Попытка перемен

      Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, закончились и три безопасных месяца. Вот и первая увольнительная, на пятый день месяца Весенних Ветров, на целых три месяца позже обещанного. Целых три месяца без Штанцлера, кроме обещанных четырёх! Почти полностью свободные полгода обучения! Увы, за месяц до окончания нас всё-таки выпнули за дверь, хотя, полагаю, я единственный не рад этому факту.       Мой Баловник, топнув копытом о мягкую весеннюю землю, радостно заржал, и я полез обниматься с ним. Хоть конь меня любит! Хоть он от меня ничего не хочет, кроме заныканного с прошлого обеда сухарика. Всё-таки за тот год в Надоре меня успели научить и с лошадьми обращаться… ну хоть немного.       О, ага, этого следовало ожидать, Эстебан кривит губы, глядя на моего конягу. Ну да, не лучший, но меня признаёт за хозяина — мне и того достаточно.       Эстебан демонстративно грациозно вскакивает в седло, и его рыжий конь, даже на первый взгляд стоивший минимум в три раза дороже моего, затанцевал, разбрызгивая жидкую грязь, которая отчего-то летит именно в мою сторону.       — Вот уж не думал, что вы не справитесь с такой смирной лошадкой, — Альберто умело сдерживает вороного коня, рядом с которым рыжий кажется ягненком.       — Я позволил Гогану порезвиться, — быстро, слишком быстро откликается Эстебан, — он застоялся.       — Гоганов лучше не распускать, — улыбается Берто. Почему это звучит как намёк на что-то? Вроде гоганы упоминались на землеописании, это какой-то народ, живущий за пределами Талига. — Не желаете наперегонки до ворот?       Эстебан не пожелал. Проигрывать он не любит, а здесь проигрыш был написан огромными буквами. Кэналлиец проводил глазами удаляющихся всадников и повернулся ко мне.       — Тебя встречают?       Да чтоб я знал!       — Не знаю… Может быть… — У нас слишком надолго отменяли увольнительные. Знает ли Август, что сегодня унарам разрешено покинуть «загон»?       — Если ты один, можем посмотреть Олларию вместе, хотя чего ждать от города, который построили вдали от моря, — предлагает Берто.       Я расплываюсь в улыбке.       — Если за мной так и не придут — со всем удовольствием! А ты вырос у моря?       — Я с Марикьяре, — кивает Берто.       Я напрягаю память. Так, Марикьяре, это остров, относящийся к Кэналлоа. В Кэналлоа неплохие мореходы, но марикьярцы, присоединившиеся при Франциске Олларе, сделали флот Талига лучшим в Золотых Землях.       — Точно, на землеописании два месяца назад рассказывали! Там у вас все моряки, или случаются другие варианты?       — Случаются всякие варианты, но море прекрасно, — улыбается Альберто. — Я постоянно забываю, что ты про всё узнаёшь от менторов. Я тогда тебе по дороге расскажу о Марикьяре…       — Какой ты хороший есть, что дождаться нас решил. — Я вздрагиваю — рев Йоганна, как всегда, застаёт врасплох. Близнецы тщательнейшим образом одеты и причесаны и ведут в поводу прямо-таки богатырских коней, черного и белого.       — Бабушка Гретхен дарила их нам, — торжественно объявляет Йоганн, — она смеялась, что в бою не имеется время для спрашивания имени. Я есть черный всадник, Норберт — белый.       — Мы самые последние, — говорит «белый», — но главное, не уйти, а вернуться. Арамона перевел все часы в доме на сорок минут вперед. Если мы приходим в нужное время, он кричит — вы опоздали. Он это делал для тебя, я думаю.       Я тоже это подозреваю. Последнюю неделю притихший было капитан как с цепи сорвался. До дня святого Фабиана остается месяц, нужно быть четырежды осторожным. Арамоне не удалось свалить на сына мятежного герцога подвиги Сузы-Музы, но это не значит, что он не будет пытаться обвинить меня хоть в чём-нибудь.       — Если надо рано вернуться, надо рано ехать, — говорит Йоганн.       — Едем, — киваю я. — Если за мной никто не приедет — проедемся по Олларии? Берто обещал рассказать о Марикьяре.       Стражники опускают перед нами мост, и вот мы снаружи.       — Ричард! — Я даже не сразу понял, что это меня зовут. — Ричард!       — За тобой, кажется, кто-то прибыл, — чуть приподнимает брови Берто.       Кого там Леворукий несёт?!       — Значит, проедемся по Олларии в следующий раз, — развожу руками я. — А о Марикьяре расскажешь тогда в свободный день? Это явно будет долгий рассказ!       — Договорились! Хорошо тебе погулять! — машет рукой Альберто.       — Тогда мы в следующий раз рассказать тебе Бергмарк! — машет рукой Йоганн.       — Хорошо погулять! — машу я им и разворачиваюсь.       Меня встречает упитанный молодой человек, сидящий на не менее упитанной буланой кобыле.       — Дикон, ты что? Совсем не узнаешь? Я же Реджинальд!       Реджинальд? Не помню. Хотя стоп! Дядя Эйвон ни разу не прихватил в гости своего сына, но называл его имя?       — Реджинальд Ларак? — уточняю я.       — Да! Дик, ты совсем меня не помнишь? — озадаченно и будто даже обиженно смотрит кузен. Хотя нет, стоп, он же мне приходится скорее двоюродным дядей, это я по привычке дядю Эйвона зову «дядей», а так-то он скорее двоюродный дед.       — А дядя Эйвон разве не рассказал, что со мной случилось полтора года назад? — удивляюсь в ответ я. Уже скорее два года без четверти, но это мелочи. — Ты не приезжал к нам после того, как я потерял память, вот я и не помню.       — А… — смущается дядюшка Реджинальд, — я совсем забыл, извини. Думал, ты вспомнишь. Все так думают.       Я качаю головой.       — Извини, дядюшка Реджинальд, я так ничего и не вспомнил. Скажешь об этом дяде Эйвону? Или напиши…       — Раньше ты меня звал «кузен Наль», — грустно отвечает новый-старый родственник. — Напишу, конечно. А кто это были, твои друзья?       — Да, Альберто с Марикьяре, и Йоганн и Норберт из Торки. Я потом вас могу познакомить.       — Нет, спасибо, — быстро и нервно откликается «кузен Наль». — Ты уверен, что стоит дружить с дикарями?       Ну и родственничка послал Создатель! Воистину, друзьями награждает, а роднёй наказывает!       — Вообще-то, кузен, — едва успев проглотить ехидство и изобразив обиду в голосе, заявляю я, — мне о них говорил… сударь Август.       — О, — у кузена хватает мозгов смутиться, — извини. Но с нами они ехать не могли. Ты, видимо, уже догадался, кто нас ждет?       Хотел бы не догадаться…

***

Штанцлер выглядел ужасно — бледный, отечный, под глазами мешки. Было видно, что кансилльер нездоров и очень, очень устал. Но нездоровье, увы, не означает скорую смерть! Я даже не стал особо трудиться над лицом, просто позволил на лице отобразиться сперва радости (от плохого вида), затем печали (от встречи). Кансилльер, разумеется, понял всё наоборот. Чего б не понять?       — Не все так плохо, как ты думаешь, Дикон. Садись, нам есть о чем поговорить. Ты, я вижу, так и не научился скрытничать.       Ха.       — Я стараюсь, — говорю с щенячьим восторгом в голосе, — но я так рад видеть вас, мне так плохо там!       Слушай, слушай, старый хрыч. Я тебе сейчас буду на Арамону жаловаться, а тебе придётся изображать внимание.       — Арамона тебя еще не доконал?       — Нет, я держусь, — надрыва в голос, надрыва, — но это ужасно. Он ничего не понимает в фехтовании, но делает всё, чтобы я так ничему и не научился! Он пришёл на урок словесности, сказал, что хочет проверить наши знания по истории, и спросил меня, что я знаю о надорском мятеже! А когда я попытался сказать, что не помню, он сказал остальным, чтобы тогда ответили они, чтобы их товарищ был просвещён! Больше всех старался Эстебан, он вообще меня не любит… Эр Август, — не сбиваться на «сударя», — этот Эстебан — он кто? Заявил, что герцог, но когда я перечислил рода Алва, Ноймаринен, Придд, Эпинэ и Окделл, отказался говорить дальше.       — «Навозник», — грустно-грустно говорит Штанцлер, — сын герцога Колиньяра. Вот об этом я тебя и предупреждал…       Я опускаю глаза. Пол такой интересный!       — Эр Август, а с кем я там вообще могу общаться? Вы так и не сказали, кто там рядом со мной.       — Понимаю, Дикон, тебе тяжело, — вздыхает добрый дедушка. — Но крепись! Увы, из достойных тебя там только сын герцога Придда, а с ним тебе общаться не стоит, это навлечёт беду на вас обоих.       Киваю, не поднимая головы.       — Да, эр Август, я понимаю. Я продержусь! Остался месяц…       Ох, что-то я не рассчитал, теперь он меня начнёт расспрашивать о близнецах, Арно и Берто. Так, возвращаемся к козням Арамоны!       — Но капитан Арамона всё равно чудовище! Как ему можно доверять даже монетку? Он обвинил меня и ещё пятерых, что мы являемся графом Медузой!       — Ты меня удивил. Что за Медуза, я не знаю такой фамилии. Кто это?       — Он подписывался как «Суза-Муза, граф Медуза из Путеллы» — бормочу я, — он придумывал всякие штуки. Видели бы вы, как Арамона бесился!       — Представляю, — довольно холодно говорит кансилльер. — Мальчишки! Вам хоть небо на землю падай, найдете, как нашкодить. И кто же был этим самым графом?       — Не знаю… Наверное, кто-то из унаров, его так и не нашли. Но я точно могу сказать, что это не был никто из тех пятерых, кого обвинили вместе со мной! Потому что в ту же ночь Суза-Муза появился в последний раз, а мы были в это время заперты.       Призраки! Расскажу ему про призраков, это безопасно. Призракам точно ничего не будет.       — Хм, — бормочет Штанцлер, — а…       Я не даю ему договорить, прерываю, поднимая наконец на него глаза:       — Эр Август, вы же такой умный! Нас шестерых из-за Сузы-Музы заперли в Старой галерее, и там были монахи!       — Монахи? — Штанцлер отвлекается от моей дерзости и ошарашенно смотрит. — Какие монахи?       — Ну, призраки, — торопливо объясняю я. — Их было так много, и они шли попарно, со свечками в руках, а в конце попарно шли унары вместе с какими-то ещё людьми, кто-то в доспехах, кто-то в простом платье, кто-то в рванье. А в самом конце, — сглатываю, передёргивая плечами, вспоминать это неприятно, — шёл я сам вместе с каким-то мужчиной со шрамом. Только у того меня волосы были светлее… кажется…       — Не может быть. Этого просто не может быть! Тебе наверняка приснилось.       — Мы все видели, — обиженно говорю я, — только немного по-разному. Себя видел только я, Арно говорил, последним шел кто-то в алом. Йоганн с Норбертом видели герцога Ноймаринен, а Альберто с Паоло только монахов.       — Они все шли по двое?       — Кроме аббата и самого последнего монаха. И еще все время колокол звонил.       — Опиши мне рыцарей.       — Ну, они были совсем разные, кто-то старый, кто-то молодой, богатые, бедные и одеты по-всякому. Первые, как во времена… — чуть не сказал «Франциска Оллара», Лера, не расслабляться, — первого узурпатора, а последние по-нашему.        Про одежду мне объясняли остальные, мне-то одежда ничего не говорила.       — Это всё?       Я задумываюсь. Если не говорить про сон — может, он и слова Паоло расшифрует? К тому же сон мог ничего и не значить.       — Ну… нас выпустил отец Герман, развёл по спальням, а потом он заходил ко мне вместе с Паоло, ну, одним из тех, кто со мной там был, сказал, что они уезжают, и говорили странные вещи.       — Что именно?       — Паоло сказал, что он мне должен передать что-то старое, что принадлежит мне. Что-то вроде «их было и всегда будет четверо, но у них одно сердце, и оно глядит на Закат».       — Сердце глядит? Ты ничего не путаешь?       — Не знаю… Но Паоло на самом деле сказал об одном сердце на четверых.       — А что говорил олларианец?       — Чтоб я был осторожен, и ещё про то, что нет ничего тише крика.       — И всё?       — Ну, он долго говорил, но смысл такой.       — Теперь помолчи, — почти рычит Штанцлер, — мне нужно подумать.       Я послушно опускаю голову и замолкаю. Если и не расшифрует, то хоть отвлечётся.       Штанцлер молчит довольно долго, потом вздыхает и внимательно смотрит на меня. А что на меня смотреть? Я смотрю на него с надеждой.       — О монахах Лаик я знаю. О них все знают, но видел их мало кто, это тебе не Валтазар из Нохи, который показывается каждую ночь. Я не слышал, чтоб призраки являлись сразу шестерым, и с ними никогда не было никаких рыцарей. У меня только одно объяснение: танкредианцев как-то разбудили, причем намеренно, но кто и зачем — не представляю.       Жаль, я-то надеялся…       — Единственное, в чём я уверен, это в том, что ты видел не себя, а отца.       Ы?       — Не смотри на меня с таким удивлением, мог бы и сам догадаться, хотя мне, конечно, легче. Я же говорил, как ты похож на Эгмонта… Хотя да, ты же теперь его не помнишь… Но думать ты, надеюсь, в состоянии? Всегда по двое. Рыцарь и унар. Две тени. Первая — юноша, пришедший в Лаик, вторая — он же, но в миг смерти. Почему так — не скажу, тут нужно с танкредианцами говорить.       Я лихорадочно раздумываю, что ещё можно спросить.       — Эр Август, а почему мы все видели разное?       — Дикон, я не адепт Знания. Меня больше беспокоит история с клириком и унаром. Боюсь, Ричард, обоих нет в живых. Никогда б не подумал, что стану сожалеть об олларианце, но он советовал тебе быть осторожным и, похоже, знал, что говорит.       Нет. Нет. Я так надеялся, что они просто уехали! Но раз совершенно чужой человек так уверенно подтверждает мои подозрения…       — Я же сказал вам только сейчас, — растерянно говорю, снова опуская голову. — Как же так?       — Ричард Окделл, — качает головой Штанцлер, — я не могу рассказать тебе всего, но у меня есть очень веские причины предполагать, что тебя хотят убить. Я не знаю, как в этом замешаны олларианец и Паоло, но просто так в наше время люди не исчезают. Я займусь этим делом. К счастью, два исчезновения в одном выпуске себе не позволит даже Дорак, но за стенами Лаик будь очень, очень осторожным. Об этом я и хотел с тобой говорить. День святого Фабиана не за горами. Ты уже решил, что станешь делать дальше?       Ну ты и спросишь, дядя. То есть — ну вы и спросите, эр Август!       — Разве это зависит от меня?       — От нас зависит всё даже тогда, когда кажется, что не зависит ничего. — Сбавьте пафос, эр Август, не жили вы в нетопленном Надоре. — Ты знаешь, что в Фабианов день унаров представляют Их Величествам и Высокому Совету, где Лучшие Люди, не имеющие оруженосцев, выберут тех, кто им нужен. Если нужен, конечно. Людвиг Килеан-ур-Ломбах и Ги Ариго готовы взять тебя. Что ты об этом думаешь?       Что это шанс. Так… фамилию Килеан-ур-Ломбах называли среди участвовавших в мятеже Эгмонта — отпадает. А вот Ариго — родичи королевы…       — Ариго? — тихо, осторожно спрашиваю у Штанцлера. Тот одобрительно кивает.       — Потомок Алана и сын Эгмонта может то, что должен. Нельзя стать воином, не побывав на войне. Нельзя стать талигойским рыцарем, отсиживаясь в старом замке. Я написал твоей матушке, она благословляет тебя. Значит, тебе ближе алый?       — Да, — киваю я более уверенно. Отговаривать не стал — уже хорошо.       — Цвет королевы, — улыбается кансилльер, — понимаю. Катарина Ариго родилась слишком поздно — век истинных рыцарей, к сожалению, прошел, а жаль.       Продайте мне кепку с тремя козырьками! Эр Август, вы хоть представляете себя, какими были эти самые рыцари?!       — Во времена Эрнани Девятого все Люди Чести носили бы алые ленты и ломали копья в честь Талигойской Розы…       Ага, Лера как раз читала парочку статей на тему любви в рыцарские времена. Дама сердца, например, не могла отказать своему рыцарю, даже если была замужем за другим! Сомнительная радость!       — Увы, Её Величеству приходится жить в той же грязи, что и нам.       Знаете, эр Август, вашими стараниями я начинаю плохо думать о королеве.       — Кстати о копьях, когда у тебя выпускной бой?       Ох… с фехтованием у меня не очень, хотя и не так плохо, как я боялся, только вспомнив свою прошлую жизнь.       — Через семнадцать дней, эр Август. — Это тебе зачем?       — На какое место ты рассчитываешь? Если забыть об Арамоне и его подлости.       Порадовать, что ли, что я так и не научился понимать, кто лучше, кто хуже? Веду исключительно статистику поединков…       — Если честно…       — Окделл не может быть нечестным. Ты не первый, но, надеюсь, и не последний. Кто из унаров сильнее? — подсказывает Штанцлер, кажется, сообразив, в чём затруднение.       — Эстебан и Альберто, потом близнецы из Торки и, наверное, Арно. С Эдвардом и Валентином мы на равных… кажется. Я мало с ними вставал на фехтовании.       — Значит, шестой или седьмой. Не так уж и плохо.       — Эр Август, я стараюсь! Но мне никогда не догнать Эстебана и Альберто. — Ну не в таких условиях, это точно.       — И не надо. Я почти рад тому, что лучший не ты, хотя нашему делу это было бы полезно… — изумлённо смотрю на кансилльера. Тот продолжает: — Быть первым бойцом, Дикон, опасно. Оружие развращает, людям нравится побеждать, а твоя победа — это чужое унижение и чужая кровь. Не важно, на чьей стороне правда, важно, кто лучше машет клинком. Победитель входит во вкус, начинает дразнить судьбу, смотреть на других, как на грязь под ногами. Его боятся, а он смеётся. Ворон начинал с побед в Лаик, и я не знаю, чем он кончит, если его не остановить. Ты хоть понимаешь, о чём я?       Нет. Вы меня утешить попытались, что ли? Или… Напомнить, что такой весь превосходный Алва — зло-зло-зло?       — Понимаю, эр Август.       — Врёшь. В шестнадцать лет, да еще не отколотив всех обидчиков, этого не поймёшь. Но поверь старику — стать первым бойцом не значит стать первым человеком. Если у тебя не выходит победить Колиньяра и Альберто Салину клинком, подумай, как их можно обыграть. Словом. Делом. Умом. Ладно, заговорил я тебя, хватит философствовать. Я передам брату королевы твоё решение, а сейчас обедать, обедать и обедать… Заодно расскажешь старику про своих приятелей.       Нет-нет-нет-нет! Я же так старался его отвлечь! Ладно… Только Катершванцы. Про Берто максимально умолчу, а про Арно — тем более, благо, его кузен Наль не видел… О, идея!       — Эр Август! Близнецы мне сказали, что Арамона перевёл часы на час раньше! Он, наверное, это тоже против меня…       Надо было сказать про полтора часа! Или два!       Штанцлер кивает с озабоченным видом.       — Да, Дикон, ты прав. Хорошо, что ты про это вспомнил, я буду следить за временем, чтобы ты уехал заранее. Ах, молодость…       Что ж, хоть двадцать минут я отыграл…