твоего балкона свет

      Кажется, впервые Минхо напился до чёртиков, когда был в девятом классе: они тогда собрались на квартире у одного из его друзей, родители которого, по счастливой для кучи подростков случайности, хранили дома внушительное количество дорогого алкоголя. Он до сих пор помнит этот застеклённый шкаф и ровный строй пузатых и не очень графинов и бутылок за хрупкими створками. Виски было распито в два счёта, а помутнённый разум подсказал, что налить в опустевшую ёмкость совпадающий по цвету крепкий чай — беспроигрышный вариант. Из-за быстрого юношеского метаболизма чуждое доселе, но всё равно приятное опьянение поутихло буквально за пару часов без каких-либо ощутимых последствий, а вот друга того заперли дома на пару недель в качестве наказания, отсыпав ещё горсть нотаций на повышенных тонах в придачу.       Сейчас Минхо двадцать один и он просыпается от разрывающей голову похмельной боли, проклиная всё и вся, но в первую очередь себя самого.       Разлепить отяжелевшие веки — задание не из простых, но он каким-то чудом справляется. Его взору предстаёт залитая нежно-розовой зарёй лоджия. Входная дверь всё ещё заперта, а вот окно нараспашку, от чего шею и лицо покалывает утренней прохладой. Кажется, повезло, и ночь выдалась теплее, чем обычно, иначе простуды было бы не избежать. С аккуратностью хирурга, корпящего над операцией на открытом сердце, Ли поворачивает голову: взгляд встречает плотно задёрнутые шторы со стороны гостиной, заполненную пепельницу и едва различимый свет ночника. Зачем-то тянется, чтобы выключить, хотя тело отзывается невозможной ломотой в каждой клеточке, но замирает, осознавая вдруг, что что-то не так.       Рука. На талии. На его талии. Чья-то чужая рука.       Рука, которая стискивает покрепче, стоит хоть немного пошевелиться.       Его всего обдаёт жаром, будто он сейчас не где-то на застывшем балконе в середине октября, а перед жерлом кипящего вулкана как минимум. Вместе с пеклом настигает какая-то сверхчувствительность, и он с невыносимой остротой ощущает эту треклятую руку и мерно вздымающуюся где-то под ухом чужую грудь; гул от сердцебиения плавный и спокойный, чего уж точно нельзя сказать про Ли. Воспоминания о вчерашней ночи отрывочные и нестройные, от одной попытки восстановить цепь лиц и событий начинает болезненно пульсировать висок. В последнем стремлении помочь мозг подбрасывает вереницу картинок: чьи-то губы, растянутые в широкой улыбке, сверкающее розовое платье, охапка платиновых кудрей, наполовину спрятанная за капюшоном, вертящаяся зелёная бутылка на деревянном полу, одинокий бутон фиалки в глиняном горшке, тонкие пальцы, сжимающие изрисованный маркером корпус дешёвой пластиковой зажигалки, жёлтый полумесяц. В нос ударяет запах сигарет и мяты: тело под ним начинает шевелиться, по всей видимости, просыпаясь.       Ещё пара мгновений — и Минхо уверен, что ощутит на себе удивлённый взгляд, так что, за неимением вариантов получше, торопливо закрывает глаза и, пытаясь зарыться поглубже, чтобы спрятать лицо, утыкается носом в тёплую шею. Играть роль спящего всегда было сложно — в детстве стоило маме приоткрыть дверь спальни, кончики губ поднимались сами собой, выдавая с головой — но, по всей видимости, отчаянно пытающийся выкарабкаться из состояния алкогольной полусмерти организм цепляется за любую возможность отоспаться и восстановить силы — иначе как объяснить, что здесь, на узком диване, во вчерашних неудобных шмотках и с не смытым макияжем, превращающим лицо в липкое нечто, в сто раз удобнее, чем в своей собственной кровати после горячего душа?       Он слабо вздыхает, выбивая смешок из того, на котором так бессовестно разлёгся.       — Минхо-хён, щекотно…       Блять, это что, Джисон?       Ли старательно изображает из себя видящего десятый сон; не понимает, почему, но к кончикам ушей начинает предательски приливать кровь, и надеется, что (без сомнения) взлохмаченные волосы не выдадут смущения и прикроют такую красноречивую улику. ещё он рассчитывает, что сейчас вот Джисон окончательно придёт в себя, осознает положение, в котором находится (не то, чтобы Минхо считает, что оказаться под ним — худший сценарий из возможных, но всё-таки), и он начнёт его расталкивать, чтобы выбраться и убежать со всех ног. Однако секунды перетекают в минуты, но младший не торопится даже руку убрать, как будто всё происходящее в порядке вещей.       Минхо не уверен, сколько ещё это могло бы продолжаться — сколько он позволил бы этому продолжаться — но телефон Джисона вдруг начинает вибрировать где-то на полу (ли знает, что это не его, потому что свой всегда оставляет ещё до начала пьянки с более ответственным и менее склонным к злоупотреблению спиртным Сынмином). Его владелец поспешно тянется к гаджету.       — Да? — Минхо носом ощущает, как голос заставляет горло вздрагивать. — А, Чанни-хён, доброе утро.       Слова говорящего на том конце провода не разобрать, да Минхо и не особо хочет: воспоминания о вчерашнем, может, и размазаны до состояния пюре на дне тарелки, но имя это отдаёт горчинкой, и он не забыл причины.       — Ага, был, но ты какой-то неуловимый, я в определённый момент перестал даже пытаться поймать тебя для разговора, — и лёгкий смешок. Нога, стиснутая их телами, болезненно затекла, но выдавать себя пока что не хочется, так что терпит. — А, вот оно как. Понимаю, ничего страшного.       Совсем ничего, мои в клочья разорванные чаяния и надежды не в счёт.       — Да, у Бинни-хёна крутая лоджия, я сразу же туда пошёл, — пауза. Джисон как-то нервно сглатывает, а затем добавляет чуть тише:       — Мне не очень уютно в больших компаниях.       Ещё немного неразберихи с того конца провода. Ли всё ещё исполнительно сопит, поддерживая свою маскировку. Ему немного совестно подслушивать чужой телефонный разговор, но просто встать и выйти возможности тоже нет; Джисон чуть привстаёт на локтях, чтобы устроиться поудобнее, и аккуратно придерживает (якобы спящего) Минхо, отчего у последнего полчища мурашек бегут по коже (он убеждает себя, что это всё распахнутое окно и раннее октябрьское утро).       — Минхо-хён?.. — Ли едва сдерживается, чтобы не отозваться на автомате, но дыхание затаил: с чего это Чану упоминать его имя в разговоре с Джисоном? — Тут такое дело… в общем, он со мной.       Отсутствие ответа — самое громкое молчание, которое Минхо доводилось когда-либо слышать. Внутри всё съёживается в ожидании реакции; ненароком прокрадывается не самая здоровая мысль о возможной ревности со стороны Чана и приходится тут же одёрнуть себя: он решил, что забьёт на предмет своей (очевидно) безответной влюблённости, и отказываться от этого намерения не собирается.       — Ты только не подумай ничего такого! — нотке паники удаётся прорезаться сквозь хрипотцу; Минхо мысленно задаётся вопросом о мотиве такого активного отпирания: чтобы чан не подумал лишнего или чтобы это о самом Джисоне всякого не насочиняли. — Он просто вчера пришёл сюда уже никакой, покурил и уснул. Ну, и я сам не заметил, как тоже отключился.       Фразы в ответ звучат, скорее, как обрывки, а не целостные предложения. Джисон тоже заметно теряется и начинает теребить край рубашки Минхо, который выбился из-под пояса джинсов. Скорее всего, не нарочно и бессознательно, но этого достаточно, чтобы мурашки на коже приумножили свои ряды.       — Ещё тут, угу, — пауза. — Хорошо, давай.       Звонок обрывается, телефон с тихим стуком укладывается на своё предыдущее место на полу. Где-то с минуту Джисон молча лежит, продолжая терзать скользкую ткань чужой рубашки, а затем едва восстановившуюся тишину разрывает несколько настойчивых стуков о стеклянную дверь.       — Минхо, ты тут?       Сынмин? но звонил ведь Чан... Для человека, который якобы крепко спал меньше минуты назад, он как-то слишком резко приподнимается, всеми способами избегая смотреть на лицо Джисона, которое маячит где-то справа палитрой неизвестных эмоций.       — Да, иду, — собственное горло саднит и голос будто придавлен сверху десятитонным грузом; кряхтя и сосредоточенно игнорируя ослепительно яркие вспышки головной боли, Ли неловко поднимается и, чуть пошатываясь, тут же бредёт по направлению к выходу, не оглядываясь и не говоря ни слова.       — Хён! — Господи, зачем? Не говори ничего, я тебя умоляю. Но делать нечего — пропустить мимо ушей было бы совсем по-скотски — так что он останавливается вполоборота, молчаливо ожидая продолжения. Уже совсем поднявшееся солнце спряталось за хмурыми облаками, незаметно успевшими затянуть небосвод; розовый свет, что придавал всему окружению призрачную атмосферу грёзы, тоже рассеялся, а пришедший ему на смену холодный и резкий безоговорочно возвращал в реальность. Хотелось уже быть дома, принять душ и отключиться до самого вечера.       Джисон, кашлянув, прочищает горло, словно растягивая время, а затем выдаёт блёклое: «Ещё увидимся?».       Мы же не переспали, ей богу. Нервные окончания накалены до предела, и раздражает сейчас абсолютно всё, но Минхо вынуждает себя натянуто улыбнуться, игнорируя призывной взгляд Джисона, который ощущается каждой клеточкой:       — Конечно.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Такси, которое приехало за ними — полуразбитая колымага, подскакивающая на каждой неровности, что встречается на дороге, и под конец поездки Минхо уверен, что побил мировой рекорд по превышению болевого порога, если такой существует. Как оказалось, Сынмину местоположение горе-соседа выдал Чан: первый не мог уехать домой в одиночестве, но оба телефона были, как водится, у него, так что единственным выходом оказалось попросить старосту и по совместительству организатора позвонить всем, кто был на тусовке — повезло, потому что Джисон оказался вторым или третьим в огромном списке.       Младший помогает ему выбраться из автомобиля: на протянутую руку сначала брошен пренебрежительный взгляд, мол, тебе жить надоело, но после секундных раздумий она всё-таки благодарно принята.       В квартире прохладно и темно — Минхо благодарит свою взращённую чрезмерной близостью к соседней высотке привычку закрывать шторы на всех окнах, когда уходит куда-нибудь — и голова немного успокаивается. Скидывает ботинки где-то посреди коридора, не реагируя на ворчание Сынмина, и укладывается на кровать прямо поверх покрывала, сворачиваясь калачиком.       — Переоделся бы хоть, — слышен голос Сынмина, который тоже проходит внутрь их жилища и начинает копошиться где-то в коробках, что покоятся на шкафу: одна из них — старательно собираемая ими обоими на протяжении четырёх лет аптечка. Блистеры шуршат особенно громко; Минхо утыкается лицом в подушку и издаёт нечленораздельный звук, который, по его задумке, должен быть интерпретирован как: «Ещё один малейший шорох — и я сломаю тебе руку».       Он чувствует, как рядом с ним что-то мягко приземляется; приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть, и видит блестящую серую упаковку. Сынмин уже на кухне: звон посуды, поворот крана, шум воды. Через несколько мгновений рядом с упаковкой таблеток вырастает чуть запотевший стакан.       — Спасибо, — бурчит Минхо, приподнимаясь на локтях, чтобы закинуться обезболивающим. Вода приятно холодит горло и, кажется, немного расчищает рассудок; осушив стакан несколькими глотками, он укладывается обратно, отвернувшись к стене лицом.       Думать о чём бы то ни было на данный момент — это причинить себе ещё больше физической боли, а уж бросаться в рассуждения о том, что произошло вчера и сегодня, тем более. Пульсация в висках постепенно затихает, и Минхо позволяет себе провалиться в забытьё.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Воскресенье проходит в попытках заново обрести человеческий облик и прийти в нормальное состояние (долгий горячий душ, несколько часов деградации в тиктоке и заказанная пицца на ужин — то, что доктор прописал), поэтому Минхо видит Чана только в понедельник, когда подтягивается в университет строго к третьей паре, нарушая таким образом раннее оговорённое соглашение со старостой: если тот не умеет держать слово, Ли тоже не будет.       Аудитория, как обычно выпадает их группе, маленькая и тесная, да ещё и набитая битком, как будто после выходного отрыва все вдруг решили стать примерными студентами. Сынмина нет: он предупредил, что его научный руководитель назначил встречу именно на это время, не желая ничего слушать о паре, а один пропуск уж точно не страшнее испорченных отношений с капризным преподавателем, который курирует самую главную работу в их академической карьере. Пропуская вперёд остальных студентов, Минхо обследует помещение на предмет свободных мест и, заприметив парочку рядом с Саной, стремительно бросается вперёд, чтобы успеть.       — Ли Минхо, какой сюрприз, — девушка отвлекается от переписки в телефоне, которую безмятежно вела до этого, чтобы поприветствовать одногруппника; тот натянуто улыбается, вытаскивая из рюкзака ручку и полупустой блокнот: он не видит себя в видеопродакшене, а пришёл только потому, что преподаватель ставит автоматы за идеальную посещаемость. Почти физически чувствует, как Сана хочет завязать разговор, но ответить взаимностью, к сожалению, не в состоянии: весь ресурс и внимание сейчас уходят на то, чтобы не разнервничаться, когда где-то в аудитории наконец появится знакомая светловолосая голова.       Пока Минхо поочерёдно хрустит костяшками пальцев, Сана вдруг заметно напрягается, а затем вытягивает вверх руку и начинает активно махать в приветственном жесте:       — Чанни, сюда, я заняла место!       Блятьблятьблятьблятьблять.       В отчаянной попытке утопающего избежать своей неотвратимой участи, Ли начинает озираться по сторонам в поисках своей соломинки — другого свободного места — но волны студентов, кажется, захлестнули её с концами, делая спасение невозможным. Сердце бьётся где-то в горле; боковым зрением он видит, как приближается знакомая фигура, здороваясь по ходу с каждым из присутствующих, но, по всей видимости, замечая его, застывает на пару секунд, словно в нерешительности, а затем продолжает движение.       Ну и чем думал, садясь к Сане? Они же постоянно вместе, если не поточка. Идиот.       — Хэй, Сана, — бодро и почти обычно, — Минхо, — с гораздо меньшим энтузиазмом, даже как-то затравленно. Коротко кивнув, Ли двигается к Сане настолько, насколько это социально приемлемо в данной ситуации, чтобы дать Чану сесть с краю; тот как-то неловко плюхается на жёсткое деревянное сиденье и торопливо извлекает из недр рюкзака ноутбук, чуть задевая о парту с глухим стуком.       Минхо думает о том, что отсидит до брейка и свалит, но, естественно, именно сегодня преподавателю вздумалось предложить им не брать перерыв, но зато уйти пораньше. «Уйти пораньше» — до такой степени магические слова, что все безоговорочно соглашаются, и парень остаётся в своём маленьком личном аду на сорок пять минут больше. Всю продолжительность занятия он, насупившись, смотрит прямо перед собой, ни разу не подняв ручку и не сделав ни одной записи. Сана пытается о чём-то перешёптываться с Чаном, но, поскольку Минхо сидит между ними, хмурый как туча, получается не очень, и после нескольких неудачных попыток она бросает эту затею.       Чан ведёт себя как ни в чём не бывало: клацанье кнопок практически не прекращается (Минхо уверен, что это чистой воды страдание, которое выпало на его долю, вызовет отвращение к печатанию ещё надолго), пока он сыплет ответами на вопросы преподавателя и высказывает какие-то свои так называемые «креативные предложения». Минхо, естественно, не имеет представления, что творится в голове у старосты, и отчасти он понимает, что у Чана есть репутация, необходимость поддерживать которую не зависит от обстоятельств и жизненных происшествий, но ему всё равно с трудом верится, что сидящий по левую руку парень испытывает хотя бы половину того же, через что с трудом продирается сейчас Ли.       Когда им наконец позволяют уйти (в обычное время завершения пары, потому что все эти их «уйдёте пораньше» — в большинстве случаев наёб), Минхо так резко подрывается с места, что со всей силы ударяется коленкой о столешницу. Конечно, почему бы не добавить в этот микс физическую боль? Заебись. Он уверяет Сану, что с ним всё в порядке, но она всё равно уходит с тревогой в своих больших красивых глазах. Ей каким-то образом удалось проскользнуть мимо Чана, и армия одногруппников подхватывает её и уносит из аудитории подобно цунами. Чан всё ещё сидит перед открытым ноутбуком, и Минхо буквально в секунде, чтобы не рыкнуть грубость, как вдруг он подаёт голос:       — Можно мы немного задержимся? — на его губах играет самая очаровательная в мире улыбка, но направлена она в адрес преподавателя. — Минхо кое-что не понял, я хотел бы объяснить ещё раз. По горячим следам, как говорится, — смешок. У Ли перед глазами значок загрузки, но, как только доходит смысл сказанного, брови ползут вверх от изумления.       — Чег–       — Да, конечно, только ключи занеси, я буду на кафедре, — с лёгкостью соглашается женщина, уже собравшая всё в свой кожаный портфель. Она улыбается им обоим на прощание и быстро выходит из аудитории, стуча невысокими каблуками туфель по паркетному полу.       Весь преподавательский состав их факультета действительно у Чана в кармане.       Дверь, тихонько скрипнув петлями, закрывается, но Минхо всё равно буравит её взглядом. Всё тело оцепенело от неожиданности. Он стоит вполоборота к сиденью Чана, сжимая кулаки, а в груди плещется огнеопасный коктейль из нарастающего возмущения и тревоги.       — Минхо, — голос Чана мягкий и невесомый как сахарная вата. Он притрагивается к руке младшего, пропуская электрический разряд своим прикосновением, что заставляет того очнуться. Ли выдёргивает руку и отступает на пару шагов назад.       — Ты охренел? Зачем это всё? — может, слишком грубо, но обуздать эмоции совсем не получается: слишком долго он проделывал этот трюк, всему есть предел.       — Я хотел объясниться за то, что случилось… ну, у Чанбина.       Минхо безрадостно смеётся, отворачиваясь и перемещая взгляд на безжизненно белую доску над преподавательским столом:       — Ничего не случилось, — ядовито выплёвывает, ощущая образующийся в горле ком. Ещё чуть-чуть — и к глазам начнут подступать предательские слёзы, так что нужно побыстрее заканчивать с этим и уходить, — так что тебе нечего объяснять. Дай мне выйти.       — Минхо, — Чан не сдаётся, и Ли не знает, огорчает его это или обнадёживает. Несомненно, он хотел бы знать причину, но и выглядеть отчаявшимся влюблённым дураком, который готов на всё закрыть глаза, прояви к нему капельку внимания, тоже не в его планах.       — Хватит повторять моё имя.       — Но оно мне так нравится, — Чан поднимается со своего места, одной рукой захлопывая крышку ноутбука, а второй решая испытать удачу ещё раз и окольцовывая запястье Минхо пальцами; тот не двигается.       Напряжённая секунда, тянущаяся слишком медленно и проносящаяся слишком быстро — и он добавляет:       — И ты. Ты мне так нравишься.       Стиснув зубы и вперив взгляд в носки ботинок, Минхо молча стоит, позволяя и другой руке Чана сделать то же самое со вторым запястьем. Прикосновения жгут и холодят одновременно, но не получается выдавить и слова. От избытка чувств перед глазами яркие вспышки, как бывает, когда встаёшь рывком, и Ли закрывает глаза, чтобы немного успокоиться.       — Извини, что я проебался и не сдержал обещания, — пауза. Пальцы тем временем медленно сползают к пальцам Минхо, чтобы сплестись в замок. — Это не оправдание, но я правда хотел найти тебя сразу после, как только открещусь от мелких. Но всем срочно нужно было поговорить именно со мной, я не смог вырваться.       — Если ты ожидаешь сочувствия, мистер популярность, это не ко мне, — ворчит Ли, не сопротивляясь, однако, сокращающейся между ними дистанции. Чан тихо смеётся с заметным облегчением.       — Хорошо, — от улыбки на щеках снова ямочки, а у Минхо в сердце настоящая буря. Он поднимает глаза, всё ещё хмурясь, однако негодуя вполовину меньше. Чан совсем близко, его мятное дыхание ощущается на губах, и перед глазами Ли, словно двадцать пятый кадр, мелькает другое улыбчивое лицо — то, что с большими щеками и обрамлено ворохом синих волос.       Что за херня?       Он на секунду зажмуривается, чтобы прогнать непрошеную картинку, а Чан тем временем успевает переместить одну из широких ладоней на чужую поясницу, чуть прижимая к себе, и все мысли тут же улетучиваются.       — Разрешишь мне исправиться?       — И каким же это образом? — Минхо вопросительно вскидывает одну из бровей, осмелев и положив собственную освободившуюся руку на плечо блондина. Тот улыбается ещё шире:       — Сходим в кино в эту пятницу? Всего две пары.       Минхо закатывает глаза и делает вид, что усердно раздумывает над поступившим предложением, хотя внутри всё взрывается разноцветными фейерверками. Но Чан смотрит на него таким нежным взглядом, что театр одного актёра подходит к концу так же быстро, как и начался; он встречается глазами со старостой и молчаливо кивает.