Попытка перемен

      Следующие четыре с половиной дня я провёл очень насыщенно.       В первый день после разговора с Алвой (я уже хочу получить право называть его Рокэ! Создатель, в которого я не верю, или дорогое Мироздание, вы решили дать шанс Кэртиане, подарив ей такое чудо?) я сначала пошёл в библиотеку. Побродил среди полок, затем по выработавшейся привычке схватился за лист и перо, набрасывая примерный предварительный список того, что нужно прочитать. Начать решил с геральдики, и вот, кстати, увидел «Полный список знатных родов Талига и знатнейших родов сопредельных держав», какая прелесть, будто специально для попаданца придумали. Алве-то этот «список» зачем? Да даже если он и устарел лет на тридцать — династии за это время смениться не успели, крупные рода тоже вряд ли пресеклись. Выписал названия нескольких книг по землеописанию, с историей внезапно хуже… или лучше, это как посмотреть — некоторые книги откровенно старые, даже старинные. Нет, в это я не полезу, сперва подтяну остальное, да и вообще — вдруг там древнегальтарский знать надо?       По религии и богословию внезапно нашлось больше, чем я боялся, но меньше, чем рассчитывал, так что основные жития подтянуть удастся. И по эсператистским орденам тоже книга есть — если Ворона кто-то попытается обвинить в следовании эсператистской ереси, над придурком ржать будут все, включая Надор и Агарис.       Начать решил как раз с религии, честно выписал и буду повторять названия и эмблемы орденов. Эмблемы даже перерисовать попытался. Не хватало только перед Штанцлером запалиться… Отвлёкся и осенил себя святым знаком, тьфу на него, тьфу.       С эсператистскими орденами спокойно закончил до обеда, на них-то в Надоре времени не жалели. В смысле — на эсператизм. Лучше бы на хозяйствование времени так не жалели… Взялся за богословский трактат какого-то олларианца, разъясняющего, почему именно эсператизм есть ересь и умаление Создателя, но тут меня позвали на обед — то ли Алва распорядился за мной приглядывать, то ли Кончита или Хуан от себя решили. Кормили похлёбкой на мясном бульоне, наливали из общего котла — точно, даже слуги у Алва питаются лучше герцогов в Надоре.       После обеда снова уселся грызть богословие и конспектировать основные положения. Этот труд нам в Лаик цитировали, так что лучше посмотреть на первоисточник. Спать уполз рано, едва заметил, что солнце начинает склоняться к закату, даже ужина не дождался — нужно было отсыпаться за две бессонные ночи.       Подскочил на рассвете от стука в дверь, вспомнил шуточные (или не очень?) нормативы моей родины про «одеться, пока горит спичка», порадовался, что вчера сложил одежду нормально возле себя, с той же скоростью застелил постель и вылетел в коридор, расчёсывая волосы пятернёй, благо обрасти после унарской стрижки ещё не успел. И обрастать мне, кстати, нельзя — Ызарги Чести не поймут и не оценят. Никто не должен следовать внешним религиозным приличиям тщательнее законспирированного сатаниста…       На завтрак мне опять досталась краюха хлеба, но теперь с куском яичницы. Поблагодарил, слопал, унёсся с коркой хлеба чесать Баловника и рассказывать ему, какой он хороший. На выходе из конюшни меня перехватил один из слуг, Бернардо, который и сообщил, что «монсеньор велел вас, дор Рикардо, научить стрелять». Ну что по итогам первого занятия… учился держать в руках и заряжать. Одна радость в этом процессе — уже научились заранее отмерять порох и изготавливать бумажные фунтики, из которых порох и вытряхивался. Но в прошлой жизни я никогда стрельбой из таких артефактов прошлого не интересовался! Кэналлиец ничего не сказал, глядя, с каким озадаченным видом я смотрю на пистолеты, но лицо у него было очень выразительное. Ну вот потому я и обратился к монсеньору с просьбой! Но вслух этого я не сказал.       Потом пара часов в библиотеке, потом обед. Где-то я читал, что в средние века питание было двухразовым, но то ли Кэртиана не Земля, то ли века уже не очень средние, то ли порядки в этом доме такие. После обеда я ещё какое-то время покопался в книгах, под вечер уполз в комнату перечитывать старые и новые записи. Это не университет, где сдал сессию — и свободен, это жизнь. Тут не угадаешь, в какой момент понадобятся знания о том, что у гоганов целиком жёлтое одеяние носит глава общины, чёрное-жёлтое — самые уважаемые члены, а простые носят чёрное с жёлтой полосой по низу. И о том, что за пределами дома эти самые гоганы одеваются по обычаю страны, в которой живут. А я ещё помнил, что именно гоганы помогли Альдо оказаться на троне, надеясь, что последний Ракан передаст им некое «первородство». Как обломались! Альдо-то ни разу не Ракан!       Третий и четвёртый дни с моего приезда в этот дом прошли так же, как и второй, а пятый день принёс изменения.       После занятий с пистолетами меня перехватил какой-то паж. Его имени я не помнил.       — Господин Окделл, — смуглый мальчишка лет тринадцати склоняется в почтительном поклоне, — монсеньор велит вам одеться и спуститься в вестибюль. Придворное платье подано, вам помочь?       Придворное платье? Какой ужас! Конечно, мне помочь!        — Да, помогите, — киваю я, надеясь, что не слишком нервно и криво при этом улыбаюсь. Расслабился ты тут, Окделл, а нельзя расслабляться! До этого можно было свалить на «страшный Ворон выходить не велит», а дальше не выйдет. Дриксенский гусак, тьфу, эр Август уже ждёт.       Паж помогает мне разобраться в наряде и нормально в него облачиться. Насколько же удобнее было унарское одеяние! Надорский ужас тоже, конечно, был удобен, потому что предельно прост, но никак нельзя являться в нём в королевский дворец — не поймут-с.       Не представляю, на сколько времени бы я застрял с этим костюмом, если бы не помощь пажа, но Алву мне не приходится долго ждать. Он легко сбегает по лестнице, кивает мне и выходит из дома. Коней нам уже подали, но Баловник фыркает и дёргается от черного жеребца, на которого с лёгкостью взлетает Алва. Успокаивающе глажу своего конягу (извините, рядом с этим чёрным великолепием иначе не скажешь) и вскарабкиваюсь на него. Алва направляет коня к воротам, пытаюсь пристроиться слева и на полкорпуса сзади, как положено оруженосцу, и оказываюсь вынужден вступить в противоборство с собственным конём — Баловник, видите ли, боится чёрного соседа. Алва тем временем придерживает коня и обращается ко мне.       — Сегодня — день рождения королевы. По этикету Лучшие Люди являются во дворец в сопровождении семейства и оруженосцев с пажами. От первого Леворукий меня уберег, а вам придется потерпеть. После церемонии можете отправляться куда глаза глядят, только не заблудитесь, Оллария — город большой.       — Слушаюсь, монсеньор, — киваю я, и Алва трогает коня. Мне пришлось плюнуть на выходки Баловника и позволить ему следовать за хвостом страшного чёрного зверя.

***

      Королевский замок — ну… королевский замок. Красивый. Я спокойно отношусь к архитектуре, хотя и не отказался бы по возможности рассмотреть… и изучить пути отхода и пряток. Это территория Штанцлера — значит, вражеская. Алва идёт вперёд, односложно отвечая на приветствия.       — Добрый день, Рокэ, — кто-то пожилой и грузный заступает нам дорогу, — мы надеялись, вы хотя бы сегодня измените чёрному.       — Приветствую вас, маркиз, — слегка наклоняет голову Алва, — уверяю вас, я могу выразить свою любовь к Ее Величеству иным способом.       В глазах маркиза мелькает что-то пакостное.       — Побойтесь Создателя, сударь. Никто в этом и не сомневается.       — Радует, что в этом государстве есть хоть что-то, в чем никто не сомневается, — задумчиво произносит Алва. — Мое почтение, маркиз, идемте, Ричард.       — Ах, да, — не унимается неназванный маркиз, — вы наконец обзавелись оруженосцем. Все были просто поражены.       — Я тоже был поражен, — заверил Алва. — Единодушием Лучших Людей и уважением, кое оные испытывают к Его Высокопреосвященству.       А, ну да, Алва не мог не присутствовать на том совете. Хотел бы я знать, что думал и чувствовал тогда Алва? Зачем он решил взять оруженосца — неужели просто в пику Сильвестру?       — И все же, — маркиз изнывает от опасного любопытства. — Зачем вам понадобился оруженосец? Или все дело в его фамилии?       — Хотите упасть с лестницы? — любезным тоном интересуется Алва.       — Создатель! Разумеется, нет! Но, Рокэ, мне казалось, вы не считаете меня своим врагом.       — Не считаю, — соглашается Алва, — потому и спросил. В противном случае вы бы уже летели. Идемте, Ричард.       Мы идём дальше по коридорам, проходим через большой зал, заполненный придворными. От Ворона они только что не шарахаются, поспешно расступаясь перед ним (и хвостиком в виде меня).       Впереди замаячили богато украшенные двухстворчатые двери, у которых замерли, скрестив легкие алебарды, черно-белые гвардейцы. При виде маршала они делают шаг в стороны, щелкают каблуками и вытягиваются, открывая проход. Алва со мной на прицепе проходит внутрь, и я поспешно притормаживаю. Где мне стоять-то положено?       Монсеньор, не задерживаясь, проходит мимо придворных дам в церемониальных платьях к какой-то белой с алым шитьём занавеске и ныряет за неё. Хм. Чего-то… Я не уверен, что я помню именно этот эпизод, но если что — меня позовут. Отхожу к стеночке, чтобы не стоять столбом посередь комнаты. Женское общество о чём-то перехихикивается, косятся на меня. Мне-то что? Сказал монсеньор идти — иду следом. Сам потихоньку кошусь на них. Мне ещё жениться! На самом деле девушки симпатичнее, чем можно было ожидать человеку начала двадцать первого века, в основном разных оттенков русого и каштанового, совсем светлых блондинок нет, как и жгучих брюнеток. Вроде по книге тут потом появится Селина Арамона, золотистая блондинка, но то по книге. Но пока мне к этим милым девушкам подходить рано, у меня ещё ничего за душой нет…       Мысль прерывает появление сначала седого мужчины в одеждах, которые недвусмысленно дают понять — вот это один из моих врагов. Квентин Дорак, он же Его Высокопреосвященство кардинал Сильвестр. Едва на полшага от него отстаёт второй мой — нет, первый мой враг — кансилльер, эр Август Штанцлер. Что ж мне так не везёт-то? Или — везёт? Они тоже проходят за занавесь. Не хочу больше стоять во дворце, в библиотеку хочу! Что ж я не уточнил у…       На пороге комнаты появляется бледный полноватый мужчина в белом бархате и черном шелке, и все дамы немедленно склоняются перед ним. Я с запозданием преклоняю колено, сообразив — это, видимо, король. Кто ещё наденет гербовые цвета правящей династии?       Его величество скрывается всё за той же занавесью. Стою, жду дальше. К счастью, всего через пару минут их величества являются обратно, следом выходит кардинал — чтоб тебе упиться шадди как можно скорее! — проходит, перебирая в пальцах чётки. Следом, отставая на два шага от их величеств, следуют кансилльер и Первый маршал, который находит меня глазами и жестом указывает на моё место оруженосца. Я пристраиваюсь за монсеньором уже почти привычным образом, досадуя, что не почитал что-нибудь о дворцовом церемониале и своём месте в нём. Следом, шурша платьями, тянутся придворные дамы из приёмной.       Шествие останавливается на покрытом ковром возвышении, с которого открывается великолепный вид на зал. Высокий, полупрозрачный купол поддерживают два яруса белоснежных колонн, разделенных легкой галереей, обнесенной кованой серебристой оградой, столь изящной, что снизу она кажется кружевной. Между колоннами висят изящные люстры из хрусталя и бронзы.       Их Величества усаживаются в обитые бархатом вызолоченные белые кресла, Дорак занимает чёрное. Кансилльер и Первый маршал встают за спиной Фердинанда (да что ж я так близко к гусаку оказался-то!), а я по-прежнему держусь за спиной монсеньора. Впереди маячили послы иноземных держав, за ними толпились аристократы — между бритых лиц «навозников» мелькали бородки Людей Чести, это различие между политическими партиями я уже усвоил. Но если у меня что-то полезет — бриться буду до последнего, отговариваясь тем, что растёт плохо.       Фердинанд Оллар откашливается и монотонным голосом начинает положенную речь о своём благорасположении к собравшимся, а у меня появляется время немножко получше рассмотреть «Катари», которую столь пафосно обозвали Талигойской Розой.       Ну, если это и роза, то пепельная. Я вот скорее сравнил бы её с лилией. Светлая кожа, изящная шея, удивительный пепельный цвет волос, собранных в тяжёлую причёску, ещё и жемчугом украшенную… я понимаю, что привычка есть привычка, но у бедной королевы шея не болит? Но действительно красивая, можно понять, почему в книге Окделл был в неё влюблён… если это была любовь, конечно. Мне в неё влюбляться никак нельзя, но разглядеть стоит при случае и фигурку тоже. Потому что — Штанцлер в двух шагах от меня! Можно смотреть только на королеву, это безопаснее, чем спалиться, что послы меня интересуют больше.

***

      После речи короля последовали речи и поздравления послов со вручением подарков. После них — короткие здравицы самых знатных представителей и их подарки. Затем все проследовали в пиршественный зал, и вот тут мне стало страшно. Этикет я всё ещё знал в объёме Лаик, а там особо не уточняли, как вести себя в день рождения королевы. На моё счастья, в процессе перемещения я смог подобраться к Алве и, улучив момент, когда вокруг стоял гвалт и никто не толкал речей, тихонько обратился к нему:       — Скажите, монсеньор, когда я смогу быть свободен?       — Куда-то опаздываете, юноша? — так же тихо откликнулся Алва. Повернуться ко мне полноценно он не мог, но чуть повернуть голову и кинуть косой взгляд — вполне.       — Боюсь опозориться, монсеньор, — честно признался я. — Такой день — а я в первый раз во дворце и никого не знаю. И порядок проведения церемонии тоже не знаю.       Алва хмыкнул непонятно и ответил:       — Сейчас встанете у стены, где Людей Чести поменьше, поднимете бокал за королеву, затем бокал за короля и третий — за Талиг. После этого можете быть свободны.       — Благодарю, монсеньор! — Да, речи говорили долго, но я надеялся попасть домой, в смысле, в особняк Алвы, ещё засветло.       Почти всё вышло по словам Алвы и моим планам, кроме одного. Когда я, ухитрившись один бокал растянуть на все три тоста (что-то не хочу здесь проверять, с какого количества вина меня унесёт), уже выходил потихоньку из зала (прячась за спинами и чуть ли не за портьерами), меня перехватил какой-то «серый» человечек в яркой (в меру) придворной одежде, и сообщил, что кансилльер ожидает меня завтра. А я так надеялся… так мечтал! Увы, увы, увы.       Не помню, как доехал до особняка, хорошо хоть, не заблудился. Сил хватило только умыться и спать лечь.

***

      На следующий день после завтрака и тренировки с пистолетами (я уже умел их заряжать, не очень задумываясь! а скорость наработается) я попросил заседлать Баловника и отправился к дому… эра Августа, первая готовность!       Глаза б мои его не видели.       К бою, герцог Окделл!       Вхожу в особняк. Меня провожают к кабинету эра Августа. Захожу, потупясь в пол, взглядываю из-под ресниц на «старого друга отца» и снова утыкаюсь взглядом в пол, но ненадолго, чтобы не упустить инициативу.       — Эр Август, — вот так, с надрывом, — вы же не считаете меня… предателем? Вы сказали, я нужен в столице, я не мог не ответить согласием!       — Мой мальчик, — вздыхает Штанцлер, приветливо улыбаясь, — конечно же, нет! Ты не мог не согласиться, я ведь и сам тебя предупреждал не показывать открыто своё отношение, хоть это и трудно.       — Да, эр Август, я… я надеюсь, что вы отпишете матушке, что у меня не было выбора.       — Конечно, Дикон. Как тебе понравился дворец и их величества?       — Да! То есть… Королева… она прекрасна, но почему Роза? Она скорее нежная лилия… или… я читал где-то, что в Багряных землях в некоторых местах растёт цветок удивительной красоты. Растёт он из грязи, но с этого цветка любая грязь стекает, не оставив и пятнышка. Её величество — она сияет…       Надеюсь, не переборщил с восторгами? Кажется, нет — эр Август грустно улыбается.       — Как поэтично и как удивительно точно, Дикон… Ты очень внимательный и чуткий юноша. Её величество действительно живёт в грязи, как, увы и все мы. Возможно, ты слышал про неё и Первого маршала?       Так вы же сами велели не обращать внимание на сплетни? Это и отвечу.       — Простите, эр Август, вы о чём?       — Ох, Дикон… Ворон — её любовник.       Вскидываюсь, впервые за разговор посмотрев прямо.       — Эр Август, ну вы-то эту глупую сплетню зачем повторяете? Вы же всё видите, уж вы-то знаете, что её величество бы никогда!..       Штанцлер душераздирающе вздыхает. Не верю!       — Иногда мне хочется придушить твою мать, хоть она и замечательная женщина. Ей бы родиться пятьсот лет назад — цены б ей не было, но сегодня по рыцарскому кодексу не живет никто. Ты садись, — Штанцлер указывает мне на глубокое кресло, — можешь с ногами. Разговор у нас, Дикон, будет долгий и гнусный. Ты имеешь право знать правду, но я тебя прошу об одном — не суди опрометчиво. Хорошо быть чистым, но непросто.       Усаживаюсь. Сижу, заглядывая в глаза Штанцлеру. Верю, о, верю! Каждому слову!       — Разумеется, если ты живешь в свободной стране, если ты сам силен и честен, ты таким и останешься. Если ты слаб, никому не интересен и сослан в провинцию, ты не замараешься даже в нынешнем Талиге, но в столице… Тут или сломаешь шею и подставишь под топор тех, кто тебе верит, или научишься пусть не врать, но хотя бы молчать. Ты меня понимаешь?       Надо отвечать.       — Да, эр… — с выражением лица студента «тоска, вниманием замаскированная». Встряхиваю головой, смущённо улыбаюсь. — То есть не совсем.       — В Надоре путают жизнь и баллады, этого не следует делать. Я не согласен с Эйвоном и твоей матерью, Дикон, хоть и пошел у них на поводу. Тебе надо было рассказать все с самого начала, а мы выжидали… Вот и дождались, что ты оказался у Рокэ. Короче, я буду говорить, а ты перебивай, если чего-то не поймешь. Тебя по молодости лет больше всего волнует честь королевы? Так вот, ты окажешь Катарине дурную услугу, если станешь бросаться на всякого, кто болтает о ее связи с маршалом.       Выпрямляюсь в кресле, на лице расстройство:       — Значит, все так и есть?       — И так, и не так. Дети королевы — все трое — от Ворона. Фердинанд не способен быть отцом, а Дораку нужны наследники. Катарина Ариго была вынуждена… Она с самого начала понимала, на что идет, всем бы такое мужество! А потом, Ворон, каков бы он ни был, все-таки Повелитель Ветров. Лучше кровь Алвы, чем Олларов, хотя я все же надеюсь на возвращение законного государя. Надеюсь, но готовлюсь к худшему.       У нас разные понятия о «худшем», однозначно.       — Кстати говоря, по-своему Дорак прав. Если считать нынешнюю династию законной, и если она пресечется, на трон должны сесть герцоги Алва. Когда единственный сын узурпатора был болен, Франциск Оллар написал завещание, в котором назначал своим преемником пасынка и его потомков. Такова была воля Франциска Оллара, которую никто не отменял.       Я горестно кривлюсь. Дети Катари от законного мужа, это я знаю точно, но ты от меня и прошлогоднего снега не получишь.       — Эр Август, но… сплетни… вы же сами говорили, что их не следует ни слушать, ни повторять, что это не по Чести.       Штанцлер грустно улыбается, только что не тянется по голове потрепать снисходительно.       — Ох, Дикон… нет, всё-таки Мирабелла не во всём была права в твоём воспитании. Пойми, мы живём в ужасное время, когда попираются честь, совесть, верность, чистота души, когда всем правят низменные желания. Живи мы при Раканах — могли бы быть выше сплетен, но, увы, сейчас нельзя честно говорить правду во всеуслышание, её можно либо шептать на ухо, либо обсуждать в узком кругу самых надёжных людей, как делаем мы с тобой.       Дядя, что ты знаешь о низменных желаниях?! Да у вас женщина на картинке, прикрытая непрозрачным покрывалом — это эротика! А прозрачным — почти порно! У вас ещё не действует принцип пиара «пусть обо мне говорят что угодно, лишь бы говорили»! У вас в принципе репутация создаётся, вы ещё не забыли такое слово!       — Поэтому, хоть мне и тяжело такое говорить — сплетни не стоит повторять, но к ним стоит прислушиваться. Не все сплетни — лживы. Кроме того… Дикон… мне придётся рассказать тебе ещё одну ужасную вещь, чтобы ты не кинулся с оружием на того, от кого это услышишь сам. Ворон — любовник не только королевы, но и короля.       — Что?! — почти вскакиваю с кресла. Услышать такое, в эти времена, да ещё и когда «гайифский грех» осуждается церковью среди самых тяжких… Ну вы, эр Август, даёте. И не боитесь, что у меня сейчас истерика будет… ах да, вам это было бы к лучшему, это же ничтожный король и ужасный Первый маршал. — Вы… эр Август! Даже ничтожный Оллар не падёт настолько низко!       Штанцлер опять картинно качает головой.       — Дикон, Дикон… Вот поэтому меня так и беспокоит то, что ты оказался в его обществе. Ворон иногда развлекается с мужчинами, ему нравится играть с огнем и унижать других, особенно Людей Чести. Пару лет назад… Короче, была история с одним юношей из хорошего дома. Ворон его опозорил просто со скуки, хотя мальчишка тоже виноват — нельзя забывать своё имя. — Штанцлер внимательно смотрит на меня. Обхватываю себя за плечи руками и сжимаюсь в кресле, часто дышу…только бы настоящий приступ астмы не получить, а то я помню приступы Айрис и мэтра Шабли — неприятное зрелище и не только зрелище. Кансилльер, кажется, удовлетворяется моим поведением и снисходит до «успокоения»: — Чем меньше ты будешь думать об этой грязи, тем лучше. Нам есть о чём поговорить и без этого. Ты сделал глупость, Дикон, но не сделать её ты не мог. Я боюсь за тебя.       Так, ну вот и что отвечать?       — Я… он же не посмеет со мной… меня… эр Август, он же не посмеет другого герцога так… так?! — почти истерика. Ну что, сударь Штанцлер, как будете успокаивать перепуганного мальчишку?       — Ну, Рокэ тебя хотя бы не убьёт, хотя лучше не попадаться ему под руку, когда он пьян.       Сэр, вы идиот.       — Если он сделает это со мной, я сам себя убью! Я не смогу жить с этим грехом!       — Дикон, Ворону не будет это интересно. Он захочет, чтобы ты сам этого захотел. Другое дело, что помощи и защиты от такого эра тоже не дождешься. Тебе придется мириться с его обществом, но самое дурное — нет, не подумай, я не сомневаюсь в твоей твёрдости, соответствующей вашему гербу, но ты помнишь, с чего начался наш первый разговор?       Растерянно хлопаю глазами. А я уже подзабыл. Мне тогда рассказывали, как я похож на папу, и учили вести себя тише мыши.       — Эр Август?       — Ричард, пожалуйста, не забывай настолько важные вещи! Я очень боюсь, что Дорак попробует от тебя так или иначе избавиться. Как это ни смешно, самое безопасное для тебя место — особняк Алвы, но ты не можешь сидеть там безвылазно. Если ты станешь хвостом ходить за Вороном, рано или поздно и скорее рано, чем поздно, скажут, что Ворон развратил сына Эгмонта Окделла.       А если я стану шляться по столице на непонятно какие деньги — скажут, что я ещё и деньги за это самое получаю. Вот и что он предлагает?       — Эр Август, но что мне делать?!       — Тебе нужно вести нормальную жизнь молодого человека, Дикон, — бывать в городе, встречаться со своими сверстниками, ухаживать за девушками. Но упаси тебя Создатель от стычек с молодыми дрянями вроде Эстебана или Северина. И никаких дуэлей! Слышишь, никаких! По крайней мере, пока у тебя не появятся друзья, готовые обнажить за тебя шпаги.       Вообще-то друзья у меня есть, но они далеко. А с кем вы предлагаете мне в Олларии подружиться, и, главное, как? И стоит ли сейчас задавать этот вопрос? А то ещё «друзей» навяжут — не отобьюсь. О чём бы спросить, пока он сам спрашивать не начал?       — Эр Август, но ведь дуэль — дело чести?       — Чести, но не глупости, а сын Эгмонта не должен выглядеть глупо. Сын Эгмонта не должен проигрывать. Сын Эгмонта должен выжить и отомстить. Поэтому тебе лучше не встречаться с теми, кто может навязать тебе дуэль. Пока.       Хлопаю глазами. Не понял… В смысле — могут вызвать меня на дуэль?       — Навязать, эр Август? Вызвать меня на дуэль?       Штанцлер вздыхает.       — Дикон, на дуэль тебя вызвать не рискнут. Это мы с тобой знаем, что Алва за тебя не вступится. Нет, будут пытаться заставить тебя бросить вызов. Ты же не выдержишь, если начнут оскорблять твоего отца или… Или королеву.       Опускаю глаза и вздыхаю. Я-то выдержу, но вам это знать ни к чему. Штанцлер воспринимает это как моё согласие с его словами.       — Ты не любишь лгать и отвечаешь за свои слова. Это хорошо, хоть и опасно. Обещай мне никуда не ходить без Реджинальда и тех, с кем он тебя познакомит, избегать ссор с «навозниками» и держаться от своего эра как можно дальше. Последнее нетрудно. Рокэ быстро забывает о своих игрушках. Ему нет дела ни до кого, кроме собственной персоны.       Угу, ага, а то, что Рокэ способен виртуозно проходиться по больным мозолям всем окружающим при желании — это исключительно от того, что он их не видит и не знает, где эти больные мозоли расположены. Сплошное везение! Так, о чём бы ещё спросить, чтобы подольше болтал и поменьше конкретных указаний выдавал?       — Эр Август, а почему… зачем… — и запнуться, замолчать. Пусть сам достраивает куда ему удобно.       — Почему он вообще тебя взял? — «понимающе» подхватывает Штанцлер. Хм, попробуем такой вариант.       — Да.       Мне он ничего не объяснял, вам тоже вряд ли, но что вы мне наплетёте?       — Почему Рокэ Алва что-то делает, не знает даже сам Рокэ Алва. Маршал давно ходит по грани безумия. — Что-то сомневаюсь! Ещё варианты есть? — Скорее всего, он решил развлечься. Или отомстить.       Универсальное объяснение! Под эти две причины можно вообще всё подвести!       — Отомстить? Эр Август, когда мы были на приеме, к нам подошёл такой толстый маркиз…       Не могу же я совсем ничего не рассказывать. А этот момент, во-первых, видели многие, а во-вторых — извлечь что-то полезное из него маловероятно.       — Маркиз Фарнэби, Маркус Фарнэби.       — Наверное… Они говорили с Рокэ… Я понял, что Ворон меня взял назло Дораку.       — И это тоже. Если б Алве Создатель приказал одно, а Чужой — другое, он придумал бы что-то третье, оскорбительное для обоих. Но в безумии Алвы есть свой принцип — он всегда делает то, чего никто не ждет, но что бьет по всем. Взяв тебя, он выставил Людей Чести трусами, показал Дораку, что тот ему не указ, и отплатил Ариго за его, скажем прямо, глупость.       Вот! А говорите — «нет дела ни до кого»! Повезло, что ли, опять? «Раз везение, два везение — помилуй Бог, надобно же и умение!» Суворов, вроде, так говорил. Так что там было с Ариго?       — А что сделал граф Ариго?       — Купил у охотников из Мон-Нуар живого ворона, держит у себя в клетке и учит говорить. Разумеется, Алве об этом донесли. Все ждали, что он через родичей-морисков добудет себе леопарда и станет водить на цепи, но Алва предпочел взять на сворку сына Эгмонта Окделла, лучшего друга Ги.       Вот козёл! Да не Алва, а Ариго! Я и забыл про эту историю — а ворон не канарейка, ему либо очень большая клетка нужна, либо вольер. Что-то я сомневаюсь, что Ариго о птице хорошо заботится.       Штанцлер тем временем продолжает монолог. Пой, птичка, пой!       — Виноват тут я. Я должен был, как это сделал фок Варзов, — прилюдно попросить Лучших Людей отпустить Ричарда Окделла домой. К больной матери.       Мирабелла заболела? Хм, это хорошо или плохо? Стоп.       — Матушка заболела? Когда? Тяжело?!       Штанцлер смутился.       — Кхм, нет, но мои слова не стали бы проверять. Иногда приходится лгать, Дикон. Не хочу кривить душой, даже не будь у меня оруженосца, после предупреждения Дорака я бы тебя не взял. Открыто идти против нынешней камарильи нам, Людям Чести, сейчас нельзя…       Угу, угу, уже «нам»! Я внезапно стал совершеннолетним обученным герцогом, который может выбирать, куда ходить, куда не ходить. Штанцлер выдерживает паузу. Вздыхает.       — Ладно, что сделано, то сделано, будем думать, как жить дальше.       И наконец, после пары-тройки минут разговора о Мирабелле, её здоровье, дядюшке Эйвоне, его здоровье и прочих «интересностях» из Надора он отпускает меня с миром. Ура!