Попытка перемен

            Как бы это сформулировать получше… Когда я думал, как бы мне попасть в столицу… бойтесь своих желаний!       Мне пришло письмо. То есть не то чтобы мне, но про меня. Корона призывает юного герцога на службу. Или на обучение. Или на обучение службе, или я вообще на самом деле не совсем понимаю куда. Корона призывает меня в Лаик.       Что такое Лаик? Школа оруженосцев. Чему там учат? Землеописанию, изящным искусствам, истории, этикету, фехтованию — почти всему, что мне нужно! И там есть библиотека! Правда, я не совсем понял, что будет после Лаик — вроде на церемонии выпуска меня могут выбрать оруженосцем. Что будет, если не выберет никто? Вернусь домой…       Меня это не устраивает. Значит, надо стать лучшим. Хотя бы по дисциплинам, не связанным с фехтованием — память-то мою хвалит отец Маттео, и дядя Эйвон, приехавший из-за этого письма…       Эрэа Мирабелла была не то чтобы очень рада, но посчитала, что мне нужно ехать, потому что «Окделлы не отказывают, когда их призывает Талиг». Как они поругались с дядей из-за этого! А я привык молчать и не задавать совсем уж неудобные вопросы про Эгмонта. В итоге, кстати, я про Святого Алана знаю больше, чем про собственного отца! Мирабелле все вопросы, связанные с Эгмонтом — неудобные.       И вот мы трюхаем на лошадках в столицу Олларию, коварно переименованную из Кабитэлы коварным бастардом. Сырость, слякоть, болит задница — я тренировался, конечно, и в верховой езде тоже, но все навыки требуют либо постоянного использования, либо времени на восстановление! А с первым у меня были проблемы. И с лошадью тоже. Ну то есть с конём. Коня моего зовут Баловник, он вроде молодой и соответствует своему имени. То ли имя дали по характеру, то ли наоборот — как вы яхту назовёте, так она и поплывёт. Я, кстати, начал надеяться на восстановление памяти! В последнее время мне в голову приходят явные цитаты из того, что я точно не читал после потери памяти, а значит — должно прорваться и остальное. Откуда вот это, про яхту, я вообще не соображу, хотя и понимаю, что речь о какой-то разновидности корабля.       Так вот, трюхаем мы с дядей Эйвоном в Олларию. И по дороге дядюшка рассказывает мне всякие ужасы, которые ждут меня в Лаик. Будут меня, значит, задирать, тыкать, напоминать об отце, живут там только подлые и коварные люди… одного не пойму — дядя правда так думает, или меня за дурака держит? Молчу, киваю. Да, дядя, буду держать себя в руках и терпеть, нет, дядя, не забуду мать родную и родной Надор. Отца не могу забыть по уважительной причине — я его не помню.       И вдруг в середине дороги дядя меня внезапно «радует» новостью, что мы должны переодеться в чужие плащи, оторваться от свиты (какая ни есть — а положена, герцог и граф едут) и приехать в столицу на полсуток раньше.       — Зачем, дядя? — только и смог сказать я. Что ещё за шпионские игры?       И тут дядя начинает рассказывать про друга семьи и конкретно отца, к которому мы едем. Ну то есть едем мы в Лаик, но перед Лаик заедем к этому другу отца, который работает кансилльером. Зовут этого друга Август Штанцлер, который очень хочет со мной поговорить. Он, мол, не мог отлучиться, чтобы проведать меня после болезни, но теперь-то мы встретимся, и заново познакомимся, и я увижу этого замечательного человека.       Интересно, в Лаик тоже нужно будет молчать, кивать и соглашаться со всем бредом? Прелесть какая, мятежник в могиле, его семья в опале, его сыну без разрешения нельзя являться в столицу, а его друг на одном из высших государственных постов! И никак не посодействовал смягчению участи? Или посодействовал, и это и есть смягчение и шанс? А чего тогда дядя так упирался? Надо спрашивать… или хоть попытаться спросить. Видно будет. Что-то мне казалось, что королева (которая вроде как за нас, хотя я не понимаю, как) могла бы поспособствовать больше. Или герб не разбили — уже счастье? Как мало информации!       Через день, когда мы уже соблюли все эти переодевания, незадолго до подъезда к вратам Олларии («Дик, помни, истинное название — Кабитэла. Но оно для своих!»), дядя вдруг спохватывается и закатывает лекцию о том, что проклятый бастард Франциск Оллар ввёл ещё и разделение на мелких и крупных приезжих, и на воротах нам (как всем дворянам и богатым купцам) ещё и имена придётся назвать (нам — чужие), которые запишут в книжечку, а официально мы приедем только завтра с утра. Нет, ну умную вещь вообще-то ввёл этот Франциск. Вообще если отсеять вопли и проклятия побеждённых — вообще умный был человек и толковым королём стал. Кто бы что там мне не плёл — но власть просто так не берут, её или подбирают, выпавшую из рук, или долго и мучительно завоёвывают. У Франциска явно было первое.       Заезжаем мы в ворота, и тут к нам подваливает церковный попрошайка, то есть монах с запевом «подайте на храм». Я, подумав, решил кинуть монетку. Во-первых, я тайный эсператист, и выделяться не стоит. Во-вторых, церковь Святой Октавии. Эту историю я знаю, и самое в ней удивительное — что она правдива от и до.       Итак, жил-был Рамиро Алва, Повелитель Ветра, богатый (а не как мы!) герцог. Увидел он как-то в окошке девушку, влюбился с первого взгляда. Она ответила ему взаимностью, причём на самом деле ему, а не его деньгам и титулу. Герцог женился, тут Излом и история с Франциском, на сторону которого встаёт Рамиро Алва. И вот в самом конце всего Рамиро убивает ещё тогда не святой Алан Окделл. Франциск отправляется к вдове своего ближайшего соратника выразить соболезнования, а она носит под сердцем ребёнка. Франциск видит глубоко беременную вдову и тоже влюбляется с первого взгляда. Уж не знаю, как там новый король ухаживал за юной вдовой, но спустя семь лет она согласилась выйти замуж за короля. Родила ему сына, умерла родами, после чего безутешный муж добился канонизации супруги. Сыновья Октавии оказались настолько дружны, что Рамиро Алва-младший всю жизнь стоял рядом (только что не на соседнем троне сидел) со своим младшим единоутробным братом-королём. Так что на Октавию я готов пожертвовать.       И тут этот монах после положенной фразы про святую, которая не забудет, вдруг зашептал:       — Поезжайте вдоль городской стены. Там будет гостиница «Мерин и кобыла», спросите себе две комнаты окнами во двор и ждите.       У меня чуть челюсть не отпала. Что, шпионские игры продолжаются? Дядя покосился на меня и вздохнул:       — Ричард, учитесь собой владеть, на вашем лице всё написано. Впрочем, чего ещё ожидать от сына Эгмонта?! Поехали!

***

      Не то чтобы я разбирался в гостиницах, но эта показалась неплохой. Вывеска симпатичная, трактирщик улыбчивый (и не через «не могу»), еда вкусная. Мясо! Тушёная баранина! Как есть-то хочется, а! Главное, чтобы потом обратно в слякоть не пришлось выходить в поисках старого папиного друга эра («Дик, в Олларии — никаких эров!») Августа Штанцлера. Но вот дядя уверил, что кансилльер непременно явится. Опять шпионские игры, мол, рискует и всё такое.       Едва на ближайшей колокольне отзвонили десять, как в дверь коротко постучали. Это что, кансилльер явился? Ну очень вовремя. Вообще-то в Надоре в это время уже ко сну начинают готовиться, чтобы свечи не жечь. А я привык уже к надорским порядкам, да ещё и есть так хочется. Хотя… разговор за едой пойдёт, что ли? Ну отлично, весь ужин испортят. Хотя ладно, лишь бы бараниной не обделили. Еда! Мясо! Никакой моркови! Ням-ням.       На пороге возник ещё один монах, пожилой и тучный. оказавшись внутри, олларианец отбросил капюшон, открыв некрасивое отёчное лицо. Чем-то мне этот эр Август заранее не нравится. Хотя я даже знаю — чем. Смущает меня состояние Надора и то, что отец мёртв, дядя с нами в опале, а этот кансилльер.       — Дикон! Совсем большой… Одно лицо с Эгмонтом, разве что волосы темнее. Эйвон, вам не следовало соглашаться на эту авантюру.       Что?       Дядя скорчил постную мину.       — Я был против, но Мирабелла считает, что Окделлы не могут отказать, если их призывает Талигойя.       Угу. А ещё на такие письма вообще-то не отвечают отказами те, кто и так в опале и нищете. Хуже ещё может оказаться куда — у меня три сестры вон младших. Так, судя по поведению — это и правда Август Штанцлер. А ничего, что я его не помню, и он об этом должен быть в курсе?       Кансилльер нахмурился.       — Талигойя, вернее, Талиг безмолвствует. Ричарда вызвал кардинал. Что у черного змея на уме, не знаю, но добра Окделлам он не желает.       Что, и этот повёрнут на заговорах против короны? У отца вообще нормальные друзья были?! И, получается, в Лаик меня вызвали вопреки желанию «друзей отца». Интересно, а как они представляли себе мою судьбу, а? Медленно загибаться в Надоре? Или они рассчитывали, что ещё лет через пять такой жизни я соглашусь хоть на армию, хоть на восстание, хоть на тот свет?       Тут Август Штанцлер уставился на меня.       — Ричард, постарайся понять и запомнить то, что я скажу. Самое главное, научиться ждать — твое время еще придёт. Я понимаю, что Окделлы ни перед кем не опускают глаз, но ты должен. Ради того, чтоб Талиг вновь стал Талигойей. Обещай мне, что последуешь моему совету!       Ага, тут тоже остаётся только молчать и кивать. И запоминать. Спокойствие, только спокойствие, я камень, я скалы, на которых стоит Надор. Не хочу я… стоп, не думать, я хочу, очень хочу, улыбаемся и киваем.       — Да, эр Август, я приложу все усилия. Я не подведу!       Надеюсь только, вас, эр Август, нечасто придётся видеть. С настолько матёрым лицемером мне не тягаться. Что ещё посоветуете?       — Что бы они ни болтали, молчи и делай, что положено. Ты хороший боец?       Да чтоб я знал! С кем мне себя сравнить — с капитаном Рутом, что ли? В Лаик узнаю!       — Я надеюсь, со временем он превзойдет Эгмонта, — заговорил дядя, — но из-за болезни начинать пришлось почти с самого начала.       — Как печально! — картинно вздохнул кансилльер. — Я бы предпочел, чтоб он превзошел Ворона, но это вряд ли возможно.       Превзойти человека, про которого все хором поют, что ему то ли Создатель, то ли Леворукий благоволит? Ну, эр Август, спасибо, что вы в меня верите, только я вам не верю ни на грош. Это что, намёк, что я должен буду сразиться с Вороном? Ещё чего! Может, ещё и кровную месть объявить и детям завещать? Совсем вы мне не нра… кхм. Улыбаемся, нет, делаем посерьёзнее лицо и киваем, киваем. Тем более что полезные вещи всё равно мелькают.       — Дик, постарайся употребить эти полгода для того, чтоб догнать и перегнать большинство своих товарищей. Смотри на них, пытайся понять, что они за люди, возможно, от этого когда-нибудь будет зависеть твоя жизнь.        Это я и так собираюсь сделать. Это мой шанс на нормальную жизнь! Выяснить, как общаются и чем живут вне Надора, о чём думают, что знают. Это аристократы, у них у всех есть связи, потому что я там один буду сын мятежника.       — Помни, в Жеребячьем загоне нет герцогов, графов, баронов, нет Окделлов, Савиньяков. Приддов. У тебя останется только церковное имя. Родовое ты вновь обретешь в день святого Фабиана. Тогда же будет решено, оставят тебя в столице или вернут в Надор. Я постараюсь не терять тебя из виду, но в «загон» мне и моим людям хода нет.       Только бы не проколоться! Радость-то какая! То есть именами, конечно, будут всё равно мериться, но на полгода я могу выкинуть из головы хотя бы «друзей отца».       — Через четыре месяца унары получают право встречаться с родичами, но до тех пор ты будешь волчонком на псарне. Это очень непростое положение, но ты — Окделл, и ты выдержишь. Я старый человек, но с радостью отдал бы оставшиеся мне годы, чтоб увидеть на троне короля Ракана, а Дорака на плахе, но пока это невозможно.       А это на самом деле важный момент. Если против меня соберутся остальные — и убить могут. Опального никто не защитит, если бы была хотя бы капля нелояльности у того, кто командует Лаик — Штанцлер бы пролез. Этот без мыла влезет!       — Терпят все — Её Величество, твоя матушка, твои кузены, Эйвон, а я и вовсе пью с мерзавцами вино и говорю о погоде и налогах. Потерпишь и ты, хотя придется тебе несладко.       Ага, только я терпел в холодном Надоре, а вы в мягкой постели. И не поминайте королеву, а то я и о ней начну плохо думать.       — Твои будущие товарищи, кроме молодого Придда и пары дикарей из Торки, принадлежат к вражеским фамилиям.       В смысле? У меня с ними тоже кровная месть, что ли? Подробности, подробности давай! Или они просто из «навозников»?       — Начальник «загона» капитан Арамона метит в полковники. Он лебезит перед тем, кто ему полезен, и отыгрывается на ненужных и опальных. То есть на таких, как ты. Тебя будут задевать, оскорблять родовую честь и память отца. Молчи!       Это хуже. Главное, чтобы портить вещи не начали. Отца я не помню — вы об этом маленьком факте помните, эр Август? Или вам просто плевать? Плохо настроенное начальство в таком месте… Похоже, мне не столько учиться предстоит, сколько выживать. Недоумка, что ли, изображать? Да, капитан, нет, капитан, не могу знать, капитан, в Уставе не сказано, капитан. Родовая честь… Какая родовая честь? Полуразрушенный замок? Отец-мятежник? Предок, убивший друга при непонятных обстоятельствах? Да, мы бедны. Но Создатель вообще завещал смирение, так и буду отвечать.       — С прошлого года дуэли среди унаров запрещены под угрозой лишения титула.       Ура! Ко мне не полезут с дуэлью! Решено — изображаем недоумка «устав вместо мозга».       — Возможно, это и есть причина, по которой тебя вызвали. Сожми зубы и не отвечай.       Повторите с начала — какая причина, запрет дуэлей? Да это для меня дар Создателя!       — Когда-нибудь ты отдашь все долги. Тебе станут набиваться в друзья. Не верь. Доверие Окделлам обходится очень дорого. Никаких откровенных разговоров, воспоминаний или, упаси тебя Истинный, сплетен о короле, королеве, первом маршале и кардинале. Если тебе станут про них рассказывать — прерывай разговор.       Какие сплетни? Я там только слушать буду (всё равно ничего не знаю), а на все двусмысленные вопросы отвечать строго дословно. С недоумка какой спрос? И нет, разговор прерывать не стану. Ещё чего! Сплетни тоже надо знать!       — Если кто-то начнет хвалить твоего отца, говори, что утрата слишком свежа и тебе тяжело о ней говорить. Если собеседник желает тебе добра, он поймет. Если это подсыл — останется с носом. Ты все понял?       Я, эр Август, одного не пойму. Я один здесь помню, что я ничего не помню дальше последнего года? Но я и об этом вас не спрошу. У вас на пальцах перстни, а в перстне так легко спрятать яд…       — Да, эр Август, я всё понял. Я всё сделаю! — побольше преданности в голосе, побольше надрыва. Одна надежда — что сударь Штанцлер считает меня слишком юным и глупым для лицемерия, а то ведь не выживу.       — Держись, мой мальчик, сил тебе и терпения, — разулыбался старый хрыч. Какая добрая улыбка, такая тёплая, и на вид становится даже лицо приятнее. Такие добрые дедушки всего опаснее. — А теперь давайте ужинать и не думать о плохом.       Ужин не задался. Мне нужно было держать лицо, кивать и поддакивать, даже баранина (ням-ням-ням!) шла плохо. А дядя Эйвон с сударем Августом на пару рассуждали о том, что в руках подлых Олларов великая держава превратилась в «держащееся на страхе и лжи полунищее королевство, в котором истинным талигойцам нет места». Угу, а трактирщик не талигоец, что ли? Или истинные талигойцы — только те, кто ноет о том, как было хорошо четыреста лет назад? Назывались имена, которые я старательно запоминал — сударь Штанцлер всё-таки вспомнил, что я потерял память, и старательно называл для меня тех, кто относится к «истинным Людям Чести», как я, как мой отец, как сам Штанцлер… тьфу! В одном он прав — друзей у меня нет. Вернее, у меня нет тех союзников, которые бывают у аристократов, когда один род несколько поколений стоит плечом к плечу с другим. Ох, папа-папа, что же ты наделал? Или ты не мог отказаться? Каким ты был, кем ты был? Дураком или мерзавцем, жертвой или злодеем? Как мало я знаю…       — О чём ты задумался, Дикон? — мягко улыбается Штанцлер. Я бледно улыбаюсь. Хорошо, что сейчас можно сказать чистую правду.       — Об отце…       — Я тоже часто его вспоминаю. Вальтер Придд — истинный Человек Чести, но заменить Эгмонта не может. Талигойя смотрит на тебя, Ричард Окделл, поэтому ты должен выдержать все. Любое унижение, любую несправедливость. Тебе — шестнадцать, сегодня твоя молодость — помеха нашему делу, но через десять-пятнадцать лет ты войдешь в полную силу, а наши враги побредут под горку. Я вряд ли увижу твою победу, но я в ней не сомневаюсь. Ты — наша надежда, Ричард, и я пью за тебя. За то, чтоб ты стал таким же, как Эгмонт.       Вальтер Придд. Запомнить. И, кажется, лет десять у меня есть, если верить этим словам. Веры им, правда, особой нет, но должно же быть благоразумие у этих людей? Я под присмотром, и строгим, единственный наследник, случись со мной что — и Надор перестанет быть их базой.       — И пусть Создатель будет к тебе милосердней, чем к нему, — с очень скорбным лицом заявляет дядя Эйвон, поднимая свой кубок, — мы тебе не сможем помочь, мой мальчик, но наши сердца будут с тобой.       Дядя, ты, судя по всему, всё-таки сам дурак, но дурак честный. Поэтому у меня к тебе никаких претензий нет. Ты и одет не особо богаче, и конь у тебя тоже не ахти какой. И руки перстнями, как у Штанцлера, не унизаны. Тебе я тоже особо раскрываться не буду, но тебя я хотя бы не боюсь. А вот сударь кансилльер — о, ему есть что терять! Дядя, будто почуяв, о чём я думаю, отвечает моим мыслям:       — В жизни мало радости и совсем нет справедливости. Эгмонт мертв, сын старика Эпинэ и трое его внуков мертвы, Гвидо фок Килеан-ур-Ломбах мертв, а я, который не стоит их мизинца, живу!       Нет-нет-нет, только не самокопания и терзания, сколько ж можно! Я этого от Мирабеллы наелся, вот в чём недостатка не было!       — Дядя, — восклицаю возмущённо и надрывно, — а как же я? Неужели моя семья справилась бы без вас после убийства моего отца? Вы ни в чём не виноваты!       Август и дядя Эйвон несколько озадаченно смотрят на меня. Стараюсь состроить лицо пожалобней, лучше выглядеть малолетним испуганным капризулей, чем выдать, что я на самом деле думаю о всяких заговорах, да ещё и на Изломе эпох.       — Мне следовало быть умнее, — качает головой грустно дядя, — следовало догадаться…       И тут берёт слово Штанцлер, и выдаёт мне крайне интересную информацию.       — Догадаться, что сделает Рокэ Алва, нельзя, маршал — законченный негодяй, но подобного полководца Золотые земли еще не рождали. Я готов поверить, что ему и впрямь помогает Чужой. Упаси тебя Создатель, Дикон, иметь дело с этим человеком. Его можно убить, по крайней мере, я на это очень надеюсь, но не победить…        Оп-па! Враги могут хвалить в лицо и за глаза между собой. В лицо — для обмана, а вот похвала в своём кругу, особенно вот такая, сквозь зубы, крайне ценна. Делаем вывод — Рокэ Алва для всяких малолеток вроде меня не противник, раз его можно «убить, но не победить». Так нельзя воевать с морем, так не остановишь сель или бурю. Алва — стихия.       Дядя вновь берётся за кубок. Дядя, не топи горе в вине, не верь тем, кто там истину ищет, на дне бутылки ни истины, ни счастья.       — Вы правы, Август, человек не может так драться, и человек не может быть таким подлым.       К моему изумлению, Штанцлер внезапно возражает:       — Насчет подлости, Эйвон, вы заблуждаетесь. Рокэ Алва — чудовище, это так. Для него чужие жизни не значат ничего, возможно, он безумен, но маршал — гремучая змея, а не подколодная. Он знает, что равных ему нет, ему нравится доводить людей до исступления, играть со смертью и с чужой гордостью, именно поэтому в спину он не бьёт. Алва — враг и враг страшный, но за один стол с ним я сяду, а вот с кардиналом или Манриками я никогда не обедаю и не советую это делать своим друзьям.       Оп-па два раза! А можно мне к Алве под крылышко?! Когда вот такая гадюка даже наедине при таком наивном мальчишке, которым я являюсь, и старом соратнике, вслух признаёт, что коварный злобный Алва вовсе не коварный — так вот кто знает слово «честь» по-настоящему, а не как эти! Ну а к кардиналу Сильвестру, который Квентин Дорак и «крыло Зла», как его честил отец Маттео, меня на обед и так никто не позовёт.       Штанцлер задумчиво смотрит на меня. Ох, я не соображу, какое лицо мне следует состроить. Прокол, однако! Будем надеяться, что не смертельный.       — У нас не выходит веселого застолья, мои эры, — говорит он задумчиво, — мы, как лесник из притчи, можем говорить только о медведе.       — Слишком дурные времена, — бормочет дядя Эйвон грустно. Ох, дядя-дядя, ты хорошо ко мне относишься, но какой же ты дурак.       — Будем надеяться, худшее уже случилось пять лет тому назад. Мы поторопились и не рассчитали, — заявляет Штанцлер. Угу, угу, не рассчитали вы, а сирота теперь я и мои сёстры!       — Десять лет назад мы тоже поторопились и не рассчитали. — Дядя Эйвон безнадежно махнул рукой и снова сунул нос в кубок.       — И поэтому торопиться мы больше не будем, — Штанцлер почти кричит, похоже, трактирщик очень надёжен, а может, двери и стены тут очень толстые, — мы будем ждать год, два, десять, но мы дождемся своего часа! Мы поступали глупо, нападая. Теперь пусть играет Дорак, рано или поздно он зарвётся и совершит ошибку. Но, Дикон, мы этого тебе не говорили, а ты не слышал.       Да-да, я не слышал, но я запомнил. Точно, лет десять у меня должно быть. Пусть Создатель с Леворуким пошлют здоровья и удачи Рокэ Алве! Похоже, пока он жив и в здравии — бунтовать не рискнут. И наследников ему, наследников! Если там династия полководцев, верных Талигу — такие люди очень нужны.       — Мне пора, друзья мои, и последний кубок я хочу поднять за всех Людей Чести, за Талигойю и за её истинного короля.       За Ракана, что ли? Да тьфу на него. Только мне смены династии и не хватало. Только никто тебя, герцог, не спрашивает. Да и какой ты герцог? Так, одно название.       Со всеми этими грустными мыслями я ложусь спать. Завтра начнётся Лаик с очень враждебным капитаном Арамоной во главе, надо выспаться получше.