Попытка перемен

      Тяжела ты, неказиста, жизнь простого попаданца…       Нет, то, что я всё-таки понял и вспомнил, в какую именно «интересную книжку» попал — просто замечательно. Хуже то, что книги этого цикла я читал давным-давно, и на момент моей (вероятной) смерти цикл даже и дописан не был. Но зато я хоть знаю, от кого какого западла примерно ждать, и в курсе состояния местной магии. Там, в моей прошлой жизни, это называлось «низкое фэнтези» — фэнтези, в котором магии очень мало.       А ещё я теперь в курсе, что мой нынешний монсеньор проклят братом своего предка и ни разу не Повелитель Ветров, а совсем даже последний истинный Ракан.       А ещё мне предстоит «весёлая» жизнь с попытками параллельно вспомнить всё, что мне было известно когда-то и выучить всё то, что нужно мне для этой жизни. Включая языки (кэналлийский, дриксен, бергерский… ты не лопнешь, деточка? И ещё бы древнегальтарский…), которые я в прошлой жизни не учил и не стремился учить, законы (хорошо хоть, тут их меньше!), ведение хозяйства (Надор на мне никто не отменял!), неписаные правила поведения (я не Ворон, чтобы на них плевать), геральдику, родословные, историю, географию (то есть землеописание! Но это меня попытки вспомнить книги сбивают), прикладную ботанику (чтобы знать, что можно есть в лесу, а что нельзя)… Кое-что дали в Лаик, но айсберги приобретённых знаний теряются в океане моего невежества.       Если верить книге — оруженосец Алве не нужен, и особо нагружать меня он не будет. Но можно выпросить для начала разрешение сидеть в библиотеке особняка. Прикладная ботаника там не отрастёт, а вот дыры по геральдике, истории и землеописанию заполнить реально. И жития святых! В эти времена это важно. И эмблемы эсператистских орденов, а то уехал из Надора — и позабывал всё, а у Штанцлера фактически в заложниках мои сёстры. На Мирабеллу-то плевать, а вот девчонок надо вытаскивать.       Но это всё потом, потом… Сейчас намного важнее то, что этот длинный-длинный день, начавшийся ещё вчера, подходит к концу. Мы доехали до особняка монсеньора…       Чем тут ругаются, Разрубленным Змеем? Окделл, думай немножко! Ты приехал в новое место после бессонной ночи, надо что сделать? Да не выспаться, балда! Спать придётся завтра. Я ещё молод, здоров (меня, в отличие от героя книги, крыса не цапнула), две бессонных ночи переживу. А надо пройти по особняку, запомнить свою комнату и монсеньоровы покои, поспрашивать слуг о привычках эра, постараться выяснить, кто за что отвечает и кого как зовут, что в этом доме вообще принято, а что нет, где здесь домашняя часовня… Пока всё это выясню — ночь и пролетит. Ну или полночи, а остаток ночи буду переносить на бумагу всё, что вспомню из книг и про книги. Правда, в обсуждениях книг на официальном форуме я не участвовал, но кое-что до меня долетало.       Не знаю, к лучшему это было или нет, но, когда мы доехали до особняка Алва (солнце почти коснулось горизонта), монсеньор перекинулся несколькими фразами на кэналлийском (наверно?) с одним из своих смуглых слуг, махнул рукой в мою сторону и унёсся с такой скоростью, что я не успел от собственного коня отойти и на два шага. Э?! А мне что делать? Я растерянно огляделся.       Слуги косятся на меня с любопытством, но вроде спокойно. Ко мне подскочил смуглый мальчишка чуть младше меня и потянул из рук повод Баловника. Я позволил его забрать, только сдёрнул сумку с вещами — ну не перетягиванием же коня заниматься? Тот, с кем говорил Алва, подошёл ко мне.       — Господин Окделл, монсеньор велел показать вашу комнату.       Вроде в книге был некий Хуан, который был доверенным лицом Алвы. С другой стороны, это может быть кто-то другой.       Я нервно киваю, иду следом, кручу головой по сторонам, пытаясь всё запомнить, благо, это не Лаик с его планировкой «пьяная змея ползла по чертежу» и освещением в стиле «вчера проходил слуга со свечой, а сегодня и так полнолуние». В какой-то момент спохватываюсь:       — Как вас зовут?       Слуга откликается не сразу:       — Хуан, господин Окделл. Вот ваша комната.       Вовремя я спохватился! Захожу, окидываю комнату взглядом — большое окно, кровать, шкаф, у окна стол, стул, канделябр со свечами… Электричество хочу! Согласен даже просто на лампочку Ильича! Но увы, в прошлом я как-то не интересовался принципами устройства ТЭС, ГЭС и всяких электроустановок. Зато знаю историю и то, чем технический прогресс обернулся для людей… Нет уж, когда придумают — тогда придумают. Кинул сумку с вещами (какие вещи? всё моё ношу на мне! сменный костюм да две стопки записей) у кровати и поспешно выскочил за дверь, пока Хуан не ушёл далеко.       — Хуан, а когда обычно поднимается монсеньор?       — Утром, — пожал плечами слуга. Он занят или я не по душе?       — Хуан, когда именно? Мне нужно знать, я же оруженосец.       Слуга как-то странно покосился на меня.       — Летом — через час после рассвета, зимой — на рассвете.       — Спасибо! Хуан, а где покои монсеньора?       — Я вам покажу с утра.       — Спасибо! А где кухня и часовня?       — Господин Окделл, это-то вам зачем? — не выдержал слуга.       Ага, я его задолбал.       — Мне нужно будет успеть позавтракать до того, как я понадоблюсь монсеньору. А дома меня приучили молиться каждый день.       — А чем же вы собрались завтракать на рассвете, господин Окделл? — уже с ехидством поинтересовался слуга. О наивные люди — не представляют себе питание студента в сессию, когда жрут всё, что не протухло. Или он ждёт от меня герцогского поведения? Подозреваю, в этом доме слуг кормят лучше, чем в Надоре герцога.       — Так неужели с вечера даже краюхи хлеба не останется? — в ответ изумился я.       — А вина на кухне нет, — уже заинтересованно покосился кэналлиец. Они что, вином питаются?       — А вино пить и нельзя, пока монсеньор не отпустит по своим делам. Тем более с утра, — поделился я. — Вода-то есть? Или лучше бы молоко?       — Молока нет, монсеньор его не пьёт, — пожал плечами кэналлиец. Нет, всё-таки это тот самый Хуан или другой Хуан? И стал бы Алва подбирать слуг по именам, чтобы не путаться в Хуанах?       — Хуан, так где кухня? — не отставал я       — Как встанете — покажу, — чему-то развеселился кэналлиец. Врёшь, не уйдёшь!       — Хуан, а где свечи взять?       — Спросите у любого слуги, — пожал плечами кэналлиец.       — Так я у вас и спрашиваю!       — Так у вас же есть в комнате?       — А если ночью закончатся — мне будить кого-то, что ли? Или грохочущего призрака изображать?       — Почему грохочущего-то? — не понял Хуан.       — Потому что в темноте я обязательно обо что-нибудь споткнусь, на что-нибудь наткнусь, что-нибудь уроню, упаду сам и перебужу весь особняк, включая монсеньора, который за этот шум меня просто застрелит на месте.       — Возвращайтесь в свою комнату, господин Окделл, я принесу вам сейчас запас свечей, а с утра всё покажу, — пообещал кэналлиец, кажется, проникшийся моим беспокойством. Не совсем то, на что я рассчитывал, но…       — Хуан, последний вопрос! А где можно перед сном ополоснуться?       Эта ночь была долгой. Хуан показал мне купальню — благословенна будь, кэналлийская привычка к чистоте! Мне в Лаик было плохо в том числе от того, что даже перед едой вместо мытья рук — молились. Потом он помог добраться обратно и вручил запас свечей, которого даже по самым скромным прикидкам хватит на три ночи сплошной писанины. А так как писать я собирался всё-таки по возможности при солнечном свете — свечи можно было не экономить.       До самого рассвета, периодически косясь в окно, я старательно переносил на бумагу всё, что смог наскрести в памяти. Наскрёб вроде не так уж мало, но и не слишком много.       Начал я с главного — схемы мироустройства. В смысле, схемы мироподдерживающих столбов.       В центре кружок — внутрь него сразу написать «Ракан», в скобках — «Р.А.». Сбоку пометка — четверное проклятие. Кинуть четыре ниточки в стороны, тремя треугольниками Скалы — наверху, там север и полночь, сразу подписать себя и укрепить ниточку извивающимися линиями — я принёс клятву, цепь замкнута. Вниз — Волны, юг и полдень, четыре волнистые линии. Слева — зигзаг Молний, запад и закат, сразу подписать «Эпинэ» без уточнений — вроде дед Робера умрёт через год. Или два? Справа — Ветер, восток и рассвет, обозначить спиралью. Теперь подписать Ветру — «Жермон Ариго», подчеркнуть «Жермон» (чтоб его подлой матушке ежа против шерсти родить!), Волнам — «Ойген Райнштайнер».       От каждого Повелителя — ещё четыре ниточки. Тут сложнее. У Волн на одной из ниточек сразу повисают Придды и Альдо Ракан, у Ветра — Вальдес, у Скал — Рокслей, у Молний — Савиньяки. Дальше, кто же дальше… тьфу, перо невкусное! Осторожно дописываю к ещё одной ниточке Ветра — «Фельсенбург». К Молниям дописываю «Мекчеи» и ставлю знак вопроса. К Скалам вспоминаю сразу двоих — «Чарльз Давенпорт» и «Рудольф Ноймаринен», подумав, на ту же ниточку цепляю под вопросом северных близнецов, четвёртого, кажется, так и не вычислили. К Волнам, тоже под вопросом — «Юхан Клюгкатер». Всё! Больше я не вспомню никого.       Откладываю листок на край. Беру новый, пишу наверху «Ринальди», потом набрасываю две истории — ту, что была заявлена реальной в книге и ту, что нам читали по истории. Довелось же попасть в интересную книжку! Интересно, оно всё хоть соответствует тому, что здесь творится?       Итак, на самом деле братик-анакс с любовницей подставил брата, чтобы не отвечать самому. Ринальди мало того, что был наследником Силы Раканов, так ещё и невиновным, и проклял в ярости брата и его потомков. Заявлено было, что блондинистая дрянь родила мёртвую девочку, но на самом деле это был Альбин Борраска, с которого род Алва и пошёл. Ринальди спихнули в Лабиринт, откуда он ушёл туда же, куда когда-то Абвении, на некий «Рубеж», а твари явились на невинную кровь. Эридани сдох в процессе, куда ему и дорога. Оставшийся единственным официальным Раканом Эрнани Святой был бесплоден.       Потом подписываю официальную версию в трёх фразах — несчастная Беатриса Борраска, злобный Ринальди, героический Эридани. Тьфу! Подумав, дописываю «и с тех пор Леворукого изображали как Ринальди — зеленоглазым блондином».       Не выдержав, корябаю внизу в корявом подстрочном переводе на талиг, какие я уже навострился делать: «Всё потом переврут, всё расскажут не так: Мудрецом станет вдруг распоследний дурак, Реформатором — плут, и воришкою — маг, И убийцею — друг, и спасителем — враг. Не узнать подлеца в том герое крутом, Не увидеть лица за размытым пятном, Не любовь до конца, а война — не за то, Два конца, два кольца, посредине — ничто. С кем был бой, чей был труд, чей в кувшине был яд, Где тут пряник, где кнут, кто во всём виноват, Здесь чуток подотрут, там слегка обелят, Всё потом переврут, всё расскажут не так…»       Этот листок тоже откладываю в сторону, пусть сохнет. Берусь за следующий, задумчиво черкаю пером, с которым уже привык работать за почти два года. Что нам нужно срочно? Гоганы? Нет, с ними всё равно ничего не сделать. Эпинэ бы вытащить от Альдо, так Альдо свою натуру просто так не покажет. «Зелень»? До неё ещё дожить надо. Какие там впереди события — Адгемар? Тут мои книжные знания не помогут. Смерть кардинала Сильвестра? Да тьфу на него! Во-первых, они с Штанцлером друг друга стоят, во-вторых — все взрослые люди, и о вреде большого количества шадди Сильвестр осведомлён. Выходцы? Ставлю знак вопроса, не очень понятно, насколько это срочно. Завещания Эрнани Второго и Франциска Оллара Основателя? Да чтоб я помнил, где они хранятся! К тому же Алва связан клятвой, и вообще не хочет на трон. То есть про завещание Франциска помню, а про Эрнани нет. Вычеркиваем пока — не особо актуально. Что там ещё… А! Церковный бунт! Но там я не очень хорошо помню — тоже ставлю вопрос. Больше пока ничего не соображу. Смотрю на итоговый список — получается, сколько-нибудь важны только выходцы. Беру новый лист, наверху пишу «Выходцы», спохватившись, откладываю в сторону, хватаюсь за список. Писал-то я по привычке на талиг! Увидят этот список — никому ничего не докажу! Осторожно рву на мелкие кусочки, осторожненько каждый кусочек поочерёдно сжигаю на свече, начав с центральных. Чернила ещё не высохли — без разницы, жизнь дороже.       Что там, кстати, с рассветом? Вроде небо чуть посветлело или кажется?       Так, возвращаемся к выходцам. Что я о них могу вспомнить? Выходцами становятся либо те, кто был убит, либо те, за кем пришёл выходец. Не могут пересечь текущую воду и зайти в открытые ворота и двери, боятся астэр, рябины и заката. Рассвета, вроде, тоже боятся. Не имеют тени. Боятся крови эориев. Могут быть отогнаны тем самым четверным заговором… Кстати!       Поспешно записываю заговор. Я его, конечно, выучил ещё после галереи, но повторить не помешает. «Пусть Четыре Волны унесут злые проклятия, сколько б их ни было. Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было. Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было. Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было.»       Что ещё? Когда приходит выходец — все засыпают. Защищают от них самые старые эсперы. Ездят они на пегой сонной кобыле, оставляющей след слепой подковы… Что такое слепая подкова? Не помню. После выходца остаётся либо выстывший, либо ещё и мгновенно выгнивший изнутри дом. Брать что-то оттуда крайне не рекомендуется. Вроде всё. Вспомню — допишу.       Небо точно светлеет. Значит, скоро рассвет. Так… Откладываю записи. Разбираю наконец сумку, убираю в шкаф и надорское, хм, тряпьё, и унарскую форму — она мне больше не нужна, но всё, кроме куртки и плаща, можно спокойно носить в качестве смены к надорской печали, выраженной в текстиле. Теоретически, следующие три года я проведу в синем колете… который мне, наверное, выдадут с утра. Подумав, достаю именно унарские штаны и рубашку — во-первых, цвета Алвы — чёрный и синий, во-вторых — не хочу позорить монсеньора тем кошмаром, что приехал из Надора со мной вместе. А слуги унарский шмот не опознают. Расчёсываюсь — ни в Надоре особо качественных зеркал не было, ни в лаикских кельях, так что какая разница, в темноте переодеваться и расчёсываться, или при свете? Конспекты складываю в стол — надо будет добыть шило и какую-нибудь толстую нить и сшить их вместе. Мало ли что… Записи складываю сверху, чтобы не копаться в несшитых листах.       Не забыть у монсеньора попросить разрешение сидеть в библиотеке! Но это потом.       Оглядываю комнату. Свечи, конечно, не лампочка Ильича, но вроде порядок. Ещё не хватало создать о себе впечатление неряхи! Задуваю свечи — досижу уж как-нибудь полчасика без них.       Едва розовеющее небо освещается первыми лучами солнца — раздаётся тихий стук в дверь. Бодрствующий не пропустит — а вот спящий может и не проснуться. Проверяют, что ли? Подскакиваю, иду к двери, распахиваю. Мне скрывать нечего, и врагов в этом доме у меня нет (а Штанцлер пусть катится подальше!). За дверью Хуан, чуть приподнимает бровь, окидывает взглядом через моё плечо прибранную комнату и неплохо так подтаявшие свечи.       — Доброе утро, Хуан! — Ну не помню я, как дворянину подобает общаться со слугами, не помню!       — Доброе утро, господин Окделл, — с нотками одобрения в голосе говорит Хуан. — Я провожу вас на кухню на завтрак, а потом покажу дом.       Мы спускаемся на кухню. Хорошо быть молодым! В ушах слегка звенит от второй бессонной ночи подряд, да тело кажется тяжелее — вот и все последствия. На кухне мне действительно выдают кружку свежей воды и краюху свежего, пышного, ароматного хлеба. Вгрызаюсь в неё, мыча от удовольствия. Кто не ел хлеб с заменителями натурального всего, кроме муки и соли, не черствеющий неделями, зато пышно плесневеющий… Кто не сидел на надорских лепёшках, сделанных по принципу Колобка из сказки из выметенного и выскребленного, только плоских… Кто не питался позавчерашними сухарями в Лаик… Тот точно не оценит вкуса настоящего свежего хлеба! Заглотив в три укуса половину этой краюхи, тянусь к кружке запить, и замечаю, что на меня очень задумчиво смотрит не только Хуан, но и присутствовавшая на кухне то ли домоправительница, то ли ещё кто с ещё двумя слугами. Что?       — Что-то не так?       — Вкусно, дор? — с каким-то сочувствием в глазах спрашивает женщина.       — Очень! — радостно заверяю я и с наслаждением доедаю хлеб. Допиваю воду, отряхиваю руки и поднимаюсь из-за стола.       — Идите за мной, господин Окделл, — задумчиво говорит Хуан и мы уходим с кухни.       Хуан держит обещание и проводит меня по всему дому, начиная с конюшни. Конюхов зовут Пако (старший) и Пепе (тот мальчишка, что вчера забрал у меня повод). Баловник устроен много лучше, чем в Надоре (а в лаикских конюшнях я не был), но всё равно обиженно фыркает и нервно косится на красивых коней в соседних денниках, похожих, пожалуй, на того, на котором ездил Берто. Он, наверное, уже уехал из Олларии со своим адмиралом… Встряхиваю головой, глажу Баловника по морде и обещаю потом чем-нибудь вкусненьким поделиться, сегодня вот не сообразил корочку с хлеба для него отложить. Часовня очень красивая, с иконой святой Октавии. Я склоняю голову перед её красотой. Первый этаж — кухня, купальня, комнаты слуг. Хуан знакомит меня с той самой женщиной, которую я видел на кухне, её зовут Кончита и она действительно домоправительница. Кухарку зовут Бланка, она сейчас занята. Логично — скоро встаёт монсеньор, нужно успеть приготовить завтрак. Остальных слуг мне называют, и я честно стараюсь запомнить, но в память врезается как следует только Бенито с родинкой у глаза и Клаудио со шрамом на щеке. Хуан говорит, что просить о чём угодно можно любого, только за едой надо идти к Бланке, а со сложными вопросами — к нему либо Кончите. Киваю, запоминая. Второй этаж — гостевые комнаты, в том числе моя. Все, кроме моей, сейчас пустуют, но вообще гости у монсеньора бывают. Моя комната у самой лестницы на следующий, третий этаж, где и расположены покои монсеньора и пустующие и закрытые на данный момент покои герцогини и наследников. Библиотека тоже на третьем этаже.       Всё. Дом закончился. Час, о котором говорил Хуан, тоже почти закончился. Я выдохнул и повернулся к Хуану:       — Хуан, вы знаете порядки этого дома. Посоветуйте, где мне лучше находиться в ожидании приказов монсеньора?       Я совершенно не могу понять, о чём думает этот кэналлиец. Он окидывает меня взглядом и спокойно говорит:       — Полагаю, лучше всего, господин Окделл, вам находиться в парадной комнате перед покоями монсеньора.       — Спасибо, Хуан, — искренне отвечаю я и именно туда и направляюсь, усаживаясь в ожидании.       Перебираю в голове то, что нужно попробовать спросить у Ворона. Во-первых, моё расписание и обязанности. Во-вторых, доступ в библиотеку. В третьих…       — Я смотрю, юноша, в Надоре принято рано вставать?       Я подскакиваю от неожиданности. Алва подкрался лучше иной кошки.       — Монсеньор! Извините, я задумался.       — Небесполезное занятие, — откликается Алва. — Идите за мной, нам надо поговорить.       Мне оставалось только радоваться, что в прошлой жизни я был по девушкам. Такие вот эльфы… То-то в историю с Джастином Приддом так охотно поверили!       В богато обставленном кабинете Алва с его перстнями смотрится настолько на своём месте, что я могу только стараться не глазеть слишком сильно ни по сторонам, ни на самого Алву.       — Садитесь, юноша, — разрешает Рокэ, усаживаясь в накрытое блестящей черной шкурой кресло. — Итак, начнем с ваших обязанностей. Их у вас нет и не будет. Меньше, чем оруженосец, мне нужен только духовник, какового у меня, к счастью, не имеется. Впрочем, что сделано, то сделано, и вами — больше, чем мной.       Чего? Я вообще уже планировал в Торку отправляться! Кто ж знал, что вы выскочите, как чёрт из табакерки!       — Теперь три года вам придется жить под моей крышей. Ну и живите на здоровье. Вы вольны распоряжаться своей персоной, как вам угодно, но, поскольку вы мой оруженосец, — Алва пододвигает к себе кувшин и наливает в высокий узкий бокал красное вино, — вам придется соответственно одеваться. О вашей одежде позаботятся слуги. Глаза у вас серые, а волосы темно-русые, так что черное и синее вас не погубит, хотя не сказал бы, что это ваши цвета, — Алва посмотрел вино на свет. — Деньги у вас есть? Насколько мне известно, дела у Окделлов идут не лучшим образом…       Ох. Это мягко сказано. Мы настолько нищие, что мне, наверное, придётся искать себе богатую невесту.       — У меня есть деньги, монсеньор.       — Когда они кончатся, а деньги в Олларии имеют обыкновение кончаться очень быстро, — скажите. Раз уж вы при мне, я не желаю слышать от других, что мой оруженосец считает суаны. Это, пожалуй, всё, что я имел вам сообщить. Советовать не делать глупостей не буду — вы все равно их наделаете. Лошадь у вас имеется?       — Да, я уже проведал Баловника, — откликаюсь несколько озадаченно. Он же видел, что я вчера верхом был.       — Вот как? С этим — к Пако.       Я чувствую себя чуть увереннее.       — Да, монсеньор, с ним я тоже уже познакомился.       — Хм. Отлично. Со всем остальным — к Хуану.       — Да, монсеньор, и с ним я тоже уже познакомился, — почти радостно отвечаю я.       Алва отвлекается от вина и смотрит на меня. Я только что хвостом не виляю. Я хороший, правда, только совсем не обученный!       Ворон отставляет бокал.       — Вот ещё что, юноша. О ваших чувствах к моей персоне и моей фамилии я осведомлен, так что делать хорошую мину при плохой игре незачем…       Сжимаю губы и вскидываю голову, перебивая Алву. Думаю, это он мне спустит.       — Монсеньор, если бы всё обстояло так, как вы говорите, я бы просто отказался. — Ага, вы сами только что косвенно подтвердили, что такое право у меня имелось. — Я успел договориться с баронами Катершванцами, что, когда меня никто не выберет, я отправлюсь с ними в Торку. Насколько мне известно про это место, там никто не стал бы смотреть на моё происхождение.       Алва чуть кривит губы.       — Вот как? Но вы дали согласие.       — Да, монсеньор! Находиться при Первом маршале Талига означает иметь возможность научиться большему, чем просто в Торке, ведь рано или поздно вы всё равно отправитесь на войну.       — А вы так мечтаете попасть на войну, юноша? — тянет Алва. Неужели мне удалось его удивить? Суворов, кажется, говорил: «Удивил — победил!» Но мне до победы ещё очень далеко, я-то не Суворов и не Алва…       — Нет, монсеньор! Но на службе Талигу я всё равно на неё попаду — так лучше попасть подготовленным или рядом с тем, с кем можно научиться!       — Вот как, значит, — задумчиво смотрит на меня Алва. — Ну что ж… На войну вы рядом со мной точно попадёте, тут вы не ошиблись. Теперь об остальном. К несчастью, в этом королевстве навалом церемоний, на которых оруженосец должен сопровождать своего господина. Эту беду, надеюсь, вы переживёте. В ваши отношения с моими врагами я влезать не намерен, хотите иметь с ними дело — имейте. Меня это никоим образом не заденет, а заденет ли их то, что вы мне присягнули, — не знаю. Думаю, они вас по доброте душевной простят… — Алва прикрывает глаза руками и проводит ими от переносицы к вискам. Ему плохо? Голова болит? Вредно пить с самого утра! — Если есть вопросы или просьбы — задавайте. Если нет — можете идти, юноша. Если мне что-то из того, что вы делаете, не понравится, я вам скажу. Если вы мне, паче чаяния, понадобитесь, я вам тоже скажу.       Сглатываю.       — Монсеньор… Можно мне… — как же сформулировать? —…бывать в вашей библиотеке?       — Просто бывать? — ухмыляется Алва.       — Читать книги, — поспешно поправляюсь.       — Можно, юноша, можно, — уже откровенно веселится Алва. Вот-вот, веселитесь, может, голова болеть чуть меньше будет. — Ещё что-нибудь?       Помнится, в книге я читал, что Оллария — не самое безопасное место, а шпагой можно и не отмахаться, я не такой великий фехтовальщик. Ладно, попробуем понаглеть.       — Монсеньор, мне не нужно денег, но, может быть, у вас найдутся для меня пистолеты и наставник?       — А это вам зачем, юноша? — похоже, я и впрямь забавляю Ворона. Хорошо! Он и так ходит под проклятием и с грузом политических интриг, пусть хоть на мне отрывается.       — Монсеньор, вы же сами сказали, что на войну я попаду! Там вряд ли получится обойтись только шпагой. А я пистолеты и в руках-то не держал никогда!       — Что ж, будет вам наставник, — ухмыляется Рокэ. — Ещё пожелания, юноша?       Мотаю головой.       — Нет, монсеньор.       — Свободны, — снова берёт бокал Алва. Выскакиваю за дверь.