. Моргана, я нахожу свою вину в том, что ты стала такой. Если уж я начал слушать голос своего сердца, игнорируя разумные советы тех, кто жил дольше меня и набрался мудрости, то должен был идти этой дорогой до конца.       Моргана, не отрываясь, смотрела на их объединенные руки.       — Мне тоже, — на грани слышимости прошептал Мерлин, глядя в её лицо, на которое упала тень переброшенных через плечо волос. — Очень жаль.       Девушка медленно разняла прохладные пальцы, согретые теплом руки чародея, и обхватила его ладонь своими, поднимая светлые от пламени камина глаза с застывшими в них прозрачными каплями слез.       — Я благодарна тебе, Мерлин, — искренне проговорила она. Одна слезинка стремительно скатилась по щеке, теряясь в черных локонах. — За каждый второй шанс. Теперь я понимаю, что ты много раз создавал развилки, на которых я могла бы повернуть все вспять… Благодарна за то, что выслушал меня и сказал, как все есть, сам. И за Гарри. Он получил сегодня очень важный, пусть и болезненный урок, — на мгновение девушка прикусила губу, — как и я.       — Урок, который за годы я затвердил назубок, — огонек в глазах мага притух, подернутый дымкой печальных воспоминаний, невысказанных обид и горьких сожалений.       Моргана сильнее сжала руку Мерлина, замерла на долю секунды, решаясь, и произнесла:       — Жаль, что у Артура не было времени узнать, как дорого ты заплатил за его покой. Жаль, что его времени не хватило, чтобы понять, скольким ты жертвовал ради его счастья и на что шёл. Год за годом… и продолжал улыбаться.       — Потому что это было не напрасно. Всё было не зря, Моргана. Может, и не все… но Артур успел понять главное, — огонь в камине вспышкой отразился в наполнившихся слезами синих глазах чародея. — Это дает мне силы двигаться дальше… и доказывает, что уплаченная цена стоила того.       Моргана переместилась ближе к Мерлину, прислоняясь к его плечу и устремляя взгляд на пляску языков пламени в камине.       — Игра стоит свеч… — прошептала ведьма, не мигая. — Уплаченная цена справедлива, если ты получил то, чего желал. Приблизил свою цель… Сделал счастливым дорогого человека. Подобных тебе не будет никогда, Мерлин.       Лицо чародея осветила улыбка, не исчезавшая даже в самые трудные времена.       — То же я сказал Артуру… в последний день.       — Вы друг друга стоите, — Моргана вернула улыбку.              За окнами дома номер пять сгустились сумерки; поднявшийся ветер трепал облетающие ветки живых изгородей, то свирепо, то плачуще задувал в дымовые трубы и пригоршнями бросал холодные капли осеннего дождя в стекла.       Но окна были закрыты плотно; и на настойчивую дробь совсем не обращали внимания укрытые в тепле чародей, создавший пару танцующих драконов из искр радостно пылающего огня, и ведьма, задремавшая на его плече.