Попытка перемен

      Стою перед кабинетом монсеньора и трясусь. Казалось бы — с чего? А есть с чего.

***

      Полторы недели назад, на следующий день после завершения карточной дуэли, первой нашей тренировки и разговора со Штанцлером, монсеньор велел мне после обеда подняться в кабинет.       Обедал и ужинал (если Алва был дома) я теперь с ним, а завтрак мне приносили в комнату. Я даже несколько растерялся от таких изменений, потому что успел привыкнуть к завтракам и обедам в компании Хуана, Кончиты и кто ещё в этот момент оказывался за столом. Ко мне тоже уже привыкли, как к элементу пейзажа, свободно соскакивали на кэналлийский (учить! очень надо учить!) и болтали обо всём, временами правда, спохватываясь — когда особо «солёная» тема всплывала в разговоре, Кончита (взявшая меня под покровительство) напоминала о моём присутствии, и тему или сворачивали, или обсуждали без особых подробностей.       И вот после второй тренировки со шпагами и очередной с пистолетами я на обеде улышал распоряжение монсеньора, мол, после обеда — в кабинет. И там Алва меня несколько ошарашил.       — Смотрю, юноша, мою библиотеку вы уже заселили и предпочитаете всем прочим видам досуга. Все книги перечитать успели или ещё нет?       Вольно же ему смеяться! Он, наверное, знает все те языки, на которых написаны книги. А я-то пока только талиг знаю!       — Нет, монсеньор! Я не изощрён в языках, так что могу читать только книги на талиг.       Пока. Алва чему-то улыбается.       — Извольте исполнить моё распоряжение — соберите книги, в которых упоминается перенос столицы из Гальтары в Кабитэлу и его причины. Судя по количеству употребляемой вами бумаги, вы мне и переписать всё это способны, но это будет уже лишним. Просто — книги.       Тогда мне это показалось простым заданием, где можно расслабиться и читать старинные легенды, но уже после первой книги я понял, КАК встрял.       Потому что перенос столицы — это суд над Ринальди. Я не могу не попытаться рассказать Алве хотя бы основную часть старой истории! Но как мне это сделать, как его заинтересовать и как объяснить, откуда у меня вообще такие странные познания? Не из Надора же привёз!       Я перебирал и листал книги, к каждой книге, показавшейся более-менее полной, писал запись в таблицу: автор, название, количество страниц в книге, номера страниц по интересующей теме (если они были, эти номера! Или вкладывал разноцветные закладки, собственноручно сплетённые из выпрошенных у Кончиты ленточек), выводы автора в двух словах. Работа была почти механическая, я только перепроверял в конце, не накосячил ли с внесением в таблицу. Сам же тем временем ломал голову: где я мог получить сведения, от кого, чьи записи этот кто-то читал, почему об этом знаю только я…       Первые смутные проблески идей появились, когда, наткнувшись на имя Диамни Коро в очередной раз, я задумался, можно ли считать предательством неразглашение невиновности осуждённого? Но тогда это промелькнуло неявно и не оформилось. Потом я задумался, можно ли считать, что Ринальди предал только старший брат, если младший промолчал? Бойтесь равнодушных — или бойтесь молчаливых? Я ничего не сделал, я только смотрел? Только держал? Что считать пособничеством? Был ли прав Эрнани, промолчав об истинном виновнике бед? На нём оставалась страна… Мысли текли почти лениво, я задумался, можно ли с кем-то обсудить поведение Эрнани… Святого? Лера, ты не дома! Это там атеизм, и то кровавого царя святым объявили, а тут тебя за такую ересь… Ересь… Ересь! Конечно! Любое сомнение в той истории — это ересь! Кто ж о таком расскажет? А поделиться с кем-то хочется… А словам опального герцога никто не поверит… Простите, отец Герман, но крайним окажетесь вы. Вы уже умерли, вам всё равно, а там, глядишь, и в мученики запишут, как убитого за правду.       С этими мыслями я вцепился в чистые листы бумаги. Набросал общую схему: кто, когда, в каких обстоятельствах, почему я. Набросал то, о чём можно сказать — что вообще мог знать и вычислить Диамни Коро, который моей волей назначается корреспондентом? Зачем он всё это писал? Терзался, дал слово другу, оставил для потомков в надежде открыть правду… Я перечитал написанное, подумал, перечитал ещё раз. Вроде концы с концами сходятся… Стоп! А чем меня, правоверного эсператиста, не устраивает официальная история? Ладно, вот у нас книжка, вот в ней рассказ о суде, сейчас посмотрим, где дыры в официальной истории. Главное, не спалиться с послезнанием, в лучшем случае посчитают перечитавшим Дидериха и не поверят.       Разумеется, все записи я сразу же и спалил, не оставляя без присмотра даже на минуту. Приспичило бы в туалет — пришлось бы под колет запихивать и так бежать, но обошлось.       А вот теперь стою перед кабинетом соберано… тьфу, нахватался у кэналлийцев! Главное, вслух не ляпнуть, Алва первый и засмеёт, мол, Надор в Кэналлоа не входит.

***

      — Ну что, юноша, делитесь своими изысканиями в моей библиотеке. — Настроение у Ворона вроде хорошее, и даже голова не болит — не трёт глаза, как обычно.       Начинаю отчитываться. Вот список книг, сами книги на столе в библиотеке стопочкой сложены, вот таблица, в которой расписано, в какой книге что на каком месте и закладка какого цвета вложена, и какие автор сделал выводы, вот как мнения менялись по годам написания книг.       Пальцы от пера болят, сил нет, на компьютере это всё быстрее бы сделал, полторы недели бы не сидел. Библиотека в доме Алва хорошая, не по цветам расставлено, а по категориям. Им бы ещё каталог завести да пометки на полках развесить, мол, история тут, землеописание тут… Не сидел бы я до этого два месяца в библиотеке — не нашёл бы ничего. Ну или нашёл бы, но свалил бы просто в кучу и всё, а так — вот, практически научная работа. Сверху свои выводы приписать — и готово… знать бы, на что это потянет! На дипломную работу потянет? Или сразу на небольшой научный труд?       — Юноша, а вы в Академию сьентификов поступить не хотите? — прерывает мои мысли Алва. Да кто ж мне даст-то…       — Монсеньор, я не могу. Я герцог без денег и наследников, мне нельзя в Академию. Был бы вторым или третьим сыном — глядишь, и удалось бы, а так — нет, монсеньор.       — Значит, всё-таки хотели бы, — задумчиво тянет Алва, — но не можете. Вот каждый раз я поражаюсь вашим мыслям, юноша. Вы способны оскорбить до мгновенного вызова на дуэль, даже не сообразив этого, не понять, что вас собрались убивать, и при этом рассуждаете об ответственности герцога. Всё-таки вам бы стоило идти именно в сьентифики, но вы правы — прав на это у вас никаких. Если выживете — будете неплохим герцогом.       Буду. Между Изломами очень одиноких Повелителей хранит нечто, оставленное Абвениями, так что до рождения своего первенца я не умру, если только не…       — Мне бы Излом Кругов пережить, монсеньор, а там уж выживу, — честно ему отвечаю. Излом… Ринальди. Как бы перевести разговор на тему книг обратно? Может, он и не для себя собирал?       — Что ещё можете сказать, юноша? — Алва, уже уткнувшийся в мои записи, не иначе как верхним чутьём заметил то, что я нервничаю. — Говорите уже, не мнитесь.       — Монсеньор, эта история с переносом — вам очень нужно знать про… причины?       Алва аж откладывает записи и откидывается в кресле.       — То есть здесь не всё?       — Понимаете, монсеньор, — даже врать особо не требуется, я действительно нервничаю, — есть ещё кое-что, но, понимаете… это ересь. Страшная ересь…       Ворон запрокидывает голову и хохочет.       — Юноша, вы вздумали пугать ересью — меня?       — Монсеньор, я опальный герцог. Вы уже рисковали, притащив меня в дом и помогая со всем, включая дуэль с Колиньяром. Вы правда хотите услышать мой рассказ?       — Всё-таки рассказ, — щурится Алва. Я встречаю его взгляд, нервно сглатываю, но киваю.       — Рассказ, монсеньор. Я… не уверен, что это стоило доверять бумаге.       Поздравляю вас, Окделл, вы балбес. У вас в ящике стола лежит эта ересь на бумаге, уже сколько лежит? В другом месте уже пять раз бы прочитали и выводы сделали бы.       — Желаю услышать, — кривит губы в усмешке Алва. — С пояснениями. Откуда вам известна эта ересь, с чего вы вдруг решили ей поделиться, ну и прочие вопросы я вам задам во время рассказа.       Вдох. Выдох. Вперёд, по заветам всех, вплоть до амёбы, завещавшей делиться.       — Монсеньор. Я не могу назвать имени того, от кого это услышал, я дал слово. Возможно, ему уже ничем не повредить, но слово было дано. Он… я теперь думаю, что, возможно, он больше полагался не на моё слово, а на то, что сыну мятежника не поверит никто. Моё слово против его слова — не смешно.       Алва задумчиво кивает, но пока ни о чём не спрашивает. Продолжаю.       — Я не знаю, где он наткнулся, вряд ли там, где мы… познакомились. Не знаю. Но он рассказывал, что нашёл письмо Диамни Коро. Или текст письма, я так и не понял. Но это было не письмо конкретному человеку, а нечто вроде… завещания? И Диамни в письме… в общем, Диамни тоже дал слово — своему другу, Эрнани, который тогда ещё не был Святым. Пообещал молчать, чтобы правда не обрушила Золотую империю. Правда, — сглатываю, от нервов в горле пересохло, — правда о предательстве в семье Раканов. И он молчал, но под конец жизни решил, что, покрывая преступления Эридани, становится ему сообщником.       — О предательстве Эридани? Эридани Самопожертвователя? — резко подаётся вперёд Алва. Я киваю, чуть успокоившись — меня слушают! И продолжаю:       — Если верить Диамни — именно Эридани уничтожил своего брата Ринальди и выпустил Тварей из подземелий. Монсеньор… Вы точно хотите услышать подробности?       — А подробности-то откуда? — возвращает на лицо насмешливую маску Алва. Я пожимаю плечами.       — Оттуда же, монсеньор. Диамни не мог исповедоваться никому, не нарушая данного другу слова, поэтому исповедовался бумаге, в надежде, что после его смерти её найдут. А о… а тот человек, который мне это рассказывал… ему нужно было с кем-то поделиться, а я был достаточно безопасен.       — Говори, — сухо кивает Алва. Но я уверен — ему интересно.       — Беатриса действительно носила под сердцем ребёнка-Ракана, но не от Ринальди. Её любовником был второй из способных зачать ребёнка братьев — Эридани. Они вдвоём задумали это, чтобы уничтожить Ринальди, когда поняли, что Беатрис беременна. Они разыграли спектакль, и Эридани, будучи анаксом, осудил брата на смерть в Лабиринте. Тогда безвинно осуждённый Ринальди произнёс проклятие на головы потомков своих врагов… И его услышали.       Прерываюсь. Вдыхаю. Выдыхаю. Главное — по-настоящему главное! — я сказал. Теперь переходим к Тварям и переносу столицы.       — Эрнани и Диамни не знали этого на суде. Они поняли это позже. Ринальди не собирался призывать тварей — он уже произнёс проклятье. Тварей призвал Эридани, чтобы демонстративно с помощью силы Раканов загнать их обратно. Но… силой обладал Ринальди, а не Эридани. Твари вырвались по слову анакса, но назад ушли сами — не по слову Эридани или Эрнани, а потому, что не могли дольше оставаться под солнцем без поддержки призвавшего их. А Эридани умер…       Алва тяжело смотрит. Молчит. Я нервно облизываю губы и заканчиваю рассказ:       — Эрнани остался последним Раканом и решил, что, во избежание бунтов и раскола страны, следует скрыть правду. Стране нужен был анакс-герой, а не предатель, убивший брата и множество людей. А дабы не упало ни на кого из его потомков проклятие его преданного родной кровью брата — решил остаться бездетным. Но в Гальтаре существовал способ и обычай проверки детей на принадлежность к крови их отца… детей эориев то есть. И Эрнани решил — если менять, то всё сразу, чтобы никто уже не вспомнил об этом обычае. Перенёс столицу из Гальтары, где камни помнили вырвавшихся Тварей и где он сам помнил своих братьев. Сменил вероисповедание — демонстративно. И жил и правил, ожидая, когда проклятие Ринальди его уничтожит.       — И вы верите в эту историю, юноша? — Алва не торопился демонстрировать свою реакцию. Я упрямо сжал губы.       — Монсеньор… вряд ли моя вера или неверие что-то изменит. Но эта история больше похожа на правду, чем та, что заявлена в… легенде.       — Аргументируйте, — с ленивым видом требует Алва. Только не проговориться, что он потомок Беатрисы!       — Извольте, монсеньор. В легенде сказано, что Беатриса прошла нагишом весь город. И никто не остановил явно помешавшуюся босую беременную женщину? Ни из соображений приличия, ни из жалости к бедной помешавшейся и её ребёнку? И ни один из якобы насиловавших её солдат её не встретил, не узнал и не остановил, тут же объявив всем любопытным, что это безумица сбежала? Какая невероятная удача.       Вдыхаю, выдыхаю, продолжаю.       — О том, что принадлежность ребёнка легко установить, знали все эории, Ринальди в том числе. Он, едва заметив беременность Беатрисы, должен был либо немедленно убить её, если уж он такой мерзавец, либо приковать за руки и ноги так, чтобы она от кровати отойти дальше, чем на шаг, не могла, до самых родов. А после родов у Беатрисы не было бы доказательств — мало ли кто родил ребёнка Ринальди. Мало ли кого родила сама Беатриса. И либо Ринальди так глуп, либо всё это чушь.       Алва продолжает молчать и смотреть. Меня уже потряхивать начинает, но я упорно продолжаю:       — И проклятие, монсеньор. В существовании проклятия Диамни был уверен. Он писал «и был явлен знак, что Слово было услышано, и усомнился я во всём, что услышал и во что поверил». Но не может виновный проклясть невинных! А вот наоборот…       Сглатываю.       — Монсеньор, я всё сказал. Можете объявлять меня еретиком, я и так… вряд ли это что-то мне прибавит.       — А я вас внимательно слушал, юноша, — кивает Алва. — Так, говорите, вы услышали этот рассказ в Лаик?       Вздрагиваю. Он что, так быстро догадался?       — Нет, монсеньор, я ничего не говорил про Лаик.       — А больше вам неоткуда было привезти эту историю, — щурится Алва. — Или вы хотите сказать, что привезли её из Надора?       Медленно качаю головой. Нет. Из Надора я её точно привезти не мог.       — Ну что ж, — подытоживает Алва, — в одном вы, юноша, правы: повторять ещё кому-то эту… ересь — совершенно не стоит. Впрочем, я её запомню. Можете идти по своим делам.       Склоняю голову и выскакиваю из кабинета. Меня хватает на три шага по коридору, а потом я прислоняюсь к стеночке и по ней же сползаю до своей комнаты. Ноги почти не держат.       Даже если не поверил — выслушал и запомнил. Это уже неплохо.

***

      Вчера я на подгибающихся ногах пересказывал историю Ринальди потомку его брата-предателя, а сегодня меня уже желает видеть Штанцлер. Чтоб его… просквозило страшно!       Впрочем, старый ызарг… ой, то есть старый больной человек сумел меня удивить.       — Ричард, Её Величество намерена удостоить тебя своей личной аудиенции. Сегодня. Сейчас.       Я на это могу только в шоке вылупиться на Штанцлера. Какая аудиенция?       С королевой мы виделись… ну, то есть видели друг друга неделю назад — Первого маршала в очередной раз вызвали во дворец, а я его сопровождал. Тогда-то и перекинулся взглядом с прекрасной Катари — хоть и не в моём вкусе, но всё-таки красива. И вообще, надо же было изображать влюблённость!       А вот теперь — аудиенция. Эр Август не вполне верно понимает мой шок, улыбается мне грустно:       — Я был против, но она настояла. Если бы я не согласился — могло бы получиться много хуже, потому что она хочет говорить с тобой наедине.       С молодым человеком — наедине? Ещё и с опальным герцогом?!       — Это же опасно!       Штанцлер согласно кивает:       — Рад, что ты понимаешь это, Дикон. До сегодняшнего дня она проявляла похвальную осторожность, но к тебе у неё особенное отношение. Надеюсь, ты будешь достаточно разумен и никому не проговоришься о свидании.       С ума вы все посходили, что ли?       — Эр Август, как можно — поставить под угрозу честь дамы! — патетично восклицаю.       — Я не сомневаюсь в твоей верности, — Штанцлер всё-таки всё ещё видит во мне малолетнего дурачка, — но ты можешь проболтаться случайно, например, под влиянием вина       — Я не пью, эр Август, — и это опять почти правда, вино я пью только в крайнем случае, когда не выходит отказаться. Да, вина тут приличнее, чем на моей родине, но образ жизни я планирую вести максимально здоровый.       — Совсем не пить не слишком разумно, Ричард. Это возводит барьер между тобой и другими людьми, другое дело, что нельзя терять меру. Если ты за вечер выпьешь бутылку-другую, с тобой ничего не случится, но о вине мы поговорим потом. — Отлично! Только лекций о вине мне не хватало, я ж даже не соображу, как на них реагировать. — Сейчас мы с тобой отправимся в аббатство Святой Октавии, где раз в неделю молится Ее Величество, а затем отдыхает в монастырском саду. Аббатиса — наш друг, хоть и олларианка. Она понимает, что у нас нет иной возможности встречаться без свидетелей. Мы все рискуем, но больше всех королева, Дорак ищет повод для развода.       Аббатиса — не важно. Рисковать-то зачем? И, кстати, чем?       — Эр Август, что грозит Её Величеству, если он этот повод найдёт?       — Отвергнутую с позором королеву никто не отпустит в родной замок. Её будет ждать монашеское покрывало — или яд. Я бы гордился такой дочерью, королева знает, что такое долг, она не ушла бы, даже жди её свобода. — Штанцлер грустно улыбнулся, и в этот момент я ему полностью верил. Окделл, ты дурак! Кто же отпустит с миром королеву из Людей Чести, пойманную на горячем? — Я надеюсь, что ты тоже помнишь свой долг, а теперь идём, и не забывай поплотнее кутаться в плащ, твои цвета очень приметны.       Ну цвета, строго говоря, не мои, но больше никого с синим и чёрным цветом на гербе я не припомню, тут старый, кхм, больной человек прав.       Сначала мы едем в карете, потом доезжаем до самого берега Данара, и выходим. Монастырь одной стеной выходит к обрыву, и в углу стены находится такая маленькая калиточка, чёрный ход, что ли? Из-за неё на нас подозрительно смотрит полная женщина в чёрном, долго смотрит, потом открывает. Прохожу внутрь, не зная, нужно ли ей что-то говорить.       — Будь радостен и спокоен, сын мой, ожидая возвращения Его.       Ыть! Эсператистский канон?       Эр Август кладёт мне на плечо руку.       — Я забыл тебе сказать, мать Моника — истинная аббатиса, тайно рукоположенная самим Эсперадором.       А, в смысле, тоже как отец Маттео в Надоре — эсператистка!       — От Создателя нашего нет и не может быть тайн, ложь, изреченная пред лжецом и отступником, не является грехом в Его глазах. Герцог Окделл, следуйте вдоль стены до живой изгороди, в ней будет проход. Когда Ее Величество вас оставит, возвращайтесь тем же путем.       Так сразу? Ладно, поняли, пошли. Вот кирпичная стена, а впереди нечто зелёное и колючее — надо полагать, та самая изгородь. Где проход-то? Пометавшись, всё-таки обнаруживаю, что ниша в старой кладке совсем не ниша, а проход в сад.       Сад восхитителен — цветущие акации, дурманный запах, скамья в тени с сидящей на ней женщиной… Зараза — пчёлы! Только бы не укусили. Королева пока меня не заметила, но со спины подкрадываться я не собираюсь. Намеренно шумно переступаю с ноги на ногу. Королева оборачивается испуганно — вот может, всё-таки не стоило устраивать эту встречу? Иду к ней, склоняю голову. Всё-таки красивая… И опять в почти придворном платье с корсетом! Лето в разгаре, а тут эта гадость, бедная женщина. Молчу — из нас двоих она обязана начать разговор, всё-таки этикет я неплохо подучил.       — Герцог Окделл!       Почтительно кланяюсь.       — Ваше Величество желали меня видеть?       — Да, да, — она мягко улыбнулась, — давайте присядем.       Ну что ж, присядем. Я — на почтительном расстоянии, это всё-таки королева. Она продолжает:       — Герцог Алва мне сказал, что запретил вам выходить из дома, это правда?       Монсеньор, я вас обожаю!       — Да, Ваше Величество. Он недоволен тем, что я постоянно попадаю в неприятности.       Она замолкает. Сейчас она не в тени, солнце превращает пепельные волосы в золотые. Лето, жара, а на ней даже шляпки нет! Только бы солнечный удар не случился или тепловой (в этом-то корсете, будь он неладен), меня ж придушат за оказание помощи!       — Ричард Окделл, — внезапно строго говорит Катарина, — я знала вашего отца и всегда восхищалась им, я… Я требую, чтобы вы сказали мне правду, какой бы она ни была.       Ой. Эм. Ладно, посмотрим, что ей нужно. Чем тут клянутся, вроде Создателем? Его всё равно не существует.       — Клянусь Создателем, — снова склоняю голову, — спрашивайте, о чём пожелаете, Ваше Величество.       Надеюсь, получилось достаточно вдохновенно?       — Герцог Окделл, какие отношения связывают вас и Первого маршала Талига?       Ы?! Вот это внезапно. Что значит — какие отношения? Отношения оруженосца и его монсеньора, а какие ещё?!       — Отвечайте, — резко требует Катарина.       — Отношения монсеньора и оруженосца, — говорю растерянно. — Ваше Величество, я не понимаю… Однажды герцог Алва помог мне, но эр Август…       — Я знаю историю с дуэлью. Герцог, вы не лжете?       — Клянусь, Ваше Величество, я даже не понимаю, что вы имеете в виду!       — Я боюсь за вас, Ричард, очень боюсь. Я всегда восхищалась Окделлами. Святой Алан был моим любимым героем, пока… Пока им не стал Эгмонт Окделл, а вы так на него похожи! Пусть ваш отец погиб, он все равно победил, и его убийцы это понимают. Я не знаю, что герцог Алва задумал в отношении вас, но сына Эгмонта он просто так не отпустит. — Королева почему-то замолкает. Затем, вздохнув, продолжает: — Я боялась, что Алва вас развратил. Так же, как Джастина Придда.       Джастин Придд… Джастин Придд… А. Вспомнил! Там ещё какая-то картина вроде была. Старший брат Валентина, который погиб. То есть был кем-то убит, но это за какой-то несчастный случай выдали.       — Старшего брата Валентина Придда? Того, погибшего?       — Он не погиб. Семья, как могла, скрыла позор, но Люди Чести никогда не умели лгать. Юный Джастин стал любовником маршала. Самое печальное, мальчик не просто впал в грех — он влюбился в этого негодяя! Рокэ с ним забавлялся довольно долго, а потом родные получили картину, изображающую Марка и Лакония. Художник воспроизвел все подробности. У Лакония были черные волосы и очень светлая кожа, но он был виден лишь со спины, а вот Марк… Это не могло быть случайностью, — голос Катарины дрогнул, — у него были родинки и небольшой шрам… Рокэ Алва в очередной раз пошутил.       Не понял. Так. Стоп. Джастина убили за эту историю. А какой-то ху…дожник нарисовал картину. То есть наоборот — художник нарисовал картину (найти бы того художника и поспрашивать!), а потом за это убили Джастина. Ызарги Чести!       — Ваше Величество, клянусь, нет ничего такого между мной и герцогом Алвой. Мы вообще мало видимся!       Ага, только тренируемся по утрам. И по балам шляемся. И иногда по куртизанкам. И рассказываем друг другу страшные истории.       — Он просто решил пошутить, — прошептала Катарина, — и Джастину это стоило Чести и жизни.       Старательно делаю скорбное лицо. Что у них тут за тюремные понятия такие, что Честь они в таком странном месте ищут? Тьфу ты, это она мне намекает, что это Алва прислал картину?       — Ваше Величество, вы думаете — это Ворон? — подпускаю в голос ужаса. Ой, боюсь! Ой, страшно!       — Потом он сам всё мне рассказал. Рокэ никогда не отказывается от того, что делает. Спросите его об отце, он расскажет правду. Со всеми подробностями. Я спрашивала, и лучше б я этого не делала! Иногда отсутствие совести и сострадания так легко спутать со смелостью.       Знаете, вот из принципа теперь спрошу! Вот во что я не верю, так это в такие странные развлечения Первого маршала, как будто делать ему больше нечего. Но этого я не говорю вслух. Королева продолжает:       — Ворон рассказал про Эгмонта Окделла с той же проклятой улыбкой, что и про Джастина Придда. Правда, маршал не думал, что мальчика убьют его же родные.       Леворукий и все его кошки! Твари! Ызарги Чести! Сначала спрошу монсеньора — уверен, он не солжёт, — и, если он подтвердит, что между ним и Джастином ничего не было, при первой возможности скажу Валентину, что Её Величество донесла до меня эту сплетню, но я в неё не верю и его потере очень соболезную. Бедный Валентин! Вряд ли ему будет очень приятно это услышать в очередной раз, но лучше я сразу скажу, что слышал и не поверил, и впредь верить не собираюсь.       В руках королевы с хрустом ломается веточка акации, которую она теребила до этого. Я вздрагиваю, выныривая из своих размышлений.       — Наверное, я недостойна принадлежать к дому Ариго, но я бы не смогла убить брата, что бы тот ни натворил, — шепчет королева. Если вы говорите правду — это вам только в плюс, о прекрасная Катари. Вот только — правду ли? — Мы все не без греха, а в шестнадцать лет так просто ошибиться… Это для вас, мужчин, честь — всё, а для женщин главное — любовь. В юности я так надеялась…       Она обрывает себя. Что-то я не пойму — на что она надеялась? Разве в этих кругах заключают браки по любви? Ну, кроме герцогов Алва — этим никто не указ. Ладно, страшную сказочку вы мне рассказали, меня только за этим вызывали?       — Дикон, — почти шепчет королева, — можно я буду вас так называть? Штанцлер говорит, что вас так называют друзья. Мы ведь можем стать друзьями?       Какая дружба — между опальным герцогом и королевой на грани обвинений в измене?!       — Ваше Величество! Это опасно для вас!       Она улыбается.       — Но мы же никому не скажем? А вы зовите меня Катари, разумеется, когда мы одни. Я всю жизнь мечтала о младшем брате, старшие братья всегда заняты войнами, политикой и охотами, им не до вышедших из детской сестер…       Ну и семейка у вас. То есть я знаю, да, но неужели ваши родители… ах да, родители. Почти дворцовый гадючник.       — Ты не понимаешь, как страшно годами не говорить ни единого искреннего слова. Я почти рада этой нелепой сплетне, иначе я никогда бы не решилась на тайную встречу с молодым человеком.       Какой сплетне — про Джастина? Или уже и про меня болтают? Если и болтают — то вашими стараниями.       — Ваше Величество, это слишком опасно для вас, — говорю уверенно, но мягко. — Моя матушка меня проклянет, если я посмею поставить под удар честь прекрасной дамы.       Она нежно мне улыбается.       — О, Дикон, это только наедине, и ты рискуешь не меньше… Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Значит, тебя заперли в доме?       Ага, переходим ко второй цели встречи.       — Да, Ваше Величество.       Она чуть капризно хмурится.       — Катари. Катари и на «ты», Дикон.       Понятно, моё мнение никого не интересует.       — Да, Катари. Из-за столь неудачной истории с дуэлью монсеньор запретил мне выходить.       — Наверное, это было очень скучно.       В смысле — «расскажи, чем ты там занят целыми днями»? Ладно.       — Герцог Алва велел мне разыскать книги о Гальтаре, так что у меня не было времени скучать.       — Гальтара? — удивилась Катарина. — Старая столица? Зачем?       Да я-то откуда знаю? Хотя… про книги, наверно, не тайна.       — Кажется, монсеньора попросили. Я отдал ему то, что нашел, и он велел слуге куда-то всё это отнести.       А куда — я не знаю, не знаю, не знаю! А догадки к делу не относятся.       — А что там было, в Гальтаре? Знаешь, Дикон, я ведь люблю сказки, — улыбается мне королева, — а то, что случилось так давно, стало сказкой.       Да если бы! Ох уж эти сказки, ох уж эти сказочники, ох уж этот Эридани, ох уж этот Эрнани… Хотя к Эрнани претензий нет — делал что мог. Ладно. Что там в книгах было, такого, что всем известно? Ладно, начнём от сотворения мира…       — Гальтара была очень большой, — послушно начинаю сказку про белого бычка. — Она была построена с помощью великих сил в древние времена…       «Кэртиане жить, пока стоит Кольцо Гальтары», — было начертано на вратах внутренней Цитадели, вратах, которые открывались лишь перед теми, кто принадлежал к Великим Домам. Четыре Великих Дома, Четыре Знака Силы, Четыре Верхних Города, Четыре Вечных Башни, разнесенных на тысячи пасадан…       — Ты знаешь, почему Раканы оставили Гальтару? — встряла с вопросом Катарина. Ах, так вот что вас интересует со Штанцлером! Извините, но ничем, кроме жития Эрнани, я вас не порадую.       — Ну… У тогдашнего короля Эридани было два брата. Среднего звали Ринальди, младшего — Эрнани. Ринальди влюбился в герцогиню из дома Ветра…       — Дом Ветра, — пробормотала Катарина. — Дом Алва, проклятый дом.       Во-первых, Алва не Повелители Ветра. Во-вторых, тогда Алва ещё не было вообще, а Повелителями Ветра…       — Тогда это были не Алва, юная Беатриса была женой полководца Лорио Борраски. — То есть она сама в себе кровь Ветра не несла… впрочем, здесь место женщины последнее в плане наследования чего бы то ни было. — Ринальди пытался её завоевать, но Беатриса сказала, что лучше принадлежать последнему слуге или псу, чем забывшему о своей чести принцу. Ринальди похитил Беатрису…       Леворукий и все кошки его, какая муть. Но настоящую историю я рассказал монсеньору и, наверное, не расскажу пока больше никому, даже Роберу Эпинэ, пока он от своего Альдо не отвалится.       — Я знаю о том, что испытала Беатриса, больше, чем ты, — прошептала королева. — Она умерла или её заставили жить?       Тебе-то откуда знать? Твоя история не совпадает ни с выдуманной, ни с настоящей!       — Ее искали по всей империи, а Ринальди держал ее в Гальтаре.       Ага, ага, ага. На самом деле — не самый глупый ход… был бы, если бы Ринальди и впрямь это сделал. Прятать под фонарём… правда, потом стоило бы всё-таки перевезти её подальше от Гальтары… ну то есть если бы Ринальди всем этим занимался. Тьфу, нашёл, о чём думать — о вранье, изобретённом Беатрисой и отшлифованном церковью!       — Принц приходил к ней каждый день, пока она не… — Я не помню! Может тут мужчина сказать женщине слово «беременность»? — Пока не стало так, что у нее должен был родиться ребенок.       — Это мне урок, — Катарина вцепилась в черный шелк платья, — нельзя считать себя самой несчастной. Никогда…       Ох, ну вот что на такое ответить? Ладно, всегда можно извиниться.       — Простите меня. Мне не следовало пересказывать эту ужасную историю.       Которую и без того знает каждая собака. Эрнани стал великим королём, стал святым, история Беатрисы сотни раз пересказана поэтами, художниками, скульпторами… Вот что, что Катари надеется услышать в моём пересказе?       — Говори, Ричард. Я хочу знать, что стало с ними обоими — герцогиней и принцем.       Ну Катари, ты не можешь не знать, образование дают хорошее. Наверное, даже Окделл знал эту историю с детства — ещё бы, начало воцарения эсператизма!       — Ринальди его месть наскучила, и он собрался убить пленницу, но один из слуг, тайный эсператист, — а как иначе, легенда-то теперь стала эсператистской, вот, конечно, и персонажа вписали соответствующего, — помог герцогине бежать. Он хотел укрыть ее у своих единоверцев, но Беатриса Борраска решила иначе. Она, как была обнаженной, среди бела дня прошла через всю Гальтару к королевскому дворцу и потребовала у Эридани Ракана справедливости. Ринальди пытался отрицать свою вину, но был изобличен слугами и любовницей.       Был предан своим же братом. На его любовницу мне глубоко чхать, хотя я всё-таки надеюсь, что её зажрали вырвавшиеся твари.       — Народ Гальтары и Великие Дома потребовали от короля заточить преступника под Цитаделью, и Эридани согласился.       Вроде он это и предложил. А если и нет — всё равно бы туда запихнул. Тварь. Хорошо всё-таки, что его сын пошёл не в отца, а в дядю, и все его потомки тоже.       — Под Цитаделью?       — Да. Под Цитаделью были пещеры, в которых жили страшные чудовища. Те, кто создал Гальтару, сделали так, что они не могли подняться наверх. Самых страшных преступников запирали в этих подземельях, так поступили и с Ринальди.       В одной из читанных мною книг для раскрытия истины её хранитель нанял драматурга и подсунул ему истинную историю, заменив имена. Может, мне удастся раскрыть историю Ринальди таким же образом, не через себя? Или вон романчик тиснуть, имена заменить — все обрыдаются. Я бы точно, если бы истинную историю Ринальди прочитал в детстве, обрыдался бы.       — Это справедливо, — жестко говорит королева, — тот, кто надругался над женщиной, не должен жить, но смерть его не должна быть лёгкой.       Да я даже согласен, вот только Ринальди был невиновен.       — Да, Ваше Величество, но Ринальди принадлежал к роду Раканов, а Раканы были наследники создавших Гальтару. Эридани и его братья владели древними секретами. Осужденный принц нашел способ отомстить. Каким-то образом он открыл дорогу заточенным в пещерах тварям, и они вырвались на волю. Чудовища казались непобедимыми, но Эридани пустил в ход подвластную Раканам магию. Он спас город, но сам погиб. Корону получил Эрнани, последний из братьев Раканов.       Который так и не решился открыть правду, хотя и выяснил её. Понимал ли он, что Беатриса в принципе не могла родить девочку, хоть мёртвую, хоть живую? Или предпочёл закрыть глаза, чтобы не преследовать племянника, не виноватого в личностях своих родителей?       — И новый король, и его народ не хотели оставаться в Гальтаре, и Эрнани перенес столицу в Кабитэлу, а сам отрекся от старой веры и подвластных его роду сил.       Дурак. Или просто не знал? Младший, болезненный… наверняка все были уверены, что он не переживёт Излом, так зачем учить, взваливать на хрупкие плечи проклятие знания? Поэтому последний Ракан бредёт в кромешной тьме, и я тут не могу помочь ничем. Последний Повелитель Скал в такой же кромешной тьме. И Повелитель Молний. А Повелители Волн и Ветра вообще не подозревают о своей силе.       — Эрнани был прав, — качает головой Катарина, — В наше время слишком многие готовы опираться на зло. Хорошо, что древние секреты сгинули навсегда.       Думай что хочешь.       — Спасибо тебе, Дикон, — продолжает королева, — это самая страшная и самая красивая легенда из всех, которые я слышала. Представляешь, я чуть было в неё не поверила…       Красивого-то в ней что?! И не говори, что раньше эту легенду не читала, это ж основание эсператизма!       — Ваше Величество… — прокатит, не прокатит?       — Катари, Дикон! — повелительным тоном.       Не прокатило. Жаль.       — Катари, ты думаешь, это ложь?       — Что касается герцогини и принца — нет, такое нельзя придумать, а вот всё остальное… В Эсператии сказано, что нет Силы аще от Создателя, а он не потерпит на земле Кэртианы мерзких тварей. И потом в юности я увлекалась магией. Мне так хотелось научиться менять мир к лучшему, но магия невозможна, Дикон. Даже самая простая.       Тебе — да. Женщинам в этом мире магия не может быть доступна по определению… с другой стороны — вот откуда мне знать, что тут всё-всё соответствует читанным когда-то книгам? Катари продолжала:       — Люди не могут летать и дышать под водой, и они с этим живут, иногда даже счастливо. Надо смириться и с тем, что колдовать нам тоже не дано. Если б «древние секреты» и впрямь существовали, их бы снова открыли. Как гоганы ни хранили секреты бумаги и пороха, а монах Клаус их все равно разгадал. То же было бы и с магией, если б она существовала.       Магия Повелителей и Раканов доступна только носителям их крови, и передаётся по мужской линии. Так что твои братья по отцу в пролёте, сила только у Жермона. Но этого я не расскажу тем более. Ну и вообще — есть разница между тем, что можно открыть всем, и тем, что доступно отдельным людям. Всё равно что пытаться описать закат слепым — слепые объявят чушью и безумием любое сказанное им слово. С третьей стороны… откуда мне знать, может, магии и впрямь нет, а Алва просто очень удачлив?       Чтобы не молчать — уверяю королеву, что да, всё только от Создателя. И тут спохватываюсь. Айрис!!!       — Катари… могу я обратиться к тебе с просьбой?       — Конечно, — улыбается и взмахивает ресницами королева. Нет, она правда красивая, просто не повезло ей. Попала мышка в колесо — пищи да беги… Скорей бы Дорак на тот свет отправился, а там — вдруг удастся Штанцлеру его собственный яд скормить? Как всем сразу станет проще!       — Катари, моя младшая сестра, Айрис… она болеет грудной болезнью. Это не заразно, но ей очень вредно жить в холодном Надоре. Скажи, могла бы ты принять её в фрейлины? Я понимаю, что такие вопросы не решаются таким образом, я готов написать официальное прошение, но я очень боюсь, что это тебе может повредить.       — Я пока ещё королева, — вскидывает голову Катари. — Я ещё могу удовлетворить твой запрос. Пиши, Дикон, я буду очень рада видеть твою сестру в Олларии, если она хоть немножко похожа на тебя — рядом со мной окажется хоть один верный мне человек. Так тяжело одной…