Попытка перемен

      Суза-Муза-Лаперуза, граф Медуза из Путеллы — моя новая головная боль. Будто мне и без него нечем заняться!

***

      Вообще-то, когда я думал о возвращении памяти, то надеялся на несколько иное.       На шестой день, который у унаров был выходным, я планировал хорошенько выспаться. Угу. Хочешь насмешить высшие силы — расскажи им о своих планах. Нет, выспаться-то я выспался…       Ко мне не вернулась память Ричарда. Он или сейчас на моём месте и в моём теле или, бедолага, умер от воспаления лёгких. Я даже не знаю, что было бы для него хуже. А я… вот память о МОЕЙ прошлой жизни ко мне пришла. Неполных тридцать лет, конец двадцатого — начало двадцать первого века. Россия. Город-миллионник. «Веселье» девяностых (мимо нашей семьи по большей части проскочило), сытые нулевые, странные десятые…       К счастью — это приснилось мне именно перед свободным днём, который я вообще-то планировал потратить на попытки общения с остальными. Вместо этого лихорадочно пытался сообразить, в своём ли я уме. Ещё раз к счастью — сначала всё приснилось в общих чертах, без подробностей, я выхватил из сна о прошлой жизни только идею о ведении конспектов, кое-какие приколы по истории родной России и тот факт, что мне нравились девушки.       Конспекты я начал вести на следующей же неделе, а по ночам мне начали приходить маленькие дополняющие отрывки из прошлой жизни.       Кстати, с братцами-близнецами удавалось нормально пообщаться исключительно в купальне. Она была общая на всех, и после фехтования унаров скопом загоняли туда ополаскиваться. Через четыре месяца унаров должны были начать по вечерам выпускать из комнат, но в первую неделю контакт получалось наладить весьма условно. Я запомнил всех своих — здесь говорили — «однокорытников» — и начал немножко понимать отношение к Оллару. Как я и думал, из семьи бунтовщиков тут был только я.       Но мои конспекты внезапно помогли перекинуть мостки и с остальными. В первый же день новой недели братцы подступили ко мне с вопросом, а чем это я таким занят на занятиях?       — Записываю за менторами, — пожал плечами я. И, подумав, что это хороший момент упомянуть, спокойно продолжил: — Полтора года назад я так тяжело болел, что потерял память и забыл даже собственное имя. Как злилась матушка, когда поняла, что я даже её не узнаю!.. Вот я и сообразил вчера, что нужно записывать то, что нам рассказывают. Мало ли что.       — Это есть очень грустно — не вспомнить мать, — нахмурился Норберт. Как и решили в нашу прошлую встречу близнецы — в основном за двоих теперь говорил он, а Иоганн молчал или выдавал настолько кривые фразы на талиг, что понять его было и вовсе невозможно. — Но потом ты её вспомнить?       — Да если бы, — поморщился я. — Меня заново учили читать, писать, знакомили с матерью, сёстрами, дядей и кузеном. Заново рассказывали, где я живу, кто правит Талигом, куда пропал мой отец. А книги вывезли, осталась только… — я чуть не сказал «Эсператия», но вовремя поправился: — «Книга Ожидания». Мне землеописание заново рассказывали по карте, которую во времена первого Оллара рисовали!       — Какое удобное оправдание, — протянул подошедший к нам унар Эстебан. Знать бы, как его фамилия, тогда пойму, чем я ему не угодил. — Как удачно заболел сын мятежника!       Стало тихо. Остальные заинтересованно подобрались. Я окинул Эстебана очень презрительным взглядом и выплюнул ему в лицо:       — А вы, наверное, сударь, мечтаете отказаться от своей семьи? За что же вы их так ненавидите, что считаете такую забывчивость удачной? Или вы их стыдитесь?       Эстебана перекосило.       — Ты на что намекаешь, Окделл?       — Намекаю? — изумился я в голос. — Я говорю то, что думаю: наверное, вы, сударь, очень ненавидите свою семью, раз завидуете тому, что я забыл свою.       И, подумав, добавил с ехидством:       — По правилам Лаик, родовыми именами здесь не пользуются. Похоже, честнее всех это правило соблюдаю я. А в вашей семье, сударь Эстебан, правила соблюдать принято только в присутствии начальства? Уж извините, что так много расспрашиваю о столь ненавистных вам людях, но мне даже мэтра Шабли не спросить, я-то вашего родового имени не знаю.       Эстебан заскрежетал зубами:       — Нищему герцогу стоило бы знать истинного герцога.       Я заинтересовался.       — Мне известны рода Алва, Ноймаринен, Придд, Эпинэ и Окделл. У первых и последних известно по одному представителю, да и мастью вы на род Алва не похожи. У Эпинэ только старый герцог Анри-Гийом и наследник за пределами Талига — Робер. У Приддов — герцог Вальтер и три его сына, по возрасту для Лаик подходит только старший, Валентин…       Так, не думать! Не смотреть! У нас как раз есть один Валентин…       —…В роду Ноймаринен старший — герцог Рудольф, у него четверо сыновей, но, насколько мне известно, младший из них старше нас на два года. Возможно, мои знания неполны или устарели? Ответьте же, сударь.       — На землеописании узнаешь, — скрипнул зубами Эстебан. — Ты…       — Господа унары, всё в порядке? — раздался голос отца Германа. Он внимательно оглядывал нас, пытаясь понять, что происходит.       — Да, святой отец, — бодро гаркнул Эстебан. — Я как раз рассказывал про землеописание Ричарду…       — Да, только не успел дорассказать, — подхватил я. — Святой отец, а когда к вам можно прийти?       — Зачем? — непонимающе воззрился на меня отец Герман.       — Как это зачем? — не менее непонимающе ему откликнулся я. — Я потерял память, но не веру в Создателя! Или нам запрещено исповедоваться?       — Я… сообщу вам об этом, — проговорил несколько озадаченно отец Герман.       Когда мы уже выходили из купальни, черноглазый Арно с интересом на меня оглянулся. Я улыбнулся в ответ и вопросительно поднял брови — что, мол?       На следующий день близнецы попытались повторить за мной конспектирование менторов. Разумеется, не получилось — я-то записывал с сокращениями!       Так что в купальне они подступились уже с этим вопросом, в чём я тут же и признался:       — Я же не целиком слова записываю. Талиг как просто большая «Т», Круг Волн — К.В., Круг Молний — К.М., Круг Скал — К.С., а про то, что было до Круга Ветра, то ли неизвестно, то ли никому особо не интересно, так что про Круг Ветра я пишу «г.п.». Имена я тоже сокращаю, потом внизу ставлю, что, например, сегодня А.А. был Алонсо Алва, а вчера А.А. был Алваро Алва, то есть наоборот.       Слушали меня не только Катершванцы. Ещё бы! Намного удобнее, когда есть возможность перечитать конспект!       На следующий день у Катершванцев пошло лучше, о чём они мне радостно и сообщили. А я, не особо заморачиваясь, предложил им для тренировки талига тут же вечером эти записи и приводить в более удобочитаемый вид.

***

      Кусочки капали в непредсказуемом порядке и не каждую ночь, но уже через месяц у меня в очередной свободный день (именно по ним я утряхивал в голове свои старые-новые воспоминания) было очень плохое настроение. Я наконец-то вспомнил основную часть своей прошлой жизни, и не уверен, стоило ли Дику (если мы поменялись местами, конечно) попадать в моё тело.       Он вообще переживёт попадание в циничный и жестокий век от Рождества Христова XXI, к тому же в страшную Россию и в женское тело? Словом «честь» в наших краях или высмеивают, или просто шутят.       Но проблемы Дика — это проблемы Дика. Я когда-то был… была Лерой. Валерией. Читала много книг, влюблялась в красивых девушек… правда, отношений толком не было. Ну не знала я, как с таким подступиться! Так что тут у меня преимущество — с мужским-то телом с красивыми девушками общаться удобнее будет.       Планов у меня громадьё, потому что я стараюсь пока не задумываться, в какую именно разновидность беды угодила. Вот никогда не мечтала стать попаданкой! А стала.       Интересно, кстати, есть ли в этих краях магия?       Но этими мыслями я себя отвлекала от основной проблемы. Нет, не той, что я пришла из более мирных краёв и не умею убивать. Жить захочешь — научишься.       Эр Август Штанцлер.       Скотина двуличная и, я вот уверена, агент какой-то из сопредельных держав. К сожалению, нам ещё недостаточно рассказали на землеописании и истории, чтобы я могла понять, на какую он может работать, но уже в этом не сомневалась.       Тьфу! Сбилась, то есть сбился. Лера, скорее всего, мертва, а я — Ричард Окделл. На мне Надор, истеричная Мирабелла, три девчонки на выданье, исправление репутации рода.       Так вот, я не сомневался уже, что Штанцлер — агент влияния. Почему? Ха. Он имел отношение к мятежу десятилетней давности. Он имел отношение к мятежу пятилетней давности. И вот теперь все участники в бегах, могиле или опале, а он где? Правильно — при дворе.       Правильно я опасался его перстней. Не приведи Создатель — догадается, что ручной Окделл не то что думать научился, а так и вовсе не ручной.       Ах да. Не забывать про Создателя, в которого я не верю. И не поверю.       Но врать я теперь точно буду лучше любого из однокорытников. Почти тридцать лет в полудиком капитализме — да как у нас взятки умели брать и воровать, так нынешние казнокрады бы исплакались!       Плюс поток информации, который имеется здесь, нельзя и близко сравнить с потоком информации, который имелся в моей прошлой жизни. Да его и называть потоком смешно — так, ручеёк! А вот процент достоверности информации повыше, конечно, чем дома, но не так уж и намного. Языками, что ли, заняться? Вон, отдельные слова у близнецов я уже понимаю, кто у нас там ещё из сопредельных серьёзных держав… Буду знать языки — буду ценным кадром, в бой будут гонять меньше.       Ещё из плюсов — моё нестандартное (для этих краёв) мышление. И оно же — огромный минус. Я увижу возможность, невидимую для местных, и не увижу крупного плаката поперёк дыры «не лезть!» Учиться мне предстояло очень много…

***

      Мало мне было моей головной боли с проблемами, пришедшими с возвращением памяти, только не той памяти, на которую я рассчитывал…       Мало мне было щёлкающего в голове счётчика с шёпотом «осталось двенадцать недель… осталось одиннадцать недель…», отсчитывающего срок до первого моего выезда за пределы Лаик в гости к эру Августу, который никак нельзя пропустить…       Мало мне было нелюбви Арамоны… На фехтовании мне либо не давали противника и заставляли стоять со шпагой в вытянутой руке (ну это тоже было не так уж плохо — руки постепенно наливались силой), либо давали слишком сильного противника, либо слишком слабого. Заставляли по десять раз переписывать написанное — ха, мой почерк ужасен, я знаю. Распекали за нерадивость и неопрятность — да что они могли против лекций Мирабеллы! Оставляли без ужина — вот это было самое грустное. Я растущий организм!       На прочность испытывают, что ли? Но ничего по-настоящему опасного со мной никто не делает, а остальное… Наверное, это бы ударило по шестнадцатилетке, и без того видевшему мало душевной теплоты, да к тому же накрученному Штанцлером. Но мне-то плевать! У меня и раньше были вопросы к Эгмонту Окделлу, а теперь мне совсем просто — я не его сын. Упс.       Но тут появляется шутник Суза-Муза, и вот тут и начинаются проблемы, хотя и не только мои.       К счастью, зима эта тёплая (пока! Надеюсь, и дальше не похолодает, а то тут топят не лучше, чем в Надоре). Днем унары, и я в том числе, фехтовали, танцевали, занимались стихосложением и арифметикой, вникали в олларианскую трактовку демонских сущностей и доблестную историю королевского рода, а вечером отправлялись в кельи. Поговорить можно было исключительно в купальне. Пока.       Спустя четыре месяца, то есть уже меньше, я смогу нормально встречаться с остальными. Минус — мне придётся ещё и со Штанцлером встретиться. Но вроде отношения потихоньку налаживались, возможно, в том числе и потому, что я не скрывал некоторых огроменных дыр в моих знаниях, не интересовался родовыми именами и ровно относился ко всем, кроме Катершванцев — они стали самым близким к тому, что можно было бы назвать «друзьями». У меня даже есть надежда, что с их помощью я в случае чего (если меня никто не возьмёт в оруженосцы) смогу устроиться в действующую армию.       И все эти планы мог сорвать этот, так его, Суза-Муза!       Не то чтобы я не понимал унара или унаров, решившихся так пошутить… Но Арамона буйствует каждый раз, как Суза-Муза что-нибудь выкинет. А мне надо дожить до выпуска из Лаик, я и так самый вечно крайний.       Начал свои выходки «Суза-Муза-Лаперуза, граф Медуза из Путеллы» с мелочи — просто подсунул перчатку с левой руки в супницу капитану Арамоне. По кодексу поединков, левая перчатка означала вызов, посылаемый отсутствующему. Дескать, вызывающий не застал вызываемого дома, но не счел возможным откладывать объяснение на потом.       Перчатка была красивая! Ярко-малиновая, с шестью пальцами, украшенная подобием герба, где среди скрещенных копий и сосновых ветвей красовалось блюдо с лежащей на нём свиньей, в пузе которой был воткнут обеденный нож, а вокруг краги шли надпись, повествующая, что владельцем сего герба является благородный и голодный Суза-Муза-Лаперуза.       Нам тогда хорошо удалось её разглядеть — Арамона просто выкинул перчатку из супницы, поспешно позавтракал и выбежал из зала, унары же пошли разглядывать, что именно подсунули Арамоне. Долго любоваться на трофей не дал вошедший слуга, молча и равнодушно взявший перчатку из рук державшего её Катершванца.       Но это оказалось только началом. Следующим действием таинственного графа стала порча портрета капитана Арамоны, висевшего в фехтовальном зале. Художник (от слова «худо», судя по этим палкам и огуречикам) изуродовал воинственный арамоний лик, пририсовав ему свинячье рыло и свинячьи же уши. Впрочем, к художественным талантам графа унары проявили снисхождение, чего нельзя было сказать про Арамону.       И без того красная рожа капитана стала вовсе багровой, и Арамона медленно обошел своих воспитанников, поочередно разглядывая каждого по-рачьи выпученными глазами. Выдержать это было непросто. Неудивительно, что Анатоль вспыхнул и опустил голову.       Арамона выдержал драматичную паузу и заговорил:       — Вступая в фабианское братство, вы знали, что за проступок, совершенный одним, отвечает или виновный, или все. Обеда сегодня не будет. Ужина — тоже. Если, разумеется, я не узнаю, кто посягнул на изображение доверенного лица нашего короля!       — Хрю, — отчетливо раздалось откуда-то слева. Арамона бросился на голос, но, разумеется, никого не нашел. Возможно, несколько человек, знай они правду, побежали бы с доносом, но Суза-Муза скрывался не только от менторов и слуг, но и от унаров.       Портрет сняли и унесли, Арамона вышел следом, сказав, что, если ему надумают что-то сообщить, будет у себя. К нему никто не пришел, и, разумеется, капитан свою угрозу исполнил. Мы отправились спать натощак, а утром на парадной лестнице появилась надпись, гласящая, что свинья должна быть свиньёй, а не капитаном.       После этого Суза-Муза затих на два дня, затем к отдыхавшему после обеда Арамоне кто-то постучал. За открытой дверью никого не было, но на полу жизнерадостно полыхала лишённая верхней обложки расходная книга. Капитан в ярости бросился затаптывать огонь и на глазах подошедшего отца Германа влип в заменивший изъятые листы смешанный со смолой навоз, заботливо прикрытый несколькими страницами, на каждой из которых красовалась печать Сузы-Музы. Всем стало ясно — таинственный граф настроен решительно.       Беда в том, что каждый раз после выходки Сузы-Музы Арамона приходил в плохое настроение, и отыгрывался на ком? Правильно — на унарах! Тем более что среди этого выпуска есть такой замечательный мальчик для официального битья, сын мятежника и всё такое.       Три месяца из восьми удалось пережить без особых потерь. Преподаватель истории, землеописания и словесности нам попался толковый, хотя и перебарщивал, как на мой вкус, с чтением сонетов и трагедий Дидериха. Помянутый Дидерих, кстати, мне шибко напомнил Вильяма-не-нашего-Шекспира. Но удача не могла длиться вечно.       Именно на уроке словесности Арамона счёл удачным до меня докопаться. Ещё за завтраком было понятно, что Суза-Муза опять что-то устроил (плюс вонь валерьянки по половине Лаик), но казалось, что пронесло.       Когда я уже запомню — кажется — святым знаком себя осеняй! Мэтр Шабли как раз читал нам очередную красивую балладу про рыцаря, победившего Победителя Дракона, но в восхищении его храбростью — перешедшего на его сторону…       И тут с грохотом распахивается дверь и вламывается злой-презлой Арамона. Ментор Жерар Шабли (судя по приступам — астматик, туберкулез иначе выглядит и заразен) осторожно откладывает книгу, кланяется. Ну, здравствуй, дедушка Мороз, что за пакость ты принёс?       — Я желаю проверить, что они знают по истории, — Арамона решил не разочаровывать унаров. Только при чём тут история?       — Сейчас у нас лекция по истории словесности.       — А я буду спрашивать их просто по истории, — капитан плюхается в кресло рядом с кафедрой (как кресло-то выдержало этакую тушу?).       Шабли держится с достоинством.       — Извольте, сударь, последняя затронутая мною тема относится к царствованию Карла Третьего.       Арамоне явно нужно что-то другое.       — Они мне расскажут о надорском мятеже.       Бинго! Это опять ко мне. Только я сам не помню, а ментор ещё не рассказывал.       — Господин капитан, — возмущается ментор, — о столь недавних событиях мы с унарами ещё не беседовали.       — Ну, так это сделаю я, — рычит Арамона, — они не вчера родились, должны помнить, что пять лет назад творилось, это даже кони знают. Унар Ричард, — да кто бы сомневался, ага. — Что вы знаете о надорском мятеже? Кто из дворян предал Его Величество? Какие державы подстрекали их к бунту?       Да ни черта я о надорском мятеже не знаю, кроме двух имён.       — Мы ещё не проходили, господин капитан! Знаю только, что восстание поднял герцог Эгмонт Окделл, а подавил его герцог Рокэ Алва.       Арамона озадаченно моргает, но, кажется, останавливаться не собирается.       — Отменно! Унар Ричард рос в лесу и ничего не знает. Выйдите сюда и станьте перед товарищами. Сейчас мы вас научим. Господа унары, кто ответит на мои вопросы?        Разумеется, о событиях пятилетней давности ничего не помню только я. Пять лет назад все присутствующие здесь были минимум одиннадцатилетними. Желающих навалом. Северин, Эстебан (этому лишь бы до меня докопаться), Константин. Франсуа, Альберто, Анатоль…       — Унар Эстебан! — любимчик капитана, мой ненавистник. Дурак тот, кто подумает, что Свин не в курсе, кто из унаров как к кому относится. Вот разве что по Валентину ничего не поймёт ни один унар, и капитан не в курсе, а остальные все нараспашку. — Итак, унар Эстебан, что вы можете сказать о последнем бунте?       А вот Эстебан — дурак. Зачем так открыто на меня коситься? Вдруг я последую примеру Сузы-Музы, только уже в отношении Эстебановых вещей?       — Его поднял герцог Эгмонт Окделл и несколько его вассалов. — Помедленнее, я записываю! Хорошо хоть, на кафедре есть чистый лист и письменный прибор. Ментор Шабли не возражает, он отлично в курсе моей проблемы с памятью, и неплохо (вроде) ко мне относится. — Затем к мятежникам примкнули граф Гвидо Килеан-ур-Ломбах, граф Кавендиш, сын и наследник герцога Эпинэ и четверо его внуков. Их целью было убить Его Величество, истребить августейшее семейство и защитников короны, в угоду Агарисским еретикам уничтожить олларианскую церковь и ввести в Талиг чужеземные войска. После этого мятежники хотели разделить Талиг на несколько государств, расплатиться за военную помощь приграничными землями, разоружить армию, а флот передать в распоряжение Гайифы и ее сателлитов.       Если покойный Эгмонт это и впрямь планировал — я ему лично на могилу плюну.       — Унар Ричард, вы поняли, что сказал унар Эстебан?       Да, да, только записать дайте!       Арамоне, кажется, не нравилось моё поведение.       — Унар Альберто, кто стоял за мятежниками?       Помедленнее, только помедленнее!       — За мятежниками, господин капитан, — откликается Альберто, — стояло несколько сил. Их поддерживал и подстрекал Эсперадор и эсператистские ордена, о чем свидетельствует то, что уцелевшие вожаки бежали в Агарис.       Не свидетельствует ни разу. Вон, в США после Второй Мировой тоже фашистов приютили, что поценнее были, и что?       — Мятеж был на руку ряду сопредельным Талигу государствам, имеющим к нам территориальные претензии.       Вот в этом не сомневаюсь!       — В первую очередь речь идет о Гаунау, Дриксен и Кадане. Свои цели преследовала и Гайифа, оспаривающая у Талига первенство в Золотых землях и потерпевшая неудачу в продвижении на морисский восток.       Гаунау… это не с ними ли воюют близнецы, вернее, их родина?       Альберто продолжал:       — Не имея возможности победить нас военным путем, эти силы сделали ставку на внутреннюю смуту. Известно, что в Гаунау и Кадане были собраны армии, оплаченные гайифийским золотом. Предполагалось, что они вторгнутся в Талиг и соединятся с войском мятежников, но решение герцога Алвы оставить Северную и Западную армию на границах и во главе Восточной через топи Ренквахи выйти мятежникам в тыл, сорвало замысел врагов Талига. Они были вынуждены распустить наемников и отречься от своих связей с мятежниками. Окделл и его сторонники остались одни против лучшего полководца Золотых земель и были разбиты…       Вау. Алва как наш Суворов. «Мы пришли их бить, а не считать», и всё такое.       — Унар Ричард, вы слушаете объяснения своих товарищей?       — Да, господин Арамона. — И даже записываю, вообще-то, изогнувшись буквой «зю».       — …и в честном поединке убил Эгмонта Окделла, — это уже сменивший Альберто Анатоль. Как этот мышонок вообще собирается оруженосцем быть?       — Унар Ричард, вы все поняли?       Да, но ещё не всё записал!       — Да, господин Арамона.       — Повторите, — капитан, вот тебе срочно, а? Я дописываю!       — Что именно, господин Арамона?       Арамона наливается багровым.       — Унар Ричард, что вы пишете?       — Записывал за товарищами, господин Арамона! Ментор нам ещё не рассказывал это, господин Арамона!       — Повторите всё, — требует капитан. Ха, а остальные почему-то менялись в процессе рассказа.       Я, постоянно (и демонстративно) косясь в свежие записи, честно начинаю повторять. И именно этот момент выбирает стоящий рядом с кафедрой бюст поэта и мыслителя древности Иссэрциала, чтобы рухнуть с обрубка колонны, на которой покоился несколько веков, и разлететься на множество осколков. В воздухе повисает облако пыли, и у магистра Шабли начинается приступ. Я рядом с кафедрой, поэтому успеваю его подхватить.       — Унар… Ричард, — хрипит Шабли. — Пыль… Проводите меня на воздух…       Норберт чуть ли не выдирает разбухшую за зиму раму. Та не выдерживает богатырского напора — в комнату плещет влажным, холодным воздухом. Я тащу ментора к окну и оглядываюсь в поисках чего-нибудь теплого. Ещё ему простыть не хватало!       — Благодарю вас, унар, — тихо говорит Жерар, — всё в порядке.       Ну, ему, конечно, виднее. Я, кстати, задним числом соображаю: похоже, у старшей из моих сестёр тоже астма! Точно надо её вытаскивать из Надора, пока не загнулась.       На выходе из аудитории рядом со мной останавливается Альберто. Внимательно смотрит на меня. Я чуть склоняю голову (так, чтобы это не выглядело королевским кивком) и вопросительно поднимаю брови:       — Да?       — Ты не… обижаешься? — осторожно спрашивает он.       Я пожимаю плечами.       — Мне не кажется, что сам факт побега в Агарис доказывает участие Святого Престола. Это же у них проживают потомки последнего короля из Раканов? Если Агарис принимал участие, то почему никто из тех потомков не явился поработать живым знаменем?       — Я не об этом спрашивал, — откликается Альберто, продолжая смотреть мне в лицо.       Вздыхаю.       — Капитан Арамона здесь высшее начальство. Он спросил — вы ответили. Мне обижаться на то, что вы знаете больше меня? Или на то, что устроил мой отец? Так в первом не виноваты ни вы, ни я, а во втором вы тем более не виноваты.       Альберто задумчиво кивает, уходит. Я отыграл ещё пару очков, а?

***

      Я думал, день на этом закончится. Ха-ха три раза! Суза-Муза почему-то остервенел не хуже Арамоны.       Вечером, явившись на ужин, мы увидели привешенные к оставшемуся с давних времен потолочному крюку Арамоновы панталоны вместе с рингравами. Чем-то набитые, они важно и медленно кружились на Арамоновой же золотой цепи, продернутой сквозь разрезы. К задней стороне было прилажено подобие свинячьего хвостика, украшенного пышным алым бантом. Зрелище было потрясающим по яркости! Двадцать один человек, как по команде, задрали головы.       — Разрубленный Змей, — благоговейно выдохнул Валентин, — всё как при Карле Третьем Разумном!       Лично я после этого уже был свято уверен, что это не унар. Никому из нас это не под силу.       — Это есть большой здорово, — выдохнул Иоганн, — та-та, я хотел жать руку, вешавшую этот хроссе потекс!       Норберт резко оборвал братца, и я понял — умный близнец почитает за благо не знать, кто надругался над капитанскими панталонами. Шутка вышла отменной, но её конец мог оказаться далеко не столь весёлым — особенно для нас. Арамона подозревает унаров.       Мы растерянно глядели друг на друга. Мышонок Анатоль, глянув вверх, испуганно шепнул:       — Это не я!       — И не я, — прогудел Карл.       — Еще бы, — скривился Северин, — ты и на стул-то не влезешь, куда уж на потолок. Тут орудовал отменный гимнаст.       — И, похоже, не один, — заметил Эстебан, — любопытно, что предпримет господин капитан?       — Наденет другие панталоны, — пожал плечами Альберто, — полагаю, они у него имеются.       Он не ошибся — ворвавшийся минуту спустя в трапезную капитан был вполне одет. Он проревел:       — У меня завелся вор! Сегодня после обеда он меня обокрал! Здесь! Но я выведу его на чистую воду! Кража орденской цепи — это измена! Никто отсюда не выйдет, слышите вы! Никто! Я лично обыщу ваши комнаты… Я знаю, кто тут ненавидит меня и короля. Дурная кровь. Я поймаю вора, не будь я капитан Арамона!       Ох. Я слишком плохо знаю законы. Я действительно могу под это подпасть? Обвинят в итоге меня, как единственного сына мятежника — не зря капитан сказал «дурная кровь».       И тут я вспомнил про сомнительный свёрток, который я, не разворачивая, сегодня после обеда с наслаждением вышвырнул из окна. Раз я не клал его себе под кровать (куда я попытался залезть в поисках крысиной норы), то… Мог Суза-Муза меня подставить?       Арамону можно было сколь угодно презирать, но сейчас он был не только смешон, но и страшен, и все мы это понимали. Тем более, отец Герман куда-то запропастился, а в отсутствие олларианца Арамона всегда расцветал пышным цветом.       Наоравшись вволю, Арамона в последний раз пригрозил виновнику Занхой. Стало тихо. Всеобщему оцепенению не поддались лишь Арамоновы штаны, продолжавшие неторопливое кружение над головой ничего не подозревающего хозяина.       Наконец сверлящий нас взглядом капитан ткнул пальцем в сторону несчастного Луитджи, первым притянувшего взгляд буйствующего кабана:       — Вы! Отвечайте, что вам известно о краже?       Маленький унар захлопал длинными ресницами, закатил глаза кверху и пискнул:       — Там!       — Прекратить! — Хриплый капитанский бас перешел в какое-то кукареканье, лично мне стало ещё страшнее, а испепеленный взглядом начальства Луитджи сжался и стал еще меньше: — Это ересь! Вы посягнули не только на меня и короля, но и на Создателя, и вы поплатитесь за это! Унар Арно, что ВЫ знаете о преступнике?       — О преступнике, господин Арамона, я не знаю ничего, — Арно говорил спокойно, хотя губы у него побелели, — но унар Луитджи прав. Пропавшие вещи находятся наверху. Пусть господин капитан посмотрит на крюк от лампы…       Господин капитан посмотрел, и в этот миг мы поняли, на что способно наше начальство. Все предыдущие вопли не шли ни в какое сравнение с тем, что исторглось из капитанской пасти при виде утраченного имущества. Забыв, что выше головы не прыгнешь, Арамона совершил невероятный для подобной туши бросок, но цель оказалась недостижимой, а сам Арамона, приземляясь, проделал столь потрясающий пируэт, что толстый Карл не выдержал и расхохотался. Бедняга в ужасе зажал себе рот ладошкой — не помогло. Второй жертвой пал Иоганн, затем — Паоло, не прошло и минуты, как смеялись, вернее, ржали все, включая меня. Смех был явно истерический, но напряжение должно было как-то выплеснуться.       Окончательно потерявший голову Арамона выхватил шпагу и замахал ей. Кто-то из нас засвистел, кто-то хрюкнул, кто-то заорал. Строй мы уже держать не могли — да и что взять с перенервничавших юнцов? Не отрывая остекленевшего взгляда от издевательски кружащихся панталон, господин капитан под улюлюканье унаров и собственные хриплые вопли отплясывал какой-то безумный танец, остервенело размахивая шпагой и совершая уж вовсе странные движения, вроде полупоклонов, притоптываний и резких поворотов.       — У-лю-лю, — взвыл кто-то изменившимся от хохота голосом, — ату его!       — Вперед, они не уйдут!       — Догнать и…       — Съесть!..       — На штурм!       — Руби!       — Коли! Охватившее трапезную безумие прервали служители, притащившие лестницу. Арамона. шумно дыша, вбросил шпагу в ножны и плюхнулся в кресло. Мы торопливо восстановили строй. Капитан сосредоточенно разглядывал свои сапоги, его лицо медленно меняло цвет с красного на белый. Между ним и нами суетились служители с лестницей. Увы, потолки были слишком высокие. Пришлось слугам громоздить друг на друга два стола, побольше и поменьше. На верхний поставили здоровенный, окованный железом сундук, а на него водрузили лестницу.       Сооружение выдержало. Злополучный предмет капитанского гардероба был снят и с поклоном передан законному владельцу, каковой с рычанием отшвырнул от себя набитые какой-то дрянью панталоны. Те, скользнув по гладкому полу, отлетели к камину.       Арамона сидел, мы стояли. Такое вот молчание много опаснее криков.       Наконец дверь отворилась, и в комнату зашуршал служитель, склонился к Арамоне, что-то зашептал. Капитан крайне нехорошо заулыбался. Кого назначат крайним? Кого?       Арамона медленно и с удовольствием подкрутил усы, упер руки в боки и, наслаждаясь своей властью, пошел вдоль строя воспитанников. Поравнявшись со мной и Паоло, он остановился, многозначительно втягивая воздух.       — У меня есть основания полагать, — изрек Арамона, — что все преступления так называемого графа Медузы — дело рук унара Ричарда, и ему придется ответить как за свою дерзость, так и за свою ложь и попытку спрятаться за спины товарищей.       Я смог только хлопнуть глазами. Серьёзно? Похоже, да. Вот он и нашёл повод от меня избавиться. Что теперь делать?       — Унар Ричард, — осклабился Арамона, — выйдите вперед и взгляните в лицо своим товарищам, которые из-за вас подвергались наказанию.       Я подчинился, вышел из строя и развернулся к нему лицом. По тому, как Жюльен и Анатоль опустили глаза, я понял — похоже, именно они обвинили в чужих проделках меня. Не Эстебан — Жюльен и Мышонок.       — Унар Ричард, признаете ли вы себя виновным?       — Нет. — Ещё чего! Отпираться буду до конца.       — Тогда как вы объясните, что именно из окна вашей комнаты сегодня был выкинут свёрток, в котором содержалась печать так называемого графа Медузы, уголь для рисования, рыбий клей и прочие доказательства? Все свободны и могут идти. Унар Ричард остается.       Вот я чуял, чуял, что именно для меня этим закончатся выходки Сузы-Музы.       — Все свободны, — повторил Арамона.       — Это не есть правильно, — раскатившийся по трапезной рык Иоганна заставил меня вздрогнуть, — хроссе потекс вешаль я.       Иоганн? Ты что творишь такое, бергер?       — Мы, — поправил братца Норберт, сбиваясь на чудовищный акцент, — это есть наш глюпый шутка в традиция дикая Торка…       Норберт, и ты туда же? Хотя вы-то просто в Торку, если что, вернётесь…       — В Торке так не шутят, — вышел вперед Альберто. — Это сделал я.       Это что за массовое помешательство?!       — Не ты, а я, — перебил Паоло. — А потом испугался и спрятал всё в комнате унара Ричарда.       Да вы сдурели! На вас сейчас измену повесят! Сотрудничество с сыном мятежника! Я вдохнул поглубже. Лера, Лерочка, тебя же защищают, ну куда ж ты лезешь?       — Господин капитан совершенно прав, это сделал я!       — Врешь, — перебил Паоло, — ты честный дурак и со своей вежливостью и слова-то «штаны» не скажешь, не то что…       — Не говорить глюпость — это сделаль мы.       — Нет, я…       — Прошу простить, — внезапно подал голос черноглазый Арно, — но это сделал я. Мои братья много рассказывали об унарских традициях, и я заранее подготовился.       Ладно, с Катершванцами я дружен, Альберто, похоже, до сих пор не рад утренней сцене, но Паоло и Арно зачем в это лезут?       — Хватит! — заорал Арамона. — Вы, шестеро! В Старую галерею! До утра! Остальные — спааааать!