твоего балкона свет

      — Как твои дела, милый?       Родное лицо мамы на экране смартфона на секунду становится пиксельным — интернет в их захолустье оставляет желать лучшего — и Минхо вкратце, сглаживая острые углы, отвечает, что всё в порядке, еле как сдерживая горькую усмешку.       Субботнее утро проскальзывает холодным ветром в приоткрытое окно, заставляя Минхо сильнее закутаться в любимый плед. На расстоянии вытянутой руки дымится чашка со свеженалитым кофе; он делает несколько терпких глотков и ставит её на место. Свинцовые тучи за окном погружают кухню в серый полумрак, что делает её ещё более унылой, чем обычно. Настроение подавленное, есть совсем не хочется; пока мама с завидным энтузиазмом рассказывает о новой работе, котах и о том, что вчера по городу прошла сильная буря, отрубившая электричество в их районе на несколько часов, Минхо тоскливо ковыряется чайной ложкой в пластиковом контейнере с каким-то творожным десертом, украденным у Сынмина, и слушает вполуха.       Вчерашнее сообщение от Чана висит перед глазами словно системное уведомление в шторке телефона, которое никак не смахнуть. Минхо отметил его как прочитанное, но ответом пренебрёг по той простой причине, что сказать на данный момент ему нечего. Отрицать очевидную провальность встречи накануне было бы глупо и нечестно по отношению к обоим, но и ответить со стопроцентной взаимностью Минхо тоже не мог: каша из самых разных чувств в душе напоминала, скорее, стремительно застывающий цементный раствор, а его моральная способность с ними справиться — дешёвый одноразовый пластиковый нож.       — Минхо-я?       Мягкий мамин голос заставляет встрепенуться и виновато потупить глаза в столешницу: она не могла не заметить, что отпрыск совершенно не слушает, о чём та говорит, погружённый в собственные размышления. Когда Минхо переводит взгляд на экран, она, однако, совсем не выглядит расстроенной, но беспокойство всё равно находит отражение в тонких чертах лица. Юноша испускает тяжёлый выдох.       — Да, мам?       — Уже решил, что будешь делать на день рождения?       Бляяять.       Он смотрит на старомодный бумажный календарь, что висит на дверце холодильника, удерживаемый смешным магнитом с мультяшным розовым бегемотом (Сынмин зачем-то продолжает обновлять их, календари, уже который год, педантично вычёркивая каждый пройденный день как часть утренней рутины, хотя ни один из них не выпускает из рук смартфон больше, чем на несколько минут).       Сегодня двадцать третье октября. Значит, до дня рождения всего ничего — каких-то двое суток, и он умудрился забыть об этом. Мама на другом конце терпеливо ждёт ответа, а Минхо мысленно возвращается ко всем предыдущим праздникам, которые отмечал вдали от дома. Он никогда не устраивает посиделок и уж тем более вечеринок. Обычно они с Сынмином покупают торт и какой-нибудь некрепкий алкоголь и расправляются со всем этим делом вечером на кухне под фильм или сериал. В этом году, скорее всего, всё пройдёт по накатанной (разве что Сынмин может пригласить Хёнджина), и от этого в горле встаёт ком.       — А есть какие-то предложения? — уводит он в сторону, и мама расцветает тёплой улыбкой.       — Конечно! Приезжай домой, отметим здесь. Сундундо очень соскучились, да и мы тоже. Папа возьмёт отгул, я поменяюсь сменами.       Минхо усмехается: из дома он уехал в конце июля, а они уже скучают.       — А, ещё Чэрён должна приехать на несколько дней, её тоже пригласим, — размышляет мама, покинув своё место на диване и пересекая квартиру, как видит по пляшущим теням и смене обоев Минхо, в направлении кухни. Чэрён — его кузина, дочь брата мамы, с которой в детстве были не разлей вода. Потом случилось взросление и несколько переездов, закономерно отдалившие их друг от друга, но юноша был бы не против вновь увидеться с родственницей.       — Даже не знаю… у меня ведь занятия в понедельник.       — От пары пропущенных дней не убудет, попросишь Сынмина замолвить за тебя словечко перед преподавателями, — продолжает настаивать мама. Да, сосед теперь — единственный оставшийся вариант прикрытия задницы в универе, ведь от одной перспективы разговора с Чаном неприятно сводит внутренности. В таком случае, поездка (читай: бегство) домой — отличная возможность отсрочить тяжёлое и неизбежное выяснение всего произошедшего. Минхо размышляет для вида где-то с минуту, пока мама на фоне гремит посудой и включает электрический чайник с громким щёлканьем. Сынмин не расстроится отъезду, но вот взваленной на него необходимости отмазать может не обрадоваться, так что ли намерен дать ему зелёный свет на присутствие Хёнджина в их жилище на время своего отсутствия, дабы смягчить удар и задобрить.       — Я тогда посмотрю билеты, — наконец отвечает он, стараясь сильно не светиться от облегчения. Мама радостно хлопает в ладоши и продолжает широко улыбаться, резво соглашаясь.       Звонок продолжается ещё около получаса: мама вслух составляет список покупок и рассказывает, какой торт хочет испечь, а Минхо молча поддакивает, потягивая остывший кофе. Душа́ у него всё равно не на месте, но скорый, пусть и непродолжительный побег от сложившейся здесь ситуации делает жизнь немного более сносной.       Когда они прощаются, дверь в кухню жалобно скрипит петлями: Сынмин либо проснулся сегодня позже обычного, либо тактично пережидал в общей комнате, не желая бесцеремонно обременять своим присутствием во время личного разговора.       — Доброе утро, соня, — заблокировав телефон и отложив в сторону, Минхо возвращается к своему нехитрому завтраку: тоска чуть отступила и проснулся аппетит. Сынмин зыркает, подходя к холодильнику и вычёркивая пятницу красным маркером, что обычно покоится на подоконнике рядом с хлебницей. Минхо хотелось бы, чтобы с жизнью всё тоже было так просто.       — Это мой, что ли? — Сынмин кивает на пластиковую тару в руках Минхо. Тот молча кивает и с самодовольной ухмылкой отправляет в рот очередную доверху наполненную розовато-белой массой ложку, бубня в ответ:       — Ешь сам – поделись с товарищем.       — С такими товарищами и враги не нужны, — незлобиво отзывается Сынмин, копошась в холодильнике в поисках ингредиентов для бутерброда. Минхо знает, что заявление шуточное и не имеет под собой никакой почвы, поэтому расправляется с десертом, не моргнув и глазом.       Пока Сынмин завтракает, Ли наливает себе ещё одну чашку кофе и с отрешённым выражением лица рассказывает о вчерашних событиях. Тот молча кивает, внимательно слушая, а, когда повествование подходит к своему безрадостному завершению, ещё с полминуты ничего не говорит, задумчиво попивая чай.       — У тебя самого какие мысли?       — Не знаю… — Минхо осторожно подбирает слова, дабы не ляпнуть лишнего, пока Сынмин бурит в нём дыру проницательным взглядом. — Наверное, я все эти годы так кропотливо представлял, как всё должно пройти, что несоответствие с реальностью выбило меня из колеи сильнее, чем хотелось бы.       Замолкает на несколько мгновений, чтобы перевести дыхание: откровения никогда не были его сильной стороной. Сынмин понимающе кивает и уточняет:       — Несоответствие встречи или Чана?       — Нет-нет, Чан супер, — спешит ответить Минхо, не кривя душой: образ Чана в его голове на сто тысяч процентов аутентичный, потому что Чан замечательный сам по себе, безо всяких фантазий и приукрашиваний. — Просто глупо как-то получилось.       Дальше обсуждение не идёт: Минхо даёт понять, что запас искренности и ресурса на то, чтобы делиться чувствами, на сегодня исчерпан, а Сынмин не настаивает. Пока старший звенит тарелками и бокалами в раковине, заглушая все внешние звуки (и собственные мысли) шумом воды, Ким достаёт телефон и открывает диалог со старостой. Сообщений немного, в основном уточнение аудиторий, если в групповом чате не отвечали, и что-то по документам и справкам из деканата. Не то, чтобы он хотел играть в купидона или сводника, но обстоятельства обязывают.       Вы (10:24)       чан, привет       знаешь, какое в понедельник число?

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Минхо покупает билет на автобус тем же вечером. Ему повезло: салон наполнен чуть больше, чем наполовину, и удалось выбить любимое место у окна.       Они с Сынмином сидят в комнате каждый на своём месте: младший прилип к смартфону (наверняка милуется с Хёнджином), у старшего на коленках книга в мягкой обложке, от которой тот отвлёкся, чтобы проверить наличие рейсов и оформить покупку.       — Прикроешь меня в универе? — Минхо нарушает тишину, отбросив телефон на подушки и пытливо глядя на Сынмина. Тот неохотно отрывается от экрана, изогнув бровь в немом вопросе, поэтому первый добавляет: — Я уеду домой до среды.       Минхо ожидал любой реакции — раздражение, грусть, невозмутимость, радость — но никак не панику, моментально окрасившую сынминово лицо. Он резко поднимается со своего места, не сводя с соседа глаз, в которых плескается тревога:       — Зачем?       — Мама позвала, — в замешательстве отзывается Ли, удивлённый непредсказуемостью отклика. — Они сказали, что скучают, да и родственница приезжает, надо бы повидаться. Я вот только что билет купил.       — Ты не можешь уехать.       — Почему это? — закрадывается подозрение, но никакой зацепки и даже малейшего намёка на то, с чем связано нежелание Сынмина отпускать его домой, пока что нет.       — У нас пары, вообще-то, прогуливать собрался? — с видом утопающего, отыскавшего в бушующих океанских водах соломинку, парирует Сынмин, старательно маскируя явное беспокойство гримасой осуждения.       — Поэтому и прошу прикрыть, это будет вместо подарка, — поясняет Минхо, устало откидываясь на подушки вслед за телефоном. Зачем бы соседу блокировать его пути к отступлению? Он как никто другой должен понимать, что это совершенно неприкрытая попытка сбежать.       — А… а как же наша традиция?       — О чём ты? — слетает с губ Минхо прежде, чем он вспоминает про их совершенно обычные и ничем не примечательные ежегодные посиделки. Пожимает плечами: — Куплю тебе торт, когда приеду, не такая уж это и замысловатая традиция.       Сынмин барабанит длинными пальцами по коленке, судорожно пытаясь выдумать ещё одну причину, по которой ему ну никак нельзя уезжать, на что Минхо продолжает коситься с недоверием.       — Если тебе так страшно оставаться одному в квартире, я не против присутствия Хёнджина, пока буду в отъезде, только не шумите тут сильно, — с напускным великодушием, многозначительно играя бровями, подаёт голос со своего места на диване Минхо и с каким-то садистским восторгом наблюдает, как к панике Кима примешивается ещё и крайняя степень смущения. Секунда — и в него летит одна из маленьких декоративных подушек, от которой ему в последний момент удаётся укрыться доселе позабытой книгой.       Сынмин плюхается обратно и отворачивается лицом к стене, заново приклеившись к телефону и активно стуча пальцами по экрану. Минхо молча открывает страницу, на которой остановился, и возобновляет чтение. Мысли о неведомых ему причинах подобной реакции постепенно отходят на второй план, уступая место книжным героям и сюжетным поворотам. Нетерпение бултыхается где-то в желудке: он не может дождаться наступления завтрашнего вечера и поездки, которая воздвигнет (пусть зыбкую и скоротечную) четырёхчасовую и многокилометровую стену расстояния между ним и его сердечными делами.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      В воскресенье, ближе к обеду, когда Минхо стоит перед платяным шкафом и сбрасывает в распахнутую у ног спортивную сумку те немногочисленные предметы гардероба, которые собирается взять (естественно, он не дикарь, и сложит их аккуратно перед тем, как её застегнуть), телефон возвещает громкой вибрацией о полученном сообщении. Юноша на секунду цепенеет — вдруг Чан? — но его тут же отпускает, когда он видит истинного отправителя.       Феликс 🌞 (12:52)       хён, привет!!       как твои дела? не хочешь встретиться?       Неожиданно, но Минхо отвечает приветствием и заверением, что у него всё в порядке. Он зачем-то окидывает молчаливую комнату взглядом, прежде чем ответить на приглашение. Сынмин ушёл ещё рано утром по ряду своих причин (среди них Хёнджин, кофейня и какая-то новая выставка в местном музее современного искусства), как будто не было вчера никакой странной паники. В принципе, планов у него нет — кроме автобуса в восемь вечера, естественно — так что Ли быстро соглашается и, решив пренебречь сборами в пользу душа (чтобы сложить то, что он берёт, много времени не надо), удаляется в ванную с полотенцем наперевес.       Феликс ждёт его через час у огромного здания торгового центра в десяти минутах ходьбы и от общаги, и от квартиры Минхо. погода всё ещё пасмурная, тучи хмурятся на мельтешащих под ними людей, а не по-осеннему студёный ветер забирается даже под тёплое клетчатое пальто. Жёлтая голова Феликса — яркое пятно на фоне серых бетонных стен здания, так что Минхо не составляет труда отыскать его взглядом. Он подходит к нему быстрыми шагами, пряча руки в карманы от холода, а младший чуть не сбивает с ног напористыми объятиями. Если бы Минхо не знал наверняка, что они познакомились буквально позавчера вечером, такой радушностью вполне удалось бы внушить ему лживые воспоминания о годах крепкой дружбы.       Время летит до обидного быстро. Сначала они заходят в один из эко-отделов, где Феликс долго выбирает между розовой и зелёной жестяной бутылкой для воды, потом решают прошерстить несколько магазинов одежды, чтобы в конце концов свернуть в сторону фуд-корта. Феликс любит поболтать, выкладывает сразу же всё, что приходит в голову, и нередко заставляет Минхо смеяться, когда беззаботно щебечет о странных преподавателях на их факультете и каких-то бытовых случаях из совместной жизни с Джисоном.       Минхо вдруг ловит себя на мысли, что ему интересно, где сейчас Хан и чем занят. Он озвучивает вопрос, на что Феликс, задумчиво прожевав ломтик картошки фри, отвечает:       — Говорил, что хотел пойти в библиотеку и поделать домашку, но что-то я сильно сомневаюсь, — в глазах хитринка, но затем, поджав губы, добавляет: — Это он мне выдал в ответ на предложение присоединиться к нам.       Ли ощущает какой-то непонятный укол внутри — обида? откуда бы ей взяться? — и, видимо, это отражается у него на лице, потому что Феликс спешит уверить, что это потому, что сосед ужас как стесняется.       Старший не особо верит, но тему опускает, переключаясь на брошенный до этого разговор об учёбе, и задаёт ещё пару вопросов, связанных с хореографией, что Феликс тут же бросается обсудить с неподдельным интересом в светло-карих глазах.       Вымотанный общением и долгой ходьбой, но от этого не менее довольный, Минхо позволяет Феликсу проводить его до подъезда, когда стрелка на наручных часах, надетых раз в пятилетку, показывает семь двадцать. Возле знакомой скамьи с облупившейся краской он останавливается, давая понять, что пункт назначения достигнут.       — Хён, а сколько у тебя завтра занятий? — улыбка Феликса всё такая же яркая даже в густых октябрьских сумерках, и Минхо как-то неудобно расстраивать, но делать нечего.       — Я уезжаю домой ненадолго, вернусь в среду, — с виноватым видом отвечает старший, зачем-то добавляя, словно оправдываясь, и сразу же после прикусывая язык: — У меня день рождения.       Феликс, кажется, начинает светиться ещё сильнее: брови вскинуты вверх, рот приоткрыт от удивления.       — И ты молчал всё это время? Я, может, хотел бы тебе подарок сделать!       Ли не удаётся сдержать добродушный смешок — какой же всё-таки Феликс очаровательный — и он позволяет себе опустить ладонь на покрытое скользким материалом куртки плечо собеседника в качестве жеста утешения.       — Мне ничего не надо, но я ценю, что у тебя есть такое желание, спасибо.       Блондин напротив забавно дуется, но тут же отходит, снова обнимая Минхо. Такими темпами он точно приучит давно отвыкшего от физического контакта Ли к его постоянным проявлениям.       — Тогда счастливого пути, хён, надеюсь, ты круто проведёшь свой праздник.       Минхо безмолвно кивает, отвечая на объятия с неожиданной искренностью, и, когда Феликс отпускает и делает шаг назад, восстанавливая утраченное личное пространство, всё ещё улыбается.       Они быстро прощаются — младший обещает завтра написать с поздравлениями поскладнее — и Минхо бежит на свой этаж, перепрыгивая сразу через две ступеньки: времени до рейса всего ничего.       В квартире тихо и темно, единственный источник света — настольная лампа под старомодным выцветшим зелёным абажуром. Минхо сначала решил, что Сынмина всё ещё нет, поэтому, спихивая со ступней кроссовки, не особо заботится о создаваемом им шуме, но, зайдя в комнату, первое, что видит — длинная фигура на диване соседа, накрытая чуть ли не с головой пледом. Ли без задней мысли тыкает в бок: что это за дела такие? Выспится, когда проводит его.       Сынмин в ответ переворачивается на спину со страдальческим выражением лица и смотрит на Минхо полузакрытыми глазами.       — Чего разлёгся? Мне на вокзал уже, проводить не хочешь?       — Что-то мне пиздец как плохо, — слабым голосом отвечает Ким, с явным трудом принимая вертикальное положение. Минхо бросает на него обеспокоенный взгляд, отрываясь от поспешного складывания очередной домашней футболки в раскрытую сумку. — Кажется, я отравился. Час назад блевал дальше, чем видел.       — А что ты такого ел сегодня? — Ли окончательно оставляет попытки собраться и усаживается рядом с другом; он всё ещё в уличном пальто — в его планах было быстро собрать вещи и вызвать такси до автовокзала — что заставляет уголки губ Сынмина неодобрительно скривится.       — Почти ничего, так что это странно, — он хватается за темноволосую голову руками и опускает её; со стороны кажется, словно несчастный активно борется с подступающей тошнотой. У Минхо в груди всё схватывает тревогой за друга, когда тот едва слышно выдавливает: — Тебе надо ехать, иди. Я тут сам как-нибудь справлюсь.       Минхо молча смотрит на страдальца, обдумывая, как лучше поступить. Конечно, можно вызвать на подмогу Хёнджина — он ни в коем случае не откажет и примчится быстрее ветра — но совесть вкупе с ещё свежими воспоминаниями о том, как Сынмин по непонятным причинам был обеспокоен его отъездом, заставляют поднять взгляд на старый ненавистный будильник.       Семь часов сорок минут. Пока приедет такси, будет сорок пять или все пятьдесят. Без пробок до автовокзала ехать минут пятнадцать, не меньше, так что даже смысла пытаться уже нет.       — Ты выпил какие-нибудь лекарства? — со вздохом смирения спрашивает Минхо, доставая телефон из кармана и заходя в приложение, в котором купил билет, чтобы вернуть его. Полную сумму ему никто не возместит, но даже одна треть — уже неплохо. Расправившись с этим, он замечает новое сообщение от Феликса («удачной дороги, хён!! напиши как доберёшься 🥰»), коротко отвечает, что никуда не едет, и маме отписывается в той же манере. Пока что игнорируя лавину новых уведомлений, снимает с себя пальто и, вернувшись в зал, тянется за знакомой коробкой, заменяющей аптечку.       — Что ты делаешь? Опоздаешь ведь, — полуживо отзывается со своего места Сынмин, решивший, видимо, что лечь сейчас безопаснее всего.       — Ага, и позволить тебе умереть? У кого я потом лекции брать буду? Придумал тоже, — с видом человека, которому пришлось разъяснять самую элементарную вещь в мире, Минхо взглядом отыскивает чёрную упаковку «сорбекса» и бросает на одеяло рядом с обездвиженным другом.       Отлучившись, чтобы набрать стакан воды, он не видит, как заметно оживившийся и уже не такой больной Сынмин украдкой отправляет кому-то вереницу коротких сообщений.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Ни о каком университете на следующий день и речи не идёт — Минхо обозначил это сразу и написал в групповой чат, что их с Сынмином не будет (писать лично Чану всё ещё казалось невыполнимой задачей).       Мама расстроилась, что поездка сорвалась, но всё равно вошла в положение и похвалила сына, назвав его отличным другом, с которым Сынмину очень повезло (Минхо весь зарделся, пока читал сообщение). Пообещала, что подарок отправят либо почтой, либо договорившись с одним из водителей тех самых автобусов, на что юноша отмахнулся: не нужны ему никакие подарки, пусть лучше фотки котов вышлет.       Утро и половина дня прошли неуловимо быстро: Сынмин пусть и выглядел почти здоровым, всё равно провалялся в кровати до четырёх часов, покорно принимая протягиваемые соседом лекарства, пока Минхо не оповестил, что собирается ненадолго отлучиться за тортом и какими-нибудь напитками. Сто раз уточнил, уверен ли Ким, что стоит сегодня рисковать кондитерскими изысками, но тот оказался непреклонен в своей решимости съесть хотя бы ложку торта за здоровье дорогого и любимого друга, даже если это его убьёт.       Подходя к знакомым стеклянным дверям супермаркета, Минхо достал телефон, чтобы убедиться, что на карте достаточно денег (самое время, заранее же нельзя было, ага), и, противясь всем своим естеством, заглянул в чаты. В беседе с одногруппниками поздравлений не было — Минхо большинству из них сроду не говорил, когда у него день рождения — зато висело пестрящее разноцветными сердечками-эмоджиками сообщение от Саны и, уже менее яркие, ещё от парочки бывших одноклассников, с которыми Ли время от времени поддерживал контакт.       «Не могу перестать думать о тебе» вцепилось в глаза и не отпускало до тех пор, пока Минхо чуть не споткнулся об одну из ступенек и не решил наконец убрать телефон от греха подальше.       Людей вокруг почти не было, особо бросающихся в глаза десертов тоже, так что ли остановил свой выбор на обыкновенном медовике с ровным масляным цветочком посередине, проскользнул в отдел с алкоголем, где, к счастью, вновь появился любимый сидр, и (на этот раз) быстро разделавшись с оплатой (рассчитывала его незнакомая женщина средних лет, даже не заикнувшаяся о паспорте) вышел обратно на холод.       После ещё одной остановки в кофейне за углом (Сынмин попросил взять ему зелёный чай с мятой), юноша неторопливо брёл в сторону дома, по пути пиная попадавшуюся под ноги и уже потерявшую радостный золотистый окрас жухлую листву, пока не заметил у своего подъезда две знакомые фигуры.       — Хён! — Феликс его тоже заметил и в очередной раз едва не обрушил на асфальт крепкими объятиями. — С днём рождения!       Обнимая радостного мальчишку в ответ, Минхо скользнул взглядом по стоящему чуть поодаль Джисону, который, почувствовав, что на него смотрят, неловко помахал рукой в качестве приветствия. Он снова был весь в чёрном, только в этот раз толстовка, для которой уже было слишком прохладно, сменилась курткой.       Перед тем, как выпустить из рук Феликса, Минхо коротко кивнул, возвращая жест.       — Вы как здесь оказались? — спросил Ли после неохотного принятия всученных Феликсом двух подарочных пакетов в руки и смущённого выражения благодарности.       — Ну, я решил, что, раз тебе не удалось уехать, нельзя упустить шанс поздравить тебя. Да, Джисон-и? — энтузиазм Феликса никак не сочетался с нерешительностью его друга, которого сюда как будто силком приволокли (Минхо бы не удивился, окажись это правдой). Тот коротко кивнул и, видимо, набравшись храбрости, посмотрел старшему в глаза и вполголоса выдал: «С днём рождения, хён».       Минхо широко улыбнулся.       Щёки у всех троих раскраснелись, а изо ртов во время разговора выплывали рваные полупрозрачные облачка пара. Мельком взглянув на поставленный для безопасности на лавочку торт, Ли предложил обоим подняться и попить всем вместе чай, раз уж такое дело. Джисон замялся, а Феликс, издав радостный писк, побежал в подъезд чуть ли не быстрее самого виновника торжества.       Звякнув ключами, Минхо открыл дверь и вошёл внутрь, тут же разгружая руки на скрипучий столик рядом с зеркалом, где они обычно хранили только ключи и склянки с парфюмом. Расстёгивая пуговицы пальто и слушая вполуха, как жужжат молнии на куртках новоприбывших, Минхо мазнул взглядом по комнате и кухне: везде шторы были плотно задёрнуты, поэтому стояла такая темнота, что хоть глаз выколи.       — Сынмин? — сразу стало как-то не по себе; Феликс и Джисон, разувшиеся и снявшие верхнюю одежду, затихли и в молчаливом ожидании маячили где-то за спиной, тревожно переглядываясь.       Рукой минхо нащупал выключатель и–       — СЮРПРИЗ! — оглушительный крик аж трёх голосов вогнал в состояние секундной дезориентации. Минхо зажмурился от неожиданности и испуга, когда где-то совсем рядом что-то выстрелило — неуверенно открыв глаза, он увидел, что это обычная хлопушка, и теперь он весь, как и пол вокруг, был усыпан разноцветными блестящими кружочками конфетти.       Посреди комнаты стоял совершенно здоровый Сынмин, а рядом с ним — Хёнджин и Чан с одинаково широкими тёплыми улыбками. Минхо огляделся: комната была украшена скромно — несколько шариков в каждом углу да большие буквы из цветного картона, прикреплённые булавками на шторы и складывающиеся во всемирно известное «Happy Birthday» — но он всё равно бы в жизни не догадался, что кто-либо захотел бы сделать для него нечто подобное.       Быстро оправившись от первоначального шока, Ли с искрящимися искренностью глазами поблагодарил всю троицу, не забыв пригрозить щелбаном своему соседу за то, что тот его так ловко обвёл вокруг пальца, и обозвав чёртовым симулянтом (на что Сынмин громко рассмеялся). Пришедшие вместе с Минхо Джисон и Феликс тоже немало удивили собравшихся, но эти двое и Хёнджин оказались близкими знакомыми (Минхо помнил, что светловолосый упоминал о помощи, которую Хван оказал в прошлом году во время экзаменов), так что совсем скоро комната наполнилась оживлением и разговорами.       Чан почти сразу отлучился на кухню — как оказалось, в организацию сюрприза вошёл заказ огромного количества пиццы — а Минхо замялся у входа, не решаясь войти.       Присутствие старосты вызвало неоднозначные чувства. При первом взгляде и пришедшем с ним осознании захотелось тут же развернуться и убежать, но с этим порывом удалось кое-как справиться. Естественно, они не стали бы выяснять отношения в присутствии остальных, но Ли всё равно ощущал неподдельное напряжение, пялясь на широкую спину напротив, чей владелец был занят торопливым открытием по меньшей мере шести картонных коробок с дымящейся едой.       Лгать самому себе было бы глупо: Минхо ждал сообщения от Чана с самого утра, надеясь, что тот каким-то образом вспомнит о дне рождения — да даже если бы Сынмин ему подсказал, было бы не так грустно, как совсем без внимания. Ким сыграл на опережение, заставив его всеми правдами и неправдами (скорее, неправдами, этот актёр без «Оскара») остаться здесь, и устроил эту неожиданную праздничную посиделку, очевидно, не обойдясь без помощи старосты. Участие и забота друзей, как ни крути, грели душу; губы расплылись в улыбке как раз в тот момент, когда Чан обернулся.       Ли, должно быть, застал его врасплох, потому что сначала он вздрогнул, а затем с облегчением выпустил короткий смешок.        — Привет.       Господи, как неловко.       — Привет, — Минхо выждал пару секунд и добавил: — Спасибо за сюрприз. Я совсем не ожидал.       — Так в этом и суть, да? Значит, всё получилось как нельзя лучше, — с робкой улыбкой отвечает Чан, и Минхо очень хочется умилиться, но что-то мешает.       Какой-то момент они стоят в полном молчании, что то и дело прерывается громкой беседой из основной комнаты, пока блондин не приближается на несколько шагов к Ли, мягко беря того за руку.       — Минхо, насчёт нашего свид–       — Давай не сейчас, — резко отзывается тот, кое-как собравшись с силами ответить на ищущий взгляд напротив.       Чан с пониманием кивает, сжимает напоследок чужую руку и отпускает, поворачиваясь обратно к столу. До конца сегодняшнего дня на все разговоры о произошедшем наложено вето — они оба это понимают без лишних слов — поэтому Минхо, нерешительно улыбнувшись, берёт две коробки за горячее дно и выходит из кухни.       За неимением стола (те, что есть, явно не для еды, а кухонный слишком маленький для их компании) было принято решение отбросить всякий официоз и лишние манеры и устроиться прямо на полу, подпирая спинами диваны в качестве замены стульям. Минхо достаёт из рюкзака свой сидр и уносит его вместе с сынминовым чаем в холодильник, когда видит на одном из письменных столов в зале несколько бутылок вина и одну с дорогущим виски. На полный ужаса вопрос, не свихнулись ли они и откуда у них такие деньги, Чан поспешил заверить, что это от Чанбина, которому он случайно проболтался про эту импровизированную вечеринку-сюрприз.       — Ну, вот, теперь мне совестно, что вы его не позвали, — разделавшись с первым куском пиццы, ворчит Минхо. Сидящий рядом с ним Чан в жесте утешения кладёт ладонь на плечо.       Вечер ползёт улиткой и бежит степной антилопой одновременно. Минхо нравится царящая вокруг атмосфера: наевшиеся пиццы и разомлевшие от алкоголя, все одинаково участвуют в разговоре, словно уже сто лет друг друга знают. Особенно приятно видеть, что Джисон тоже вылез из своей раковины (не без помощи вина, от которого так очаровательно краснеют щёки) и сейчас активно жестикулирует и болтает, то и дело смеясь как-то по-особенному заразительно.       Минхо сидит напротив и время от времени ловит на себе взгляды из-под густой синей чёлки, особенно в те моменты, когда Чан в порыве беседы гладит Ли по плечу, чуть приобнимает или кладёт свою ладонь на его руку.       Ли убеждает себя, что это всего лишь совпадение и игры нетрезвого разума.       Когда пицца съедена, а на дне последней бутылки осталось совсем немного вина (та, что чанбинова, осушена на половину, остальное решили оставить для будущих сборищ, если такие будут — всё-таки не каждый день преподносят подобные подарки), совершенно пунцовый Феликс предлагает поиграть в «правду или действие». Минхо единственный отнекивается, не желая позориться в собственный же праздник, но его никто не слушает.       Те, что винные, слишком тяжёлые, так что выбор пал на пустую бутылку для воды, что до этого момента мирно стояла у дивана Минхо. Феликс хватает её своей крохотной рукой, устанавливает на середину круга и энергично раскручивает.       Горлышко указывает на Хёнджина; тот выбирает правду и оказывается вынужден признаться, что все мягкие игрушки в его комнате (а их там десятки, если верить словам Сынмина) — не просто декорации и дань ностальгии по детству, и перед сном он педантично раскладывает их всех вокруг себя и только потом засыпает.       Следующее выпадает на Чана; действие от Хёнджина не особо оригинальное, но над потугами старосты рассказать алфавит в обратном порядке смеются всей компанией.       Раскрученная Чаном бутылка указывает на Джисона, и тот буравит её настолько неверящим взглядом, словно ему сложно понять, почему и каким образом вдруг стал частью этой вакханалии. Он выбирает относительно безопасную правду и ждёт; Чан думает пару секунд, а затем выдаёт в наступившей тишине:       — Кто из присутствующих, по-твоему, самый красивый?       Хёнджин пьяно хихикает, опустив голову на плечо Сынмина, а Феликс негромко присвистывает, но всё это проходит мимо Минхо, когда Джисон, не колеблясь ни секунды, моментально переводит взгляд с бутылки на него, словно это безусловный рефлекс при ключевой фразе.       Ли сию секунду трезвеет, словно и не было абсурдного количества алкоголя ранее; Джисон, кажется, в похожем положении, но упрямых глаз не сводит, стойко держа взор, словно играют в гляделки. Внутри всё застыло в ожидании чего-то — чего угодно — и дышать сложнее с каждой секундой.       — Джисон? — Чан сидит совсем рядом, но его голос звучит как-то приглушённо и словно издалека. Это не мешает ему вывести Хана из оцепенения. Тот смущённо опускает взгляд в пол, зачем-то откашливаясь, а затем, развернув поведение на все сто восемьдесят, с показной самоуверенностью, дарованной, скорее всего, ещё не разошедшимся до конца спиртным, отвечает:       — Естественно, я, что за глупые вопросы, хён.       Хёнджин слева от него снова прыскает со смеху, будто ничего веселее в жизни не слышал, а от этого уже смеются и все остальные.       Все, кроме Минхо и самого Джисона.       Ли внимательно наблюдает за тем, как он задумчиво изучает узор на ковре, и оттого не сразу замечает, что рука Чана совершенно по-хозяйски обосновалась у него на плечах. Минхо косится в его сторону, но тот словно не замечает, с широкой улыбкой переговариваясь о чём-то с Сынмином.       Фокус Минхо снова смещается, когда Джисон вдруг резко встаёт, тут же жалея об этом, зажмурившись от паники, окутавшей вестибулярный аппарат, и слегка пошатываясь. На феликсово «ты куда?» он красноречиво достаёт из кармана джинсов полупустую пачку сигарет и исчезает в коридоре.       Игра тем временем продолжается; очередь перешла к Хёнджину, который с детским восторгом в очередной раз крутит бутылку, заплетающимся языком угрожая всем присутствующим тем, что на оба варианта у него якобы приготовлен совершенно коварный трюк.       Когда входная дверь с мягким стуком захлопывается, Минхо вдруг чувствует себя очень тесно и загнанно; дыхание снова затруднено, поперёк горла в очередной раз встал ком. Осторожно убрав с себя руку Чана, он, кряхтя, поднимается на ноги, тут же хватаясь за столешницу рядом, дабы удержаться на ногах. Чан одними глазами спрашивает, куда он собрался; Минхо точно также безмолвно кивает в темноту коридора.       В подъезде пахнет сыростью. Одинокая лампочка, в которой явно недостаточно ватт, совершенно не делает погоды своим жидким светом, что растекается по первым трём ступенькам, не в силах совладать с дальнейшим мраком.       Джисон стоит у подоконника, придерживая худыми пальцами дымящуюся сигарету, и безучастно смотрит сквозь грязное стекло на улицу, где не видно ни зги. Минхо едва слышно спускается и встаёт рядом, отчего Джисон, явно не ожидавший компании, вздрагивает.       — Поделишься? — отчего-то робко спрашивает старший.       Хан молча кивает, доставая пачку и позволяя Ли самостоятельно извлечь сигарету. Как только она оказывается зажата в зубах, Джисон щёлкает зажигалкой и подносит к кончику, позволяя сделать затяжку, всё это время нахально глядя во все глаза на покрасневшие от вина губы напротив. Старшему отчего-то тяжело смотреть также открыто в ответ, но нотки раздражения неизвестной природы, пытающиеся скрыться за нарочитой смелостью в поблёскивающих радужках Джисона, не уходят от внимания.       Минхо вспоминает фрагмент с вечеринки у Чанбина, и такая феноменальная разница заставляет его ухмыльнуться. Он благодарит одним кивком и тоже отворачивается к окну.       Безмолвие нарушается лишь едва слышными выдохами едкого дыма и мягкого стука сигарет о жестянку из-под кофе, которую кто-то из соседей услужливо поставил сюда специально для окурков.       Когда оба бычка оказываются на дне банки, парни молча стоят, уставившись друг на друга и спрятав руки в карманы: у Джисона его чёрная куртка, благодаря которой он сливается со стеной, у Минхо — его верное пальто.       — Спасибо, что пришёл поздравить, — приглушённо нарушает тишину старший, позволяя себе лёгкую улыбку в качестве доказательства своей искренности.       Джисон ведёт худыми плечами в ответ, вроде как «пустяки, и не благодари». Минхо думает, что на этом разговор исчерпан и можно возвращаться обратно, но неожиданно твёрдый чужой голос останавливает на полпути:       — Я бы хотел стать ближе к тебе, хён.       Ли сначала пялится на него как баран на новые ворота, будто Джисон сейчас сморозил нечто абсолютно фантастическое, но тот решительно смотрит в ответ, не отводя глаз даже не смотря на то, что его лицо как будто заново краснеет, пусть в такой темени и тяжело сказать наверняка.       С губ срывается беззлобный смешок; Минхо утвердительно кивает, вернув на лицо прежнюю улыбку.

˗ˏˋ🛹ˎˊ˗

      Позже, когда все уже ушли (сложнее всего было избавиться от Чана, который упрямо не хотел оставлять всю уборку на именинника), а Сынмин с чувством выполненного долга отправился в душ, Минхо безучастно наворачивал круги по комнате, подбирая всякий мелкий мусор и пустые бокалы, пытаясь переварить события дня с помощью однотипной механической работы.       Внимание привлекла одна из салфеток, которая, в отличие от остальных, безжалостно скомканных, была аккуратно сложена и оставлена не на полу, а на его диване.       Подойдя и развернув, Минхо удивлённо усмехнулся: находка оказалась торопливо нацарапанным чёрным маркером номером с припиской «Х. Дж.».       Перенося скопище цифр в телефон и подписывая контакт, он всё ещё совсем по-дурацки улыбался.