Попытка перемен

      Мы шестеро по очереди протиснулись в узкую дверцу, и та с противным скрежетом захлопнулась. На первый взгляд ничего страшного в Старой галерее не было — просто длинный сводчатый коридор с камином посредине и нишами, в которых раньше стояли статуи святых. Галерея тонула во мраке, вдобавок холодно и сыро здесь было ужасно. Я представить не мог, что чувствуют южане, если даже у меня и непрошибаемых бергеров застучали зубы.       Паоло думал недолго. Передернув плечами и заведя руки за спину, кэналлиец принялся выстукивать сапогами бешеную дробь по каменному полу.       — Эй, вы, — выкрикнул он, — в круг, живо, а то замерзнете.       Отличная идея! Спустя мгновение мы все отплясывали, кто во что горазд. Танец помог — сначала стало тепло, а затем и жарко.       — Теперь нам надо сидеть вместе спина до спины, — пропыхтел Иоганн, — так мы долго храним наше тепло.       Вот, сразу видно северянина! Было бы нас всего двое или трое — можно было бы один плащ свернуть на полу и сесть плотной кучкой, а оставшимся плащом или плащами накрыться сверху.       — «Истинно изрек», — улыбнулся Арно.       — Давайте сядем, как предложил мой брат, это разумно, и обсудим наше небольшое дело. Мы тут все друг другу доверяем. Я считаю, Ричард не имеет отношения к дерзкой шутке.       — Ещё бы, — согласился Альберто, — просто Свин его ненавидит. Но будь я проклят, если штаны украл кто-то из нас. Шутник оказался трусоват, надо признать.       — Хроссе потекс всегда вешают трусливым начальникам, — задумчиво сказал Норберт. — Это очень сильное предупреждение. Так делаем мы, так делают вариты, но штаны должны быть мокрые и без хвоста. Кто здесь знает этот обычай?       — Ричард, — прогудел Иоганн, — ты сам думал, кто мог это устраивать?       — Думал, — мрачно буркнул я. — Скотина это! И это не унар.       — Почему ты так думать? — нахмурился Иоганн. Я скривился.       — Сегодня днём, когда мы пришли в комнаты перед фехтованием, я полез под кровать. Ко мне в комнату наведывается крыса, и я всё пытаюсь понять, как она пробирается, потому что там, где я смог осмотреть, щелей не нашёл. Так вот, тот самый свёрток был — лежал под кроватью. Но его мне никто не мог подложить! Мы все вернулись одновременно. Собственно, тогда-то я его и зашвырнул в окошко, не разворачивая. Видимо, кто-то из слуг заметил… И к тому же Норберт сказал — это их обычай. Кто, кроме них, может знать об обычаях севера? Только взрослые, остальные унары все — ну, мне так кажется — не оттуда.       — Риииичччччааааард! — Голос, раздавшийся сверху и сбоку, был каким-то странным, вроде знакомым, вроде и нет. И еще он походил на шепот, если бы шепот стал громким, как крик. — Рииииччччааааард… Оооок-деллллл… Ты, чтооо, уууумерррр чччччто лиии…       — Нет, — первым пришел в себя Паоло, — он не умер, а ты где?       — В каааамиииине, — прошипел голос, и тут же поправился: — Тоооо есссссть не сссссовсем, а наааавер-хууууу… Какккк выыыы тамммм?       — Кто ты есть? — Норберт тоже очнулся, но от волнения заговорил, как Иоганн. — Мы не знаем.       — Сузззззза-Муууузззза, — донеслось сверху, — только я ничего Дику не подбрасывал… Сейчас я явлю Свину доказательство того, что я на свободе, а потом объявлю о своей безвременной кончине. С прискорбием.       — Ты кто? — крикнул Паоло. — Скажи, интересно же!       — В день святого Фабиана! — хихикнул Суза-Муза. — Холодно там у вас?       А, на выпуске. Когда Арамона уже ничего не сможет сделать. Пусть так.       — Тебя б сюда!       — Я тут вам ужин собрал. С Арамонова стола. Выпейте за упокой моей души, и капитанской заодно! Дикон, лови, спускаю. Осторожно только. Там бутылка, тяжелая, собака… Учти, это всё тебе за причиненные неприятности. А уж ты там дели, как хочешь.       В камине что-то зашуршало, и я шагнул в каменную пасть. Внутри было чисто и холодно, еще холодней, чем в галерее. Ну да, задувает же сверху в дымоход…       Шорох раздался совсем близко, и из трубы выплыл объемистый мешок       — Осторожней, — повторил Суза-Муза, — порядок?       Мешок был тяжелым и неудобным, но я удержал.       — Порядок, спасибо!       — Всё, безвинные узники, пошел я. Полночь на носу, а у меня дел невпроворот. Счастливо оставаться…       Я поудобней перехватил мешок и вылез из камина.       — Вот, наш ужин.       — Который недавно был Арамоновым, — засмеялся Альберто, — но кто же это был?       — Обещал признаться в Фабианов день, — пожал плечами я.       — Это похоже на полное алиби. Ловко, — одобрил действия Сузы-Музы Арно, — нам повезло, причём во всех отношениях. Остальные, надо полагать, легли натощак.       — Ошень удачный, — радостно подтвердил Иоганн, — я есть совсем голодный.       — Тебе б только пожрать! — Паоло дружески хлопнул Катершванца по плечу. — Хотя это дело хорошее. Ну и в лужу Арамона сел! Шестеро благородных потомков ввергнуты в узилище по ложному обвинению, а преступник разгуливает на свободе! Жаль, если граф помрёт.       — Жаль, — согласился Арно, — но и впрямь пора заканчивать. Теперь, если Суза-Муза не уймется, его Свин за руку схватит.       — Давайте будем ужинать, — предложил Норберт. — Дикон, ты хозяин. Открывай.       Суза-Муза был мужчиной обстоятельным и ночную пирушку устроил в лучшем виде. Во-первых, он догадался положить в мешок свечи и огниво, во-вторых, не поскупился на еду, да не на разваренный горох, когда-то лежавший рядом с мясом, а на роскошную ветчину, сыр, свежий хлеб, пироги с яблоками и мясом. Но главным трофеем, безусловно, была огромная, тщательнейшим образом запечатанная бутыль.       Я собирался разве что прихлёбывать для согревания, но остальные только обрадовались.       — Та-та, — покачал головой Иоганн, обозревая разложенное на полу великолепие, — я совсем радый, что нас сюда запирали. И еще более радый буду завтра увидеть тот потекс с усами, который наш капитан называет своим лицом. Рихард, ты имеешь открывать это вино, а мы имеем нарезать хлеб, окорок и сыр.       — Это не так, — вмешался Норберт, — вино надо открывать после, чтоб не выдохлось.       — Только если оно молодое, — заспорил Паоло, — красное вино хорошей выдержки открывают заранее, оно от этого только выигрывает. Надо выждать полчаса, а еще лучше перелить в особый кувшин.       — Сразу видно кэналлийца, — улыбнулся Арно, — но кувшина у нас нет ни особого, ни простого, да и полчаса мы вряд ли продержимся. Дик, вперед!       Я улыбнулся и потянулся к бутылке, но подготовка к пиршеству была прервана колокольным звоном, глухим и дребезжащим, словно колокол был треснувшим или очень-очень старым. Шестеро унаров, как один, повернули голову на звук, затем свечка то ли погасла сама, то ли её кто-то задул.       Звон не стихал. Старую галерею заполнило ровное, металлическое гудение, а потом в дальнем конце показался зеленоватый огонёк, нет, не огонёк — огоньки!

***

      Первым, глядя прямо перед собой, шествовал седой чернобровый аббат в просторном сером одеянии и с совой на груди. За настоятелем попарно двигались монахи со свечами, горевшими недобрым зеленоватым светом — так светятся в лесу гнилушки, так сверкают в темноте кошачьи глаза.       Призраки, если это были призраки, приближались, и мы, не сговариваясь, отступили назад, прижавшись к ледяной кладке и жалея о том, что не можем в ней раствориться. К счастью, мы устроились поужинать у выступающего из стены камина, который служил хоть каким-то прикрытием, так что приближающиеся монахи не могли видеть нас, впрочем, как и мы — их.       У меня в голове колотилась одна мысль — похоже, магия всё-таки в этих краях имеется. Попасть в интересную книжку! Вот уж попала Лера так попала, пищи, да беги.       Процессия медленно выплывала из-за каменного выступа. Мы дышали через раз. Мрак в галерее сгустился еще больше, и медленно идущие монахи с призрачными свечами казались ожившей фреской.       Настоятель с совой давно должен был упереться в конец галереи, но земные преграды для призраков не существуют. Под дребезжащий, несмолкающий звон серая река медленно текла вперед.       Из-за угла камина появился очередной монах — худой и пожилой, он почему-то был один. За танкредианцем показались двое юношей с такими же зелеными свечами, но в черно-белых унарских одеждах, неотличимые, как близнецы, и еще двое, и еще, а за ними шли два брата — младший, лет шестнадцати, в фабианском облачении, старший — в рыцарских латах, но железные сапоги ступали по каменному полу бесшумно.       Я вглядывался в проплывающие лица, чувствуя, что что-то упускаю, что-то очевидное. Двое, всегда двое… То братья, то отцы с сыновьями, то деды с внуками. Младшие в фабианском платье, старшие одеты по-разному — кто для боя, кто для бала, кто-то казался поднятым с постели, кто-то вышедшим из тюрьмы. Нищенские лохмотья мешались с королевскими одеяниями и сталью доспехов, и только свечи не менялись, обливая идущих ярким мертвенным светом.       Почему? Почему они идут вдвоём? Не у всех есть братья, к тому же — настолько схожие лицом. Что я упускаю?       Но вид последней пары вышиб у меня из головы все мысли. Рядом с неизвестным мне мужчиной шёл я сам — или кто-то, очень похожий на моё отражение в зеркале. Меня затрясло.       — Ричард, очнись! Да что с тобой такое?!       Всё померкло… Я стоял в темной галерее, и Паоло тряс меня за плечо. Я сглотнул.       — Последним шёл я, — своего голоса я не узнал.       — Глупости, — заявил Паоло, — это тебе показалось… Знаешь что? Давай наконец выпьем!       Мы пошли к камину, где Норберт уже высек огонь и зажег погасшую свечу.       — Зажги ещё, — посоветовал Арно, — Дик, открывай свое вино.       — Надо зажигать четыре, — встрял Иоганн, — всегда четыре, чтобы не было зла.       — Да, — кивнул Альберто, — четыре, какую бы глупость серые и черные ни говорили. И поставь квадратом. Галерея с севера на юг идет? Так ведь?       — Именно, — подтвердил Арно, — тогда Молния будет как раз у камина. Ричард, ты скоро?       — Я… — меня трясло, я боялся попросту расколотить бутылку, — я сейчас!       — Давай я. — Паоло отобрал у меня бутыль. — Закатные твари!       — Что там?       — Да ничего, ерунда! Открыл уже! — отмахнулся Паоло, слизывая с пальца выступившую кровь, — Дик, пей первым, как-никак это тебе.       — Подождать надо, — вмешался Иоганн, — сначала поливать немного на свечи. Пусть Четыре Волны будут уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали.       — Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было, — прошептал Паоло.       — Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было, — добавил Арно.       — Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было, — завершил Берто.       Я лихорадочно запоминал. Надо будет попросить повторить потом ещё раз, и пояснить про свечи, по какому принципу их ставить.       Когда все сделали по глотку, я решился задать вопрос, но не про свечи.       — Меня здесь все знают, а я никого. Зачем… Зачем вы это сделали?       — Что — это? — спросил Альберто, хватая кусок сыра.       Мне от волнения в рот, кажется, ничего не полезет. Но надо будет закусить, чтобы не напиться. Я попытался сформулировать более точно.       — Меня здесь все знают, а я — никого толком не знаю, кроме них, — кивнул головой на близнецов. — Они сочли возможным назвать мне своё родовое имя, и они вообще не совсем из Талига, их, наверное, не смогут достать. Но я — сын мятежника, связь со мной может быть сочтена крамолой и… недостаточной верностью Талигу.       — И? — сощурился Арно. — Я не боюсь.       Паоло и Альберто закивали, странно на меня глядя. Я скрипнул зубами.       — Я не помню отца и понятия не имею, зачем он… чего он хотел. Но наш герб не разбит чудом, наши земли платят двойной налог, а в нашем родовом замке не теплее, чем здесь, и стоят королевские солдаты. Я не хочу, чтобы кто-то… я готов платить за ошибки отца, мне за них платить всю жизнь теперь, но я не хочу, чтобы за эти ошибки платил кто-то непричастный.       Лера-Лера, кто тебя покусал? Или это с двух глотков вина на благородство развозит?       — Вот правильно сказал Паоло — честный дурак! — припечатал Альберто. — То-то Людей Чести четвёртую сотню лет колотят. Арно, а спроси своих братьев — Эгмонт таким же был? Если да, то я ничего уже не понимаю.       — Выберусь из Лаик — спрошу, — пообещал Арно. — Или письмо напишу, матушке. Так, наверное, даже лучше будет.       — А почему не отцу? — растерянно сморгнул я.       — А он как раз за пять лет до этого погиб, — криво усмехнулся Арно. Я вздрогнул и опустил взгляд. Это я Эгмонта не помню, а Арно своего отца помнит.       — Извини. Я не должен был спрашивать.       — Ты не знал, — пожал плечами Арно. — Ты, кажется, единственный тут, кто действительно не знает родовых имён.       — Придда я вычислил, — вяло возразил я. Остальные зафыркали, пихая друг друга локтями.       — Ага, — развеселился Альберто, — единственного из всех, и то только потому, что он герцогского рода!       Я молча пожал плечами. Ну да, причём вычислил я его уже у всех на глазах, когда начал Эстебану перечислять то, что я помню о герцогских родах, тут и сообразил, что очень интересное совпадение получается.       — Зато ты и правда беспокоился из-за нас самих, а не из-за нашего статуса и происхождения, — подытожил Паоло. — Паоло, рэй Кальявэра.       Рэй? Это вроде кэналлийский титул, да и Арно назвал Паоло кэналлийцем.       — Альберто, маркиз Салина.       Это мне ничего не говорит, увы.       — Арно Савиньяк, виконт Сэ.       Эту фамилию я точно слышал! Братья Савиньяки держат каждый по армии Талига, один Южную, другой… не помню. Обалдеть, кого Арамона сюда со мной запихнул. Так, надо что-то сказать. Э…       — Рад знакомству, — угу, отлично, Окделл, верх воспитанности и этикета!       Все, включая близнецов, весело хихикают. Ага, здесь я почти среди своих, здесь можно лицо не держать. Смейтесь-смейтесь, на тех, над кем смеются — не обижаются, а я не гордый.       — А теперь давайте воздадим наконец должное подарку таинственного графа, — провозглашает Арно, и мы соглашаемся. Главное — хорошо закусывать! Только напиться не хватало.

***

      Того, что к нам, уже сытым и довольным, вломится отец Герман, мы не ожидали.       Тем более с учётом того, что отец Герман почему-то оказался одет во вполне светское платье, хоть и чёрное.       — Что здесь было?! — Глаза олларианца остановились на Паоло. — Что вы видели?       — Ничего, — отважно соврал кэналлиец, старательно заслоняя остатки пиршества. — Совсем ничего.       — Ничего? — На лице клирика недоверие боролось с облегчением.       — Нет, здесь есть очень спокойно, — сказал Норберт, — только достаточно холодно.       — В любом случае вам здесь нечего делать. — Отец Герман поднял повыше свечу, но одной свече было рассеять здешний мрак. — Вы сейчас разойдетесь по своим комнатам. Утром я с вами поговорю. Со всеми по отдельности. Идемте.       Священник пошел первым. Прикрывавший отступление Паоло, оглянувшись по сторонам, исхитрился сунуть осунувшийся мешок в пасть камина — отец Герман не заметил. Священник лично развел нас по комнатам и ушёл, я услышал, как в замке повернулся ключ.       Всё-таки это какой-то очень нестандартный священник. Я сделал несколько махов руками, поприседал, снял отсыревшую в Старой галерее одежду и закутался в сухое одеяло. Мерзкий холод отступил, я уселся на кровать и вспомнил двухмесячной давности «исповедь», на которую явился.       — Вы ведь не на исповедь ко мне явились, — отец Герман не спрашивал, а утверждал.       Я пожал плечами.       — Можно сказать, что и на исповедь, святой отец. И с просьбой, с которой я просто не знаю, к кому можно обратиться. Второе первого не отменяет.       Олларианец заинтересованно посмотрел на меня:       — Отрицаешь ли ты демонопоклонничество, сын мой?       Я аж воздухом подавился:       — Простите, святой отец, что?! Леворукого я не почитаю, если вы это имели в виду.       — Ты так плохо знаешь Книгу Ожидания? — внимательно посмотрел на меня олларианец.       Я поморщился.       — Считайте это началом исповеди, святой отец. Чуть меньше полутора лет назад я очень сильно заболел, настолько сильно, что никто не знал, выживу ли я. Я выжил, но, придя в себя, не смог вспомнить даже собственного имени. Меня заново знакомили с семьёй, заново учили читать, писать и считать.       Хотя, как ни странно, счёт мне вспомнился быстрее всего, это тогда очень смутило всех, включая матушку. Теперь-то я понимал, что читать и писать я учился на новом языке, а математика везде одна, пусть написание цифр и разное. Я вздохнул и продолжил:       — Книгу Ожидания мне, конечно, давали. Вместе со всем остальным. Но, святой отец, за тот год с небольшим, что прошёл с моей болезни и до моего приезда в Лаик, я просто не мог успеть узнать всё, чему учат с детства!       По крайней мере — большая часть местных не может. То-то мою память и моё прилежание всё время так хвалили — а просто у местных не принято по восемь часов за книгами проводить. Ещё бы, при свечах-то — глаза убьёшь в момент! Так что даже хорошо, что в Надоре не было книг — мои глаза целее остались, Мирабелла и на свечах в том числе экономила.       — Поэтому, святой отец, — начал плавно подводить свою речь к завершению я, — я, конечно, читаю Книгу Ожидания. Но свечей нам дают очень мало, а темнеет зимой рано, так что читать её я могу только в свободные дни. А читать что-то ещё, кроме того, что нам дают менторы, и вовсе не могу! А менторы рассказывают нам, исходя из того, что, например, жития святых или названия и расположение граничащих с Талигом стран мы уже знаем. А я не знаю! Мне рода-то успели преподать только герцогские, и упомянули ещё графов Ариго, из которых происходит нынешняя королева, и наших собственных вассалов. Всё! Святой отец, я слышал, что в Лаик есть библиотека. Можно ли мне её посещать? Или хотя бы на один день брать книги в свою комнату? Я бы выписал себе хоть имена святых для начала.       — Да, мэтр Шабли уже упомянул, что ты записываешь его слова, — задумчиво кивнул отец Герман. И вдруг улыбнулся: — Только имена святых?       Я улыбнулся в ответ. Вроде контакт налаживается, а?       — Не только имена святых, но начать можно и с них.       — Я подумаю, можно ли что-нибудь сделать, — кивнул отец Герман. — Теперь иди с миром, сын мой.       Иэххх! Если бы не Суза-Муза, активизировавшийся вскоре, может, я бы сейчас в библиотеку ходил…       Тут в дверь постучали. Я аж подскочил на кровати и глянул в окно — нет, ночь на дворе.       — Кто там?       Кого Леворукий может ночью носить? Отец Герман собирается поговорить с нами с утра, наверное, хочет сверить показания.       — Ричард, ты спишь?       — Паоло?!       Как он выбрался из своей комнаты?!       — Ты не против?       — Нет, конечно! Заходи, садись…       Паоло покачал головой. Он был очень серьёзен и одет не в унарскую форму, а в свои цвета, которых было не разобрать в такой темноте.       — Некогда, мне нужно срочно ехать, но я должен кое-что тебе сказать. Это старое, очень старое, и принадлежит тебе.       Что?       — Что принадлежит? Нет, не отвечай, ты уезжаешь? Куда? С кем? Почему?       — Так получилось, — улыбнулся кэналлиец. Улыбка вышла грустной, или это в темноте было так плохо видно. — Запомни: «Их четверо. Всегда четверо. Навечно четверо, но сердце должно быть одно. Сердце Зверя, глядящего в Закат».       — Кого?       — Не стоит ничего объяснять. — В дверях стоял отец Герман, в той же (штатской, хех) одежде. — Рэй Кальявэра, пора. Следуйте за мной.       Паоло оглянулся на меня, но при олларианце не стал ничего говорить, только кивнул на прощание и вышел, отец Герман последовал за ним, но на пороге обернулся:       — Лучше всего, тан Окделл, если вы ляжете спать и все забудете. Вы ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете! И во имя Четверых будьте осторожны. Прощайте. Постарайтесь понять, что нет ничего тише крика и туманней очевидности. Если вы это уразумеете, возможно, вам удастся спасти хоть что-то. Или спастись самому.       Дверь захлопнулась. Я остался хлопать глазами, но решил лечь спать. перед закрытыми глазами мелькнула золотистая вспышка. Звезда! Одна-единственная. Она сорвалась с места и покатилась вниз, сначала быстро, потом медленнее, постепенно обретая сходство с сорванным ветром золотым кленовым листом, кружащимся в первом и последнем своем полете. Лист кружился и кружился, становясь из золотого алым, а затем вспыхнул. Странный огонек, слишком красный для обычного пламени… Пламя? Нет, сердце! Сердце, истекающее кровью.       Алые светящиеся капли катились вниз по ночному бархату и таяли, а сердце словно бы истончалось, становясь прозрачным, и наконец от него осталась крохотная белая точка, острая и холодная, рассыпавшаяся на сотни и тысячи своих сестер, подхваченных ветром и понесшихся в причудливом танце во славу великой зимы. Снежинок становилось все больше, сверкающая замять вытеснила пугающую тьму, пустоту, отчаянье, вытеснила все. Сквозь вьюгу навстречу белому ветру метнулась и исчезла черная тень. Птица? Не понять…

***

      Вчерашний дурной день закончился, а толку?       Голова с утра как чугунная, сон непонятный, Паоло то ли во сне, то ли наяву, «Сердце Зверя» какое-то…       Сердце Зверя? Почему мне это кажется знакомым? Нет, не вспомнить. Но я ещё подумаю.       Тут замок на двери щёлкнул, совсем как ночью. Нельзя ж так пугать-то!       Только это всего лишь слуги с завтраком. Овсянка на воде и кусок хлеба — чёрствого. Ну хоть сухарик погрызу, а то мутит от вчерашних призраков. Занятий не будет? Отлично, просто замечательно, я сейчас даже конспект только на студенческих рефлексах вести смогу, не вдумываясь, а шпагу вообще уроню. Только вот запишу то, что сказал мне Паоло… кажется. И сон запишу, на всякий случай, чтобы не забыть.       В комнате я просидел до самого обеда. Мутить перестало, но и только, сил не было даже перечитать собственные конспекты.       Когда отперли дверь, я уже был уверен, что происходит нечто странное.       Что ж, сейчас узнаем, что происходит.       За столом только унары. Не понял? Минута, две, пять. Десять. Мои товарищи выглядят так, будто в Старой галерее на призраков любовались все унары, а не только мы шестеро.       Отца Германа не видно, Паоло тоже — похоже, их отъезд мне не приснился.       Свин соизволил явиться через час. Ну и вид! Он что, бухал со вчерашнего дня? Я б его пожалел, но есть смутные подозрения, что на питание унаров выделяется несколько больше средств, чем доходит до места.       — Унары, тихо! — Арамона хрипло откашлялся. — Общей молитвы сегодня не будет — отец Герман вчера ночью уехал по важным делам. Перед трапезой все прочитают молитву про себя, как положено в походе, но прежде я сообщу вам новости. Во-первых, история с так называемым графом из Путеллы благополучно разрешилась, во-вторых, унар Паоло был вынужден нас покинуть. В-третьих, в связи с… рядом обстоятельств отпуска отменяются. Вплоть до выяснения… оных обстоятельств. Сегодня занятий не будет, но завтра всё пойдет как положено. А теперь молиться и обедать! Джок, подавайте!       Я упираюсь взглядом в стол, чтобы не показать сияющего взгляда. Ура, встреча со Штанцлером откладывается! Глаза б мои его не видели. А ещё можно помечтать, что за эти недели Штанцлер убьётся как-нибудь, или его наконец посадят. Ну помечтать-то можно, а?       На обед сегодня горох, даже со следами мяса. Удивительно. Недосмотр повара, что ли? Ещё удивительней — нам несут пироги с изюмом. Ну как пироги — кексы…       — Господин капитан, — разумеется, это Арно, — разрешите вас спросить.       — Разрешаю. — Меня глючит, или в голосе Арамоны послышалась неуверенность?       — Господин капитан, когда вернется отец Герман?       — Должен вернуться к вечеру, — бурчит капитан, снимая салфетку, — до ужина все свободны.       К вечеру священник не вернулся. Он вообще не вернулся. Через неделю в Лаик прибыл новый клирик, отец Ионас. Пожилой, сутулый и лысый, он ничем не напоминал утонченного отца Германа, и соваться к нему с вопросом о библиотеке я не стал. Вновь пошли молебны, занятия, исповеди, только унаров стало на одного меньше.       Суза-Муза признаков жизни не подавал, но и Арамона почти перестал придираться и все чаще радовал своим отсутствием. Судя по помятой физиономии, капитан предпочитал нашему обществу общество бутылок, чему мы были искренне рады. Эстебан тоже притих, может быть, потому, что наша пятерка претендентов на роль Сузы-Музы старалась держаться вместе.       Я фехтовал, учился, болтал с Катершванцами, Берто и Арно, осторожно перебрасывался словами с остальными унарами и надеялся как можно дольше просидеть в Лаик без выхода. О Старой галерее и ночном разговоре я не мог не думать, но никаких идей в голову не приходило, тем более что Норберт с Йоганном клялись, что последний рыцарь был в лиловом плаще герцогов Ноймаринен, Арно померещилось алое, а Альберто с Паоло и вовсе видели только монахов.