Попытка перемен

      Спустя две недели я получил письмо.       Ну то есть как — письмо. Скорее это стоило назвать запиской, но запечатанной по всем правилам. На печати гордо красуются дубовая ветвь и секира. Что-то знакомое… когда ж я геральдику подтяну, а? Решено — заканчиваю с землеописанием и налягу именно на неё, пока я в Олларии — это критично.       Сломав печать, сую внутрь нос. А, кузен Наль! Точно, Штанцлер же настоятельно рекомендовал выходить гулять. Вот, видимо, и Наль от него инструкции получил. Пишет, что зовёт сходить в некую «Острую шпору» на петушиные бои. Обещает ждать у ворот в пять часов пополудни, мол, внутрь, в этот рассадник зла и гнездо порока — ни ногой. Угу, ага, а петушиные бои угодны Создателю, однозначно. Что ещё? Коня не брать — конюшен нет. Ура! Мой Баловник не только не привык к столичной суете, но и с каждой поездкой становился все более нервным, доставляя мне прорву неприятностей. Всё-таки одной мышечной памяти тут маловато, езжу я точно хуже, чем герой книги.       Оказывается, Наль даже к воротам страшного коварного Ворона не рискнул сунуться в одиночку — встречает меня в компании своих приятелей, с которыми тут же и знакомит. Высокий Дитрих Ластерхафт тут же спрашивает меня, какой из боевых пород я отдаю предпочтение. Вот что я на это могу сказать? Наль выручает меня, быстро заявляя, что нет петухов лучше серых из Тарнау.       Ну, понеслась! Спор начинается немедленно.       Кареглазый Леон Дюгуа тут же возражает, что тарнау лучше многих, но до красных из Вернигероде им далеко.       — Только серый! — Наль с возмущенным видом оборачивается ко мне. — Ставь на тарнау и никогда не проиграешь.       — Бред, — тут же возражает Леон, — Ричард, не делайте глупости, не ставьте на серого. И уж тем более на черного или синего. Бойцовый петух может быть только красным! Красный разделает всех!       — Кроме серого, — упёрся Наль.       — Надо смотреть не на цвет, а на самого петуха, — звучит голос разума от спокойного Дитриха. — Вы б еще сказали, что Ворон всех бьет, потому что у него волосы чёрные.       — Сравнил!       — Нет, показал на примере всю нелепость ваших доводов. Ворон самого Леворукого завалит, а красавчика Фиеско можно веником пришибить, но масть у них одна. Я вам вот что скажу, герцог: выбирая петуха, смотрите не на цвет, а на гребень и шпоры. Ну и точный вес узнать не мешает.       Я благодарно киваю, прикидывая, сколько из своих довольно-таки скудных средств придется оставить в «Острой шпоре». Таллом или даже двумя можно рискнуть, но не больше. Леон и Наль продолжают свой спор, а Дитрих поучения. Я узнаю немало нового о том, как выбирают и тренируют петухов, и стараюсь запомнить хоть кое-что на случай, если кто-нибудь когда-нибудь спросит моё мнение и понадобится отбалтываться.       Когда мы добрались до «Шпоры», голова у меня уже шла кругом от красных, синих, пестрых, серых, черных… Слуга в куртке, на которой была вышита петушиная голова, радостно приветствует молодых господ, то есть нас, и ведёт в глубь дома. Наль, Леон и Дитрих то и дело с кем-то раскланиваются — они явно здесь частые гости. Помещение для боев оказалось куда больше, чем мне думалось, и представляет собой некое подобие амфитеатра с покрытым желтым сукном возвышением посередине. Туда, как поясняет Дитрих, допускаются те, кто следит за ходом боя с правом подзадоривания петухов. В центре были проведены линии боя. Вокруг арены были расставлены скамьи, занятые дворянами, выше и сзади толпились простолюдины.       Ну что ж… Посмотрим на местные развлечения. Кинотеатров тут нет, газет тоже, музеев тоже, театр… должен быть, надо будет спросить. А из книги я помню только дом Капуль-Гизайлей, но я кошельком не вышел для его посещения.       Со скамьи, к которой нас провел слуга, было прекрасно видно место будущего сражения. Я задумчиво смотрю, как петухов взвешивают, замеряют в обхвате, разделяют на пары и вновь рассаживают по корзинам. Все птицы мне кажутся одинаковыми, но знатоки загодя выискивают будущих победителей. Кто-то хвалит ноги, кто-то шпоры, кто-то смотрит, правильно ли подстрижены хвосты, крылья и «ожерелья», кто-то что-то ругает. Спор о масти был хотя бы понятен, но это… Стрижка-то тут при чём?       Наль объяснял — бои ведутся четыре раза по четыре (число, священное для всех местных). Сначала выпускают совсем ещё молодых петушков. В первом бою — красного и чёрного, во втором — двоих синих. Драки получаются короткими (по меркам этого вида развлечений) — минут по десять, а ставок почти не делают. Затем выпускают петухов-задир — черного и синего. Эти дерутся минут пятнадцать, изрядно отделав друг друга. В конце концов синий наносит чёрному решающий удар, тот сваливается замертво, и его уносят.       — Теперь гляди в оба, — шепчет Наль, — четвертый бой первый из главных.       Да, он уже успел упомянуть и то, что лучших петухов выпускают в четвертом, восьмом, двенадцатом и шестнадцатом боях. Помощники судьи вынимают из корзин и высоко поднимают противников — серого и красного. Дитрих комментирует, что хороши оба. Гребни бойцов прямо-таки пылают, шпоры — острые и длинные, загнуты вниз, как и требуется для отменных бойцов.       — Сколько весит? — орёт полный дворянин в годах, сидящий на первой скамейке.       — Две с половиной пессаны, — отвечает устроитель. Почему-то местные меры веса воспринимать мне даже возвращение памяти не помешало, а с мерами длины проблемы.       — Тарнау больше! — радуется Наль. — Ему три года, а шпоры-то, шпоры! Острее не бывает.       — Шпоры, — тянет Леон. — Красного, чтоб ты знал, последние два месяца натаскивали, а потом дали отдохнуть. Он только и мечтает, чтоб подраться       — Громко кукарекнуть не значит хорошо ударить! — возражает кузен. Местная пословица, что ли?       — Тарнау лучше держится, и оперение у него попышнее, — встревает в разговор сидящий рядом гвардеец.       — Глупости, ничего это не значит! — возмущается Леон.       — И то верно. Не в корзинке счастье, а в петухе.       Наль и Дитрих сходятся на том, что нужно ставить на серого. Тот и впрямь смотрится внушительней будущего соперника, но я из принципа решаю ставить на красного. В конце концов, я уже решил, что пару таллов готов тут потратить. Когда заключают пари — это и делаю.       Устроители одновременно сажают птиц на черту и отступают. Петухи отряхиваются и принимаются недоброжелательно и пристально разглядывать друг друга, а затем, словно по сигналу, подскакивают и бросаются вперед, столкнувшись грудью. Полетели перья.       — Надо же… — нервничает тот же гвардеец рядом. — Равные… Леворукий их побери!       — Тарнау трусит, — бурчит Леон.       — Ерунда, — огрызается Наль, — он ещё и не начинал.       Петухи, не обращая внимание на выкрики двуногих и бескрылых без перьев, продолжают молотить друг друга. Минут десять драка шла с равным успехом, затем серый вцепляется в красного.       — Тарнау, вперед! — орёт кузен Наль.       — О, уже верхом…       — Умница!       — Разрубленный Змей, ну, что ж это такое?!       — Плакали твои денежки!       — Орел!       — Так его!       Серый тарнау и впрямь оседлал красного вернегероде, угощая его шпорами. Я смотрю на это без особых эмоций — ну, по крайней мере, не так, как окружающие. Чувствую себя, будто в кино пришёл на средненький боевик.       Судья бьёт в небольшой колокол, и устроители разнимают бойцов, высвободив окровавленные шпоры серого из красных перьев. Судья поочередно осмотривает птиц и кивает. Помощники взяли покалеченных соперников и ставят на внутреннюю черту. М-да. Теперь мне птиц уже почти жалко. Какие ж они, бедолаги, ободранные и уже подуставшие… Стоят, смотрят друг на друга без особого желания возобновлять драку, ни дать ни взять солдаты противоположных сторон на вялотекущей войне. Аж что-то на грусть пробивает — какое война всё-таки глупое и бессмысленное занятие!       Судья начинает считать — десять, двадцать, тридцать, сорок…       — Если на счете «сто шестьдесят» петухи не вернутся в бой, — поясняет Дитрих, — их попытаются раззадорить. Не поможет — объявят ничью.       Судья заканчивает считать и снова бьёт в свой колокол. Устроители берут птиц, еще раз осматривают и снова ставят, на этот раз клюв к клюву. Петухи немного пошатываются, напоминая пьяных, затем вернегероде атакует. Один удар, и тарнау сваливается и остаётся лежать, даже не пытаясь подняться.       — Новичкам всегда везет, — Наль хлопает меня по плечу, — талов восемь ты точно выиграл, а то и все десять. О, гляньте-ка, и когда он заявился!       О, я даже в плюсе уйду? Это хорошо. Боюсь, петушиные бои не для меня. Если только с кузеном Налем сюда для проформы изредка таскаться… Стоп, кто там заявился?       Наль указывает на… Эстебана! Тьфу. Настроение окончательно портится. Развлечение себе найти не удалось, ещё и этот припёрся. Не хватало только, чтобы он меня тоже заметил и задираться полез при свидетелях. Мне-то на него плевать, но кузен Наль непременно Штанцлеру доложится об этом странном факте. Так, как теперь… тьфу, Штанцлер же сам сказал не связываться! Вот на это и сошлюсь.       — Наль!       — Что?       — Я пойду, пожалуй…       — Почему? Из-за «навозника»?       — Эр Август велел мне с ним не связываться. — Он тебе и сам это должен был сказать.       — Погоди, я с тобой!       Нет! Чем меньше я общаюсь с Налем, тем лучше!       — Не надо, всё в порядке.       — И все-таки я с тобой… Ты же без коня!       О, Создатель и Леворукий, а это тут при чём?       — Ничего страшного. Наль, оставайся…       — Ну, как хочешь. Я твой выигрыш заберу? Потом при встрече отдам.       Хоть копейка, а деньги. А талл не копейка!       — Конечно. — Я осторожно выбираюсь из зала, благо внимания никто не обращает — мало ли кто и зачем выходит! Никому не до того — из корзин извлекают двух новых петухов.

***

      Иду по спящему городу. Ночь. Луна. По дороге мне нужно пройти между двумя заброшенными аббатствами — Святой Октавии и Святого Франциска. Всё бы ничего, но это днём тут люди ходят, а сейчас никого. А я из таверны, в которую с деньгами ходят, а возвращаются порой с большими деньгами! Я балда. Хорошо хоть, пистолет догадался с собой сунуть уже заряженным, только не взведённым. Иду со спокойным видом, но не слишком медленным шагом и настороженно кошусь по сторонам из-под шляпы. Чтоб я ещё раз сюда попёрся! Вроде Колиньяр должен ещё до войны перестать быть угрозой — вот тогда и выберусь в эти края ещё раз с кузеном Налем, но не раньше. И уходить буду — только в компании! Это не здесь ли в книге Ричард на разбойников наткнулся? Вот ничего удивительного, самое для них хлебное место, в этих-то развалинах.       Иду, иду, иду. То одна тень кажется темнее других, то другая. Пока обходится, но вон впереди ещё одна, и что-то она всё меньше похожа на безобидную. Кладу под плащом руку на шпагу, проверяя, как ходит в ножнах клинок. Вроде я за ним слежу, но мало ли что… Чуть замедляю шаг. Подозрительная тень раздваивается. Да, это не тень, это люди в тени, работнички ножа и топора встречают таких вот подгулявших. На мне не написано, что я не пил, да и толпой можно налететь.       Что делать, до последнего делать вид, что я их не вижу? А поможет? Не великий я фехтовальщик… Осторожно кошусь на стену — вроде ровная, без сомнительных ниш, отступаю к ней, сбрасываю с плеча мешающий плащ, взвожу пистолет левой, выхватываю шпагу. Разбойники кидаются вперёд, самого резвого успеваю застрелить, но два других с дубинками наперевес не отступаются. Какие упорные и храбрые! Одного из оставшихся достаю шпагой, в другого швыряю плащом, чтобы притормозить, и достаю шпагой уже его — разбойник роняет дубинку, с воплем сгибается, но первого я, оказывается, лишь слегка зацепил, и он кидается на меня. Получаю-таки дубинкой, но по левому плечу и на излёте, зато этот уже никого по ночам встречать не будет. И тут ко мне кидаются ещё двое. Да сколько же вас тут? Шпага не меч, пистолет у меня был с собой только один, и тут гремит выстрел, затем другой, оба сваливаются. Кто мне помог? Осторожно подбираюсь к телам, проверяю. Все мертвы, кроме одного, но он только стонет и не двигается. Осторожно отодвигаюсь, его нужно добить? Шорох в кустах — кто это? А, таинственный стрелок. Шум за углом — что, опять?       — Дикон!       Нет, это Наль. Ура. Дальше не один пойду.       — Дикон, с тобой все в порядке? Что здесь было? Ты ранен? — беспокоится. Меня начинает трясти — отходняк. Я их… не сейчас! Дома!       — Разбойники, — бурчу в ответ. — Я не ранен. Откуда ты взялся?       — Знаешь, как ты ушел, у меня сердце не на месте было. Я решил тебя догнать, а Мариус любезно согласился пойти со мной. Да, позволь тебе представить, Мариус Комин, теньент из Торки.       А, из краев близнецов. Склоняю голову, говорить что-то сил нет.       — Закатные твари, вот это выстрелы! — Мариус, тот самый гвардеец, ставивший на красного петуха, присев на корточки, рассматривает трупы. — Ночью, в темноте и прямо в лоб. Никогда б не поверил… Вас можно поздравить…       — Не меня, — честно признаюсь. — Мои вон тот полумёртвый, и вот эти два.       — А эти?..       — Не знаю. Я дрался… Сначала с тремя, одного застрелил, одного заколол, но потом к ним пристали ещё двое… И тут — выстрелы.       — Надо обыскать убитых, — деловито сказал Мариус.       Обыск получается очень тщательным, но у ночных негодяев не оказалось при себе ничего примечательного. Ещё живой уже без сознания — упс. Теньент решил, что на меня напала обычная уличная банда, а спас какой-нибудь дворянин, направлявшийся к своей любовнице и потому пожелавший остаться неизвестным. Наль соглашается, но я же вижу, что кузен не верит, по крайней мере в то, что касается разбойников. Не знаю. Это нормально для бандитов, так себя вести?       Как дошли до дома Алвы — не очень помню. Вроде даже улыбался по дороге, к счастью, Наль и наш новый знакомый ко мне не лезли.       Падаю в кровать. Я… я убил их. Даже звуков особенных не было, ни звуков, ни ощущений, но я помню — шпага входит в мягкое, мой противник падает. Сглатываю. Пытаюсь дышать медленно и ровно. Только не хватало ещё проблеваться! Вдох, выдох. Это к картинкам я привычный, а убить человека… Вдох. Выдох. Начинаю считать. Вдох на два счёта. Пауза на два счёта. Выдох на два счёта. Повторить. Ещё раз. Ещё. Повторить на четыре счёта. Это разбойники. Хорошо, что сейчас, а не в бою, в бою нет времени. Повторить ещё раз. Вдох. Выдох. На шесть счетов. Повторить. Я никогда не убивал человека, ни в прошлой жизни, ни в этой. Я курицу-то не убивал! Почти буддийский монах — от меня ни одна мышь не пострадала! Комары только. Нервно хихикаю, стараясь не заржать и не разрыдаться.       Спущусь во двор. Воздухом подышу. Если проблююсь — так хоть в кустах, не в комнате. Высовываюсь из комнаты, ползу по стеночке. Свечу не беру — этот коридор я уже успел выучить, к тому же в доме Алвы есть какое-никакое освещение, а руки трясутся. Уронить не хотелось бы.       — Юноша, вас клюнул бойцовый петух?       Поднимаю голову. А. Хозяин дома. Смотрит так пристально.       — Нет, монсеньор.       Стоит, смотрит, о чём-то думает.       — Идите за мной, юноша.       Ох, как не вовремя-то! Иду, куда ж деваться. Вернее, ползу. На третий этаж, к кабинету Ворона. То есть — в кабинет.       — Садитесь, юноша, не стойте столбом, — командует Алва, наливая себе вино. — Рассказывайте, что у вас случилось.       Растерянно пожимаю плечами. Что тут скажешь? Убил человека? Так время такое. Ох, зачем я вспомнил? Шпага входит в мягкое с небольшим сопротивлением, не упираясь, как на тренировке в мишень…       — Пейте. — Алва, каким-то образом оказавшись рядом, вкладывает мне в руку бокал с вином. — Пейте. Ну?       Когда Алва так говорит — его невозможно не послушать. Глотаю тёмное, сладкое из бокала, не особо различая оттенки вкуса и аромата. Водки сейчас накатить. Или самогона… Но, похоже, вино достаточно крепкое, я допиваю бокал до дна. Вроде становится чуть легче, будто слабнет какой-то узел, завязанный внутри.       — Я жду объяснений, — напоминает о себе Алва.       — Мы ходили на петушиные бои, — зачем-то начинаю издалека я, отставляя бокал на стол, пока он у меня из рук не вылетел, — смотрели на первые четыре боя, а потом пришёл Эстебан. Мне вообще эти бои не очень понравились, и я ещё подумал, что если Эстебан меня заметит, то полезет задирать, и решил уйти. А там по дороге, знаете, такие развалины с двух сторон, и днём там люди ходят, а ночью никого. И когда я там шёл, — сглатываю, вспоминая встречу, — там разбойники вылезли. Я не знаю, они даже кошелёк не потребовали, хоть у меня в нём почти денег и не было. Сначала трое… я в одного успел выстрелить, неудобно, с левой, но повезло — попал. Я пистолет с собой взял, монсеньор, который вы мне выдали, и заранее зарядил, на всякий случай. А потом двух — шпагой. И тут ещё двое кинулись, я бы с ними уже не справился, только кто-то мимо проходил и решил помочь, пристрелил этих двоих. Одного, которого шпагой, я, кажется, сразу насмерть, по шее, там крови было много, а второго в живот. Он ещё жив был, когда я уходил.       Смотреть в лицо Ворону нет сил. Перевожу взгляд на бликующий в свете свечей бокал. В нём почему-то снова вино.       — Пейте, — в очередной раз приказывает Алва.       Беру бокал, медленно цежу сладкое вино. В прошлой жизни я бы подумал, что туда сахар добавили, но властитель Кэналлоа подобную дрянь и держать-то в доме не станет, не то что пить.       — С почином, — задумчиво добавляет Алва, когда я допиваю бокал. Узел в животе окончательно развязался, зато голову теперь ведёт. — Вы юноша, как я понимаю, до сих пор никого не убивали?       Молча мотаю головой. Никогда.       — Ну вот, — пожимает плечами Алва, — вы и потеряли невинность. Или вы жалеете о человеческой жизни? Не стоит, они бы вас не пожалели.       — Я знаю, — откликаюсь раздражённо, — знаю! И то, что это разбойники и я у них такой не первый был — знаю! И что если бы не тот неизвестный помощник, живым я мог бы и не уйти — тоже знаю!       Смотрю грустно в никуда и добавляю уже тише и спокойнее:       — Только, монсеньор, от этого не легче.       Сидим, молчим. Алва, кажется, смотрит на меня. Не знаю — я на него не смотрю.       — Шли бы вы в свою комнату, юноша.       Вздрагиваю и понимаю, что начал засыпать с открытыми глазами. Тяжело поднимаюсь из кресла.       — Спасибо, монсеньор.       — За что же, юноша? — кривит губы в привычной усмешке Алва. Я пожимаю плечами и тихо отвечаю:       — За всё.       За подаренные пистолеты и обучение. За того, кто мне помог, это ведь ваш человек. За это вино и возможность выговориться хоть немного. За то, что не стали смеяться над первой кровью, которую я пролил. И правда — будто потерял невинность.