твоего балкона свет

      Экран ноутбука, нетвёрдо стоящего на стопке учебников, мерцает в темноте комнаты, и первое, что видит Минхо, когда с трудом разлепляет веки — улыбающаяся жутким кровоточащим ртом брюнетка. Чуть вздрагивает от неожиданности, но быстро приходит в себя: «Тело Дженнифер» он смотрел столько раз, что знает наизусть, так что бояться тут нечего.       Помимо голосов, сопровождающих разворачивающуюся на экране сцену, в их спальню попадают звуки с улицы — чья-то сигналка, терроризирующая уши всех проживающих в их районе уже больше минуты и, собственно, являющаяся причиной невольного пробуждения, выделяется ярче всех. Минхо кряхтит, приподнимаясь на жёстких пружинах дивана, и расталкивает сопящего совсем рядом Сынмина. У того глаза пару секунд в расфокусе, но он тоже довольно резво оживает.       — И чего ты дрыхнешь? — голос у Ли с хрипотцой и в горле першит: нужно срочно встать и налить стакан воды. — Я тебя усадил смотреть свой любимый фильм, а не «Спокойной ночи, малыши».       Сынмин морщится, распознавая источник противного звука за окном.       — Простите, — ни одной нотки сожаления, — ты же знаешь, что я не высыпался, неделя была пиздец.       — И она ещё не закончилась, — с крупицей садизма нараспев отвечает Минхо, отбрасывая плед и вставая, чтобы щёлкнуть по клавише пробела, останавливая расправу школьницы над футболистом. Сигнализацию наконец-то заткнули, и жизнь тут же стала чуточку приятнее.       — Я тебя ненавижу, — голос Сынмина едва слышен: он уткнулся лицом в свою подушку с цветастой наволочкой в попытке скрыться от жестокой реальности. Минхо не был бы самим собой, если бы позволил этому случиться, так что мягкая спасительница оказывается бесцеремонно вырвана из-под сынминова лица и сброшена сверху, прямо на затылок. Мелкие пылинки сверкают в полутьме, а парень даже не сопротивляется, кажется, решив стойко принимать все невзгоды, посланные судьбой.       — Я тоже тебя люблю, — приторно-сладким голосом парирует Минхо, пока стоит, согнувшись перед ноутбуком в максимально неудобной позе, закрывая все окна и выключая гаджет. Дисплей гаснет с характерным виндоусовским звуком, погружая комнату в кромешную тьму и тишину.       Никто из них не спешит включать свет. Минхо молча стоит у окна, теребя пальцами полупрозрачную тюль и задумчиво глядя на россыпь квадратных жёлтых огоньков дома напротив. Фигура в огромной белой футболке на шестом этаже меряет шагами кухню, оживлённо жестикулируя в пылу беседы с кем-то ещё, кого ему увидеть не дано, а на втором светловолосая девушка насыпает корм в ярко-розовую миску пока у её ног вьётся то ли толстый, то ли очень пушистый кот.       Скучаю по своим, надо попросить новые фото у мамы.       Сынмин тоже воды в рот набрал: растянулся на всю длину дивана и пялится в потолок, на котором даже трещинки не посчитаешь от скуки — настолько темно. Но что-то подсказывает Минхо, что сосед совсем не тяготится затянувшимся молчанием, скорее, наоборот: шестерёнки в его голове вертятся до того быстро, что вот-вот — и из ушей повалит дым.       — Ты поговорил с Хёнджином?       Секунда. Две. Три. Минхо уже думает, что ему усиленная мозговая деятельность друга привиделась, и тот на самом деле опять заснул, как вдруг тишину разрывает едва слышное «ты знаешь, что нет».       — А сообщение он прочитал? — Ли покидает свой наблюдательный пост, чтобы присоединиться к другу на его неудобном диване. Он так часто говорит, что спать на твёрдом полезно для спины, что в глазах Минхо это иной раз выглядит как отчаянная попытка убедить в данном тезисе себя нежели окружающих. Пружины жалобно скрипят, когда он укладывается поперёк, голову устраивая на животе соседа.       Снова короткая пауза.       — Да.       — И никакой реакции?       — Нет, — проходит минута. Дыхание Сынмина настолько размеренное, что Минхо ненароком опять думает, что усталость взяла своё, как вдруг тот добавляет настолько сдавленным (слезами?) голосом, что у Ли все внутренности сводит:       — Мы впервые с момента знакомства никуда не пошли в пятницу вечером. А завтра уже новая пятница.       В воздухе витает запах жухлой листвы, попадающий через форточку, и невыразимой грусти. Минхо сложно поддерживать словесно даже самых близких людей, так что он молча находит чужую ладонь, покоящуюся где-то рядом, и крепко сжимает, сплетая пальцы в замок. Сынмин шмыгает носом, но вырваться не пытается, и этого достаточно.       — Хёнджин дурак, — срывается с губ Минхо, а Сынмин выпускает удивлённый смешок.       Ход времени обозначен лишь чересчур громким в установившемся безмолвии тиканьем старого будильника на комоде. Минхо так бы и уснул, если бы Сынмин вдруг не зашевелился, отлежав себе все конечности. Нужно идти умываться и ложиться спать, ведь завтра к первой паре: по их с Чаном договорённости Ли обязуется прогуливать как можно меньше в обмен на устойчивый поток любимого кофе (и безраздельного внимания) от старшего. Включив настольную лампу и складывая плед, Минхо вспоминает последнюю неделю, что состояла процентов на семьдесят из Чана, и в груди как будто сворачивается клубком маленький тёплый котёнок.       Мысли Сынмина, кажется, синхронизировались.       — Ты же идёшь на тусу? — он только что вышел из ванной и стоит в старой футболке и своих совершенно нелепых пижамных штанах с мультяшными динозаврами, протирая очки специальной тряпочкой и глядя на Ли чуть прищуренными глазами. Тот пожимает плечами, уклоняясь от чёткого ответа.       — Наверное.       — Да в смысле? Это же твой шанс, — очки с тихим стуком приземляются рядом с полупустым стаканом воды и телефоном на поверхность прикроватной тумбочки, абсолютно не сочетающейся с диваном («Главное — это функциональность»), а сам Сынмин ныряет под одеяло чуть ли не с головой, оставляя открытой лишь верхнюю часть лица.       — Какой ещё шанс? — намёк понят, и Минхо, вздохнув по-театральному тяжело, идёт закрывать окно: по ночам уже совсем холодно, а простуда далеко не в их планах.       — Походу дурак не только Хёнджин.       — Ты обалдел?       — Это ты обалдел, — совершенно спокойно отвечает Сынмин, беря в руки свой «айфон» и, по всей вероятности, ставя будильник. Минхо вспоминает единственный раз, когда они попытались воспользоваться тем старомодным, что иногда так бесит своим тиканьем, но звон оказался такой, что они, кажется, не только сами подскочили, но и разбудили всю округу. Теперь предпочтение отдано современным технологиям с более-менее приятными мелодиями и, что самое важное, регулировкой громкости. Ким тем временем продолжает:       — Я заебался смотреть, как вы друг другу глазки строите, но так ничего с этим и не сделали.       — Глупости, — фыркает Минхо, бросая сложенный плед в изножье кровати и вставая рядом с лампой, готовый в любую секунду выключить единственный источник света и уйти в ванную. Уши снова горят, и он благодарен за полумрак. — Как это связано с тусовкой?       — Как же тебе в универ удалось поступить, бедный? — язвительно вопрошает Сынмин, поворачиваясь на бок и потеплее укутываясь в одеяло. — Накатишь и подкатишь – всё просто.       — Я не буду принимать от тебя советов касательно отношений, пока не разберёшься со своими. — Признаться, что он думал о том же? Да никогда в жизни. — Хотя… после, наверное, тоже. Спокойной ночи.       Лампа гаснет с механическим щелчком.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Чан 🙌🏻 (12:54)       итак, ещё раз для всех       собираемся к 6 у чанбина       кто не скинул деньги       у вас времени час       или лично к бухлу не подпущу       номер моей карты и адрес чанбина в закрепе       Минхо отмечает сообщения как прочитанные прямо из панели уведомлений, не заходя в сам чат, затем блокирует телефон и падает обратно на мягкое покрывало. Он уже чувствует, как поджилки начинают трястись в ожидании вечера.       Дома он один, Сынмин ушёл: Хёнджин соизволил ответить на сообщение лаконичным «давай встретимся», и Ким в смятении покинул квартиру, собравшись за рекордное даже для него время. В зависимости от исхода было оговорено два пути решения: либо Сынмин возвращается домой, объявляет, что они с Хёнджином всё решили и наконец-то встречаются, и затем они едут к Чанбину, чтобы отпраздновать это поистине долгожданное событие морем алкоголя, либо всё оказывается не так радужно (на этих словах пришлось подавить невольный смешок), и университетское сборище превращается в попытку утопить горе. В любом случае, идти придётся — Сынмин настоял.       Скрипнув створками древнего, как и остальной интерьер квартиры, шкафа, Минхо встал и сложил руки на груди, вперив взгляд на ничего не подозревающие вешалки с кучей одежды. С одной стороны, размышляет он, париться и, главное, выглядеть так, как будто он слишком сильно старался для обычных посиделок с одногруппниками, совсем не хочется — на этот случай есть верные мешковатые джинсы и одно из его скромной коллекции худи, да и достаточно будет, наверное, просто голову помыть. С другой стороны, возвращаются слова Сынмина и свои собственные мысли об идеальном шансе — нечто подобное теперь вряд ли выпадет в ближайшее время, так что упустить было бы глупо — и из глубин гардероба на него словно призывно смотрят те узкие кожаные штаны, которые он купил совершенно неожиданно для себя и даже не носил — надел лишь во время финальной примерки уже дома. Решив, что выглядит слишком эпатажно для небольшого студенческого города, спрятал их под остальной одеждой, чтобы глаза больше не видели. Рука тянется к ним сама, а заодно и к тёмно-синей атласной рубашке, которая погребена под двумя или тремя кардиганами сразу (и как это вешалка ещё не сломалась?).       Я просто примерю.       На часах половина шестого, когда замок в прихожей звонко лязгает. Стоящий перед зеркалом Минхо, который секунду назад последний раз проходился кисточкой по векам и вносил окончательные коррективы в макияж, поворачивает голову в сторону вошедшего с немым вопросом в глазах.       Широкая улыбка Сынмина позволяет камню с души упасть с оглушительным грохотом.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Пока едут в такси, Сынмин вкратце пересказывает произошедшее: встретились, сначала было очень неловко, потом Хёнджин вдруг начал тараторить объяснения и оправдания своему недавнему поступку, да так быстро, что слова не вставить, а закончил словами: «Кажется, я был влюблён в тебя с самого первого дня». Несмотря на сгущающиеся сумерки и полумрак салона, Минхо видит, как краснеют щёки друга, и в шутку морщится:       — У меня сейчас зубы заболят от такого количества сахара, прекращай, — перевод: круто, что всё так разрешилось, я за вас очень рад, вы умнички. Хорошо, что Сынмин владеет этим языком на уровне носителя; он мягко улыбается, на что Минхо отвечает тем же.       Как оказалось, Чанбин живёт в одном из самых дорогих ЖК города — Минхо знает ещё по тем временам, когда сидел у себя в захолустье на стадии отрицания необходимости жить в общаге (хоть заявление уже и было подано) и смотрел цены на аренду. Автомобиль скользит по подъездной дорожке, а у Сынмина глаза по пять рублей. Минхо не так удивлён: Чан рассказывал как-то, что у родителей их одногруппника денег куры не клюют — это, кстати, не сделало Чанбина ярким представителем тех заносчивых козлов, единственная черта характера которых — родительское состояние и то, насколько быстро они умеют его тратить. Ли редко общался с Чанбином за неимением достаточного количества точек соприкосновения, но знал, что Чан, хоть и был приветлив по отношению к абсолютному большинству людей (не только в силу статуса и репутации, но и потому что человеком был открытым и старался видеть лучшее в каждом), откровенно дурным людям жать руки не будет — и уж тем более дружить и близко общаться. Знак качества имени Чана дорогого стоит, и Минхо без вопросов доверяет ему.       На телефон приходит уведомление о списанных средствах с карты, когда парни вежливо прощаются с водителем и вылезают прямиком на холодный осенний воздух; Минхо тут же жалеет, что не взял с собой куртку. Они быстро минуют лестницу, с характерным клацаньем кнопок вбивают номер квартиры в домофонное устройство и после того, как тяжёлая металлическая дверь открывается, громко пища (на том конце даже не спросили, кто это), исчезают внутри.       Интерьер квартиры заставляет челюсть упасть уже у обоих, но пялиться и охать по этому поводу как-то неприлично, поэтому стараются побыстрее взять себя в руки. В прихожей их встречает куча сваленной в углу разномастной обуви и целая зеркальная стена, в которой фотографируется какая-то незнакомая Минхо компания: значит, сто вторая уже здесь. Оставляя ботинки немного поодаль от основной груды, краем глаза он замечает у пуфика, который выглядит дороже, чем всё его четырёхлетнее образование, знакомый скейтборд.       — Минхо, Сынмин, — Чанбин стоит у входа в гостиную со стаканом в руках и радушной полуулыбкой, как и полагается хозяину дома. Они кивают в приветственном жесте и останавливаются, чуть дезориентированные. Их можно понять: по масштабам и количеству дверей создаётся впечатление, что они, скорее, находятся в частном доме, нежели в квартире аж на седьмом этаже; Минхо бросает повторный взгляд на винтовую лестницу в углу комнаты, поражённо вскидывая брови. Чанбин, заметив реакцию, усмехается и говорит:       — Экспресс-тур: все ванные комнаты рядом с прихожей, это зал, там, — мускулистая рука, не занятая напитком, указывает на стеклянные очертания двери чуть в стороне от лестницы, — лоджия. Можете ходить, где хотите, и делать, что хотите, только не ломитесь в запертые двери и старайтесь, чтобы вас не вывернуло на пол или мебель, иначе клининг за ваш счёт.       Новоприбывшие кивают, и Минхо спрашивает:       — Не жалко отдавать такие хоромы на растерзание?       — Да нет, — Чанбин делает глоток и добавляет: — Я тут, в принципе, со всеми знаком, да и Чан умеет убеждать.       Точно. Чан.       Неуверенность и тревога бьют по лицу наотмашь и кажется, словно все взгляды прикованы к нему. В рубашке из непривычного материала немного некомфортно, а штаны настолько узкие, что карманы стали декоративными, и телефон приходится держать в руках. Он окидывает взглядом толпу, разбросанную тут и там по диванам и креслам вокруг широкого журнального столика, ломящегося от количества водружённых на него бутылок: большинство не заморачивались и надели то, в чём обычно приходят на пары, но есть также пара-тройка в необычной для их повседневного стиля одежде. Рядом с огромным плоским экраном телевизора стоит рыжеволосая Сана, одногруппница Минхо, в настолько сверкающем платье, что смотреть больно. Ли кивает ей; та улыбается в ответ и, скользнув взглядом по аутфиту, одобрительно кивает, демонстрируя поднятый вверх большой палец. Тот в нехарактерной для себя манере смущённо отводит глаза, но кивает в знак благодарности.       — А где Чан?       Господи, Сынмин, ну кто тебя просил.       — Последний раз я видел его на кухне, но не гарантирую, что он всё ещё там, — ответив, Чанбин осушает стакан и разворачивается всем телом по направлению к столу, готовясь уйти. — Если что, ищите меня. Веселитесь и не забывайте о правилах. Я, конечно, добрый, но…       Многозначительно улыбнувшись, он уходит, тут же ныряя в разговор, что разворачивается рядом с импровизированным алко-баром. Минхо вдруг чувствует себя ещё более неуверенно. Сынмин не помогает, а лишь ухмыляется:       — Ну, что, на кухню?       — Отвали, а. Мне и здесь хорошо, — бурчит Минхо в ответ, облокачиваясь на дверной косяк и буравя взглядом одну из малопонятных картин на стене, состоящую из одних лишь брызг краски разного размера.       — Ну, если не за Чаном, то хотя бы за стаканами — чистых я там не вижу.       — Сам иди, если тебе так надо.       — А тебе типа нет? И вообще, это у меня сегодня счастье приключилось, поухаживай за мной хоть раз в жизни, — Ли корчится, но спорить тут не с чем: они действительно договорились напиться, как бы ни прошла встреча с Хёнджином.       — Парень твой пусть за тобой ухаживает, — огрызается Минхо, пока Сынмин проходит внутрь гостиной и устраивается поудобнее в одном из свободных кресел. Минхо в немом вопросе поднимает одну бровь, на что второй отзывается:       — Ты мой лучший друг, это почти одно и то же.       Закатив напоследок глаза как можно более драматично, Минхо отправляется на поиски кухни. Дверей по периметру коридора как будто стало ещё больше за время его отсутствия, словно он персонаж какой-то хоррор-игры. Поддавшись любопытству, он поворачивает ближайшую к себе ручку и тихо открывает. В темноте можно распознать силуэт нескольких шкафов, заполненных книгами, письменный стол, кресло.       Не думал никогда, что Чанбин такой чтец.       Кухня оказывается за первым же поворотом. Шумный смех расположившейся прямо в арке входа компании заставляет Минхо приостановиться в нерешительности, но вернуться без стаканов тоже нельзя — да и перед кем он тут мнётся? Перед этой стайкой мелочи? Ага, ещё чего.       Один из студентов, чья голова накрыта капюшоном худи, поворачивается, по всей видимости, ощущая чужое присутствие за спиной, и Ли уже готовится выпалить резкое «пропустите», как вдруг горло предательски пересыхает, не позволяя выдавить ни звука: перед ним стоит Чан.       — Минхо! — уголки губ блондина падают, а поражённый взгляд бегает по всей фигуре подошедшего, откровенно разглядывая; Минхо бросает в жар, но он заставляет себя молча кивнуть будто в подтверждении, что это действительно он. Ноги сами по себе несут в образовавшийся между остальной частью компании и Чаном проход; когда Ли случайно задевает плечо старосты своим, ощущение такое, словно молния ударила.       — Выглядишь… — Чан топчется где-то позади него, то и дело прочищая горло нервным кашлем, пока юноша пытается отвлечь себя от смущения поисками нужной ему посуды. Ряд поблёскивающих от чистоты низких широких бокалов находится в одном из подвесных шкафов. Минхо извлекает два; магнитная дверца с мягким стуком закрывается. Чан между тем намерен договорить:       — Выглядишь супер.       Комплимент на уровне шестого класса, но даже от него стискивает грудную клетку. Нечеловеческим усилием воли Минхо заставляет себя развернуться к Чану и растянуть губы в взволнованной улыбке:       — Спасибо, — смотрит куда угодно, только не на парня перед собой. — Ты тоже, хён.       Чан слабо смеётся, чуть разряжая обстановку:       — Я выгляжу так же, как и всегда.       — Я это и имел ввиду, — шепчет Минхо себе под нос, надеясь, что собеседник не услышит. Как бы то ни было, Чан смущённо трёт затылок и продолжает улыбаться; Ли кажется, что ещё один быстро брошенный взгляд на порозовевшие щёки и ямочки напротив — и он откинется прямо на этой вызывающе шикарной кухне.       — Я тебя очень жд–       — Чанни-хён, долго ты там ещё? — тянет нетерпеливый голос одного из той самой компании в арке: они, вероятно, собрались переместиться в другую комнату, но не без блондина. Тот встревоженно вертит головой туда-сюда, не зная, куда податься. Минхо чувствует, что ему нужна передышка, и торопливо выдаёт:       — Иди, мне всё равно нужно к Сынмину, — красноречиво кивает на бокалы в руках. — Я никуда не денусь, найдёшь меня как освободишься.       — Хорошо, — Чан набрасывает спавший до этого капюшон обратно и с явным трудом заставляет себя отдалиться от одногруппника на несколько шагов. — Обязательно найду, я скоро.       Лёгкое раздражение, вызванное необходимостью уйти, видно невооружённым глазом — Минхо будет лукавить, если скажет, что это не вызвало невольную ухмылку.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Как показала практика, из закупленного алкоголя от самой обыкновенной водки с апельсиновым соком развозит быстрее всего — по крайней мере, в случае Минхо. Картинка перед глазами уже начинает расплываться по краям, а музыка, льющаяся из развешанных по углам огромной гостиной колонок, звучит как-то приглушённо, будто он под водой.       С момента столкновения с Чаном на кухне прошла уже, наверное, пара часов. Тот светил своей белёсой макушкой то тут, то там, как будто находясь в непрерывном разговоре со всеми собравшимися разом — со всеми, кроме Минхо, потому что к нему так и не подошёл. Поначалу он ещё бросал извиняющиеся взгляды в сторону Ли, но под конец последний совсем потерял его из виду — как и свою надежду на то, что вечер закончится использованием по назначению этого дурацкого шанса. Обида и разочарование бесцеремонно обосновались там, где до этого было лишь приятное волнение в ожидании развязки их встречи, и Минхо принялся с особым рвением опрокидывать бокал за бокалом.       Сынмин недавно отошёл: сославшись на внезапную головную боль и обилие света и шума, он решил отыскать тихий уголок, чтобы передохнуть, и Минхо притворился, что поверил ему, хотя своими же глазами видел, как прямо перед этим друг отклонил очередной звонок от настойчивого Хёнджина.       Последний глоток жжёт особенно сильно — кажется, водки там больше, чем сока — и Ли отставляет бокал куда-то на пол, а сам откидывается на спинку кресла, проползая по толпе расфокусированным взглядом из-под полуприкрытых век. Он успел перемолвиться с Саной, прежде чем её забрала какая-то темноволосая девушка, и даже поиграть в «правду или действие» с собравшимися вокруг стола абсолютными незнакомцами двумя курсами ниже. Кажется, они даже ничего, потому что Минхо хорошо помнит, как смеялся над шутками одного из них — в отличие от того, что успел наговорить сам развязанным спиртным языком. Как бы то ни было, беспокоиться об этом он будет завтра: сейчас он слишком пьян для тревоги.       Одиночество быстро начинает тяготить, особенно такое, как сейчас, когда ты посреди кучи веселящихся людей — оно почему-то ощущается острее всего. Минхо встаёт, стиснув подлокотник для опоры, и нетвёрдой походкой, временами заваливаясь в сторону стены, приближается к двери, ведущей, по словам Чанбина, в лоджию. С первого взгляда там пусто, так что юноша, не рассчитав сил, рывком распахивает дверь и заходит внутрь.       Его тут же обдаёт пусть и лёгким, но всё равно студёным воздухом, источником которого служит приоткрытое окно, и реальность приобретает некое подобие резкости. Совсем темно, исключая жёлтое пятно на полу при входе, что падает из зала. Он подходит ближе к подоконнику, заставленному цветами в ярких горшках, и прикладывается лбом к холодной оконной раме. Музыка и разговоры едва слышны, выступая в роли белого шума. Ли закрывает глаза на пару секунд и пытается ещё немного протрезветь.       — Минхо-хён?..       Тихий робкий голос заставляет вздрогнуть от неожиданности, и Минхо резко оборачивается, не подумав, что такие выкрутасы для его залитого водкой вестибулярного аппарата ещё слишком сложны. Перед глазами сотни ярких вспышек, а голова беспощадно кружится; он хватается за раму и вглядывается в темноту.       Тут бы трезвому разобрать, кто перед ним — куда уж там ли с его десятком осушенных бокалов. Мгла почти полностью поглотила небольшую фигуру в чёрном и диванчик, на котором сидит, а бледное лицо и горящий где-то на уровне руки красный дымящийся огонёк выглядят слегка жутковато, бесплотно плывя во мраке. Минхо подходит ближе и ему удаётся рассмотреть синеву волос, круглые щёки и широко раскрытые от неожиданности глаза и рот.       — Джи-Джисон?       Тот кивает, но, видимо, спохватившись, что при почти полном отсутствии света любая жестикуляция бесполезна, выдыхает почти беззвучное «да».       — Вот это встреча, — старший бросает бесплодные попытки устоять своими силами, ковыляет до Джисона и плюхается на подушки рядом. — Странно, что не врезался в меня ещё раз: коридоры тут располагают к беготне, не находишь? — язык заплетается и мозг не совсем успевает за сказанным, но получается, вроде, членораздельно, потому что Джисон пристыженно опускает глаза в пол и молчит словно провинившийся первоклассник перед строгим учителем. Минхо усмехается и отворачивается, чтобы изучить содержимое небольшого стеклянного столика рядом: наполовину заполненная пепельница, нетронутый на вид бокал с шипящей коричневой жидкостью (он чуть подаётся вперёд, чтобы понюхать: виски с колой), видавшая виды пачка сигарет и ночник в виде полумесяца с нарисованным лицом. Минхо видел такие в интернете: ударяешь по ним ладонью — и они загораются. Теорию полагается проверять на практике, так что он с силой бьёт по светильнику и, когда тот действительно включается, чувствует секундный детский восторг.       Новый источник света выхватывает из темноты бóльшую часть пространства, позволяя разглядеть детали, и, когда парень поворачивается обратно к Джисону, видит, как у того всё лицо раскраснелось. Забытая сигарета в пальцах тлеет и вот-вот осыпется на (вне всякого сомнения дорогущую) обивку, так что Минхо, не желая становиться причиной гнева Чанбина, подхватывает со столика пепельницу и протягивает Хану. С того словно спадает оцепенение; он принимает предложенную вещицу и использует по назначению, бросая в неё остатки.       — Ладно, не тушуйся, я шучу, — Минхо со вздохом берёт стакан и, не глядя, выпивает половину. Голову опять обволакивает приятный туман, а от прежнего около-трезвого состояния не остаётся и следа. Он кивком указывает на пачку, безмолвно спрашивая разрешения (почему со стаканом такое не сработало? Кто знает), и Джисон утвердительно хмыкает, доставая из кармана джинсов зажигалку. Ли чуть прикусывает сигарету передними зубами и наклоняется, чтобы позволить второму поджечь, но у того словно случается короткое замыкание — так и замирает с глазами, прикованными к лицу старшего.       — Где же твои манеры, Джисон-а? — чисто риторически вопрошает Минхо, вырывая зажигалку из чужих длинных пальцев и закуривая самостоятельно. Тонкая струйка дыма вьётся под потолок, и он следит за ней пару секунд, пока делает следующую затяжку. Он вдруг осознаёт, что в одной атласной рубашке ему холодно, несмотря на количество выпитого, и— чёрт, атласная рубашка… он же сегодня вырядился как последний идиот в не менее идиотской попытке покорить сердце парня, который к нему даже ни разу за вечер не подошёл сам. А мог бы сидеть в своей тёплой толстовке и горя не знать.       С губ вместе с сизым дымом слетает прискорбный смешок.       — Хён?       — М? — переводит глаза с потолка на мальчишку, что сидит совсем рядом, и залипает на пару секунд на бликах синих волос. Тот нервно пожёвывает нижнюю губу, но в итоге всё равно отваживается спросить:       — Всё в порядке?       — Да? Нет? Хуй знает, — ещё одна затяжка. — Чувствую себя таким тупым.       — Из-за чего?       — Из-за того, что сижу тут с тобой в этом клоунском наряде, хотя сегодня всё должно было быть совсем по-другому, — с бессильной злобой выплёвывает Минхо, подпирая отяжелевшую голову рукой. Чтоб я ещё раз послушал Сынмина.       — Но ты ведь так классно выглядишь.       Ли безрадостно смеётся, вспоминая выдавленный кое-как Чаном комплимент на кухне. Абсолютно всё, любая мелочь приводит его накачанный алкоголем и никотином мозг прямиком к нему, и от этого хочется то ли расплакаться, то ли ударить кого-нибудь.       — Спасибо, мелкий.       — Эй, не такой уж я и мелкий, всего два года разницы, — отпирается Джисон, протягивая руку и вытаскивая сигарету для себя из оставленной лежать между ними пачки. Кажется, ему чуть комфортнее, и Минхо рад, что у него прорезался голос. Усмехается:       — Как скажешь.       Какое-то время они сидят в тишине. Сигарета, дожжённая до самого фильтра, лежит в пепельнице. Шум за стеклом тоже поутих, а музыки так и вовсе нет. Минхо с трудом удаётся держать глаза открытыми и в какой-то момент он сдаётся, снова опираясь на пристроенную на подлокотнике руку. В этом положении шея быстро затекает, и он недовольно фыркает, приподнимаясь. Сидящий рядом Джисон поворачивается в немом вопросе, но взгляд Минхо находит чужое плечо, и, ни на секунду не усомнившись в собственной гениальности, он пристраивается совсем близко, заставляя их колени соприкоснуться и опуская голову на более удобную поверхность. В висок врезается острая ключица, но это всё равно лучше, чем предыдущий вариант. Мягкая ткань толстовки пахнет сигаретным дымом и совсем чуть-чуть — или мятой, или ещё чем-то травянистым и свежим. С чувством выполненного долга Ли позволяет тяжёлым векам опуститься, а дыханию замедлиться в попытке догнать желанный сон. Он не замечает, как сердце совсем рядом с ним бьётся настолько сильно, что рискует переломать все рёбра своего владельца, и не ощущает пристального взгляда на своём умиротворённом лице.       С Чаном покончено, решает он стремительно покидающими его остатками сознания. Кажется, он всё-таки был прав, когда решил забить на отношения в далёкие годы старшей школы. Больше никогда и ни за что.