Попытка перемен

      Через два дня после разговора с прекрасной Катари случилась забавная история. После тренировки с пистолетами я перед обедом отправился поиграть с котятами Ньевы, они уже открыли глаза и достаточно бодренько бегают. Ну то есть как — бегают… Держатся на лапах и немножко играют с травинкой. Бланка сказала, что всех котят оставят — нужно восстанавливать поголовье наших кошек, а то одна Ньева не справляется, особняк большой. Меня это порадовало — по поверьям моей прошлой родины — трёхцветки приносят удачу.       Ну, в общем, сижу я, никого не трогаю, пара котят за травинкой бодро передвигается, один спит, двое спарринг устроили… И тут за спиной раздаётся голос:       — Юноша, а чем вы тут таким интересным заняты?       Я аж подскакиваю. Ну нельзя ж так подкрадываться!       — Эм, монсеньор, у меня свободное время.       — Помню-помню, — кивает Алва. И вдруг спрашивает: — А разве кошка в эсператизме не является нечистым животным?       Монсеньор, и вы туда же?       — Во-первых, очень даже чистый — кто-кто, а кошки всё время умываются! Во-вторых — а я тут при чём?       И, подумав, добавляю:       — К тому же, учитывая ходящие о вас слухи, удивительно, как в доме ещё не сидит по кошке в каждой большой комнате!       Рокэ запрокидывает голову и хохочет, совершенно преображаясь. Сколько ему лет, ведь уже хорошо за тридцать? А выглядит сейчас чуть старше меня.       — Тогда скажут, что он и вовсе у меня живёт, — отсмеявшись, говорит Рокэ. — Или что я и есть — он.       — Мастью не подходите, монсеньор — ехидничаю я. И едва успеваю прикусить язык, чтобы не сказать, что Ринальди был золотистым блондином, как Савиньяки. Хорошо, что я спалил тот старый листок с записью двух версий истории Ринальди. С другой стороны — Леворукого и так с тех пор и рисуют, как Ринальди.       — Зато носитель всех пороков зараз, разве вам это не объяснили друзья вашей семьи? — интересуется Алва.       Я кривлюсь. С такими друзьями никаких врагов не надо! Спаси, меня, господи, от друзей, а с врагами я и сам справлюсь! Впрочем… Я же хотел спросить. Как раз про то, что выслушал от друзей семьи.       — Монсеньор, могу я задать вам вопрос?       — Ну вот, Ричард, вы опять стали убийственно серьёзны, — усмехается Алва. — Задавайте, что уж тут. Что, вспомнили одну из баек обо мне и хотите проверить?       — Услышал, — поправляю Ворона. — Услышал и считаю необходимым узнать точно у одного из участников истории.       Потому что с Джастином, если он вдруг вернётся выходцем, разговаривать точно не стоит. Интересно, насколько происходящее тут соответствует книге? До сих пор достаточно соответствовало, несмотря на то, что описанные в книге грабли я пытаюсь обходить. Или обхожу случайно — кажется, тот Ричард, например, считал всех кэналлийцев скопом негодяями.       — Спросите про смерть своего отца? — заламывает бровь Ворон. Он ухмыляется, но уже не улыбается.       Качаю головой. Нет. Это не срочно.       — Спрошу про Джастина Придда. Между вами что-то было, или он кому-то помешал?       — А что, совместить никак? — уже почти скалится Рокэ. — Что ж вы сразу со сложных вопросов начинаете, юноша?       — А в чём тут сложность? — возвращаю ему ехидство. — На самом деле вариантов всего два — «да, было» и «нет, не было». Да или нет, монсеньор?       — Нет, — странно, но Алва почему-то очень внимательно смотрит мне в лицо. Что он там пытается высмотреть? — Джастин был влюблён в Катарину.       Я задумчиво киваю. Я так и думал, но если бы Ворон сказал «да» — я бы извинился за то, что лезу не в своё дело и бережу старые раны. Впрочем, это и сейчас не помешает… ну, хотя бы объясниться.       — Извините, монсеньор, но мне надо было это точно знать.       При случае поделюсь с Валентином, кто именно до сих пор не стесняется трепать имя его брата.       У Ворона на лице начинают проскакивать тени какого-то злого веселья.       — Да? И кто же?       Я что, сказал это вслух? Ну ой.       — Монсеньор, пожалуйста, обещайте, что не передадите наш разговор никому.        Ворон ухмыляется.       — А в этих кустах нас могут слышать все слуги, вас это не смущает?       — С докладом к кардиналу они не побегут, а это для меня главное, — отмахиваюсь я.       — Её Величество, — кисло улыбается Алва. — Кто ж ещё?       — Её Величество, — подтверждаю я. — Ещё я услышал про картину, которая якобы от вас и якобы вы лично во всём признались. Но в это я не верю.       — Вот как? — настроение у Алвы почему-то поднялось обратно. — И почему же?       Закатываю глаза.       — Вас даже эр Август, даже наедине с двоими Людьми Чести, назвал гремучей змеёй, а не подколодной. Вы никогда не стали бы устраивать такую гадость своему любовнику, даже бывшему, а если верить сплетне — бывшим он и не был. А так как вы этого не стали бы делать — то и признаваться вам было бы не в чем. Особенно с учётом того, что между вами и Джастином и вовсе ничего не было.       Алва задумчиво хмыкает. Меня уже несёт.       — Зато я охотно верю, что его убили свои. Не знаю, за сплетню ли, за картину, за ещё что, но мне прямым текстом сказали именно это: убили и выдали за несчастный случай. Вот. Я в восторге от Людей Чести! Даже не стесняются.       Договорив, выдыхаю. Снова скребу перед котятами травинкой, но им уже нет дела. Решаю не отвлекать животинок и перевожу взгляд обратно на Алву. Тот выглядит каким-то очень задумчивым. Поколебавшись, обращаюсь:       — Монсеньор? Что-то не так?       Он внимательно на меня смотрит:       — А как же гайифский грех? Разве вам не объясняли, как это ужасно?       Вздыхаю.       — Монсеньор, да неужели он страшнее убийства родного человека? Страшнее предательства?       — Будто и не в Надоре вы воспитывались, Ричард, — задумчиво отвечает Алва. — После обеда подойдите ко мне в кабинет.       В кабинете, к моему изумлению, Алва кладёт передо мной кошелёк и говорит:       — Окделл, я уже говорил, что мой оруженосец суаны считать не будет. Один раз вы от денег решили отказаться, но теперь — берите.       Я недоуменно пожимаю плечами, глядя на Алву.       — Монсеньор, но я ещё и свои-то не потратил. На что мне их тратить? Я живу у вас, кормлюсь сам вместе с лошадьми, одеваюсь тоже за ваш счёт — куда мне ещё деньги? На что?       Алва качает головой, с силой проводит ладонями по глазам. У него что, опять голова болит?       — Вот откуда такое бессребреничество, юноша? Берите, говорю. Хоть друзьям подарки купите.       О. Действительно, стоит что-нибудь заказать близнецам, Берто и Арно. Но что — и где? Тянусь за кошельком:       — Монсеньор, может быть, тогда даже подскажете, где их лучше заказать?       — Вот это — нет, — смеётся Рокэ. — Мои камни все из Кэналлоа. Хотя… пару имён я вам назову. Теперь второе.       — Да, монсеньор?       — Я так полагаю, вы понимаете, что то, что вы высказали мне сегодня, в других местах высказывать не стоит. Но встречаться с графом Васспардом я бы вам не советовал. По крайней мере — в ближайшие месяца четыре.       — Почему, монсеньор?       — Вот именно для того, чтобы никто не связал ваш недавний разговор с королевой и встречу с графом Васспардом, — припечатывает Алва. — Всё равно всё случилось ещё два года назад.       Я сглатываю. Он опять прав. Я уже недавно подставил Валентина с дуэлью, в следующий раз нам стоит встретиться не по моей инициативе, а то Ызаргов Чести бояться нужно никак не меньше Квентина Дорака.       — Я понял, монсеньор.

***

      Подарки друзьям я заказал. А ещё засел за написание писем. Понятно, что изготовление подарков — дело небыстрое, так что их я отправлю уже в следующий раз, а пока просто напишу письма.       С близнецами проще всего — письмо одно, в Торку, рассказываю о том, как служу у Алвы и вставляю в письмо переведённый на талиг и отшлифованный «Торский блюз». Честно пишу, что стихи не мои, но я надеюсь, что им понравится. Слышал, мол, такую песню. Для чего и над чем поднялась звезда, Кроме серых неладных скупых камней. В этой крепости лучшего нет труда, Чтоб стоять за неё — или вместе с ней. Если день продержались — и то не зря, Для того и удача нужна войскам. Господа офицеры, да что терять, Кроме этого неба и этих скал. Есть кому, кроме нас, подвести итог, Это нам не сходить со своих высот. Может, мир и считает до четырех, Но за Торкой пехоты под сорок сот. Это нам не вникать в перехлест интриг И не верить излишне красивым снам — Может, где-то Создатель хранит Талиг, Но граница Талига досталась нам. В этой крепости отдыха лучше нет, Чем смотреть на закат и крутить усы, Ожидая, что завтра другой рассвет Будет брошен войной на её весы. И останется драться и победить — Для того, очевидно, сюда пришли. Господа офицеры, кому судить, Кроме этой уставшей родной земли.       Попытаться, что ли, научиться играть на гитаре? А слух-то у меня есть? Что-то список того, что хочется выучить, не очень сокращается… Да, геральдику, историю и землеописание я подтянул, а вот законодательство и языки — нет! А надо… Ладно, письма ждут.       Вторым пишу Берто. Тут я больше упираю на то, что очень мало знаю о своём монсеньоре, прошу написать что-нибудь, что поможет мне его понять чуть лучше. Формулировки стараюсь выбирать максимально нейтральные — вряд ли, конечно, письмо перехватят, но бережёного Абвении берегут. Спрашиваю, как там дела у самого Берто.       Для Берто у меня тоже есть песня из старых краёв. Опять же пишу, мол, не моё, услышал эту песню, не знаю, может, ты и слышал, но всё-таки пишу. Мы с тобой давно уже не те, Мы не живем делами грешными, Спим в тепле, не верим темноте, А шпаги на стену повешены. Наш корабль поставлен на прикол, На тумбу пушку исковеркали, Растрачен порох фейерверками, На катафалк пошел лафет. Мы с тобой давно уже не те, И нас опасности не балуют, Кэп попал в какой-то комитет, А боцман служит вышибалою. Нас теперь не трогает роса, На парусах уж не разляжешься — Пропил артельщик разгулявшийся На контрабанду паруса! Мы с тобой не те уже совсем, И все дороги нам заказаны, Спим в тепле на средней полосе, Избрали город вечной базою. Знаю, нам не пережить зимы, Корабль наш, словно пёс, на привязи, Кривая никуда не вывезет, Но море ждет нас, черт возьми! Море ждет, а мы совсем не там. Такую жизнь пошлем мы к лешему! — Боцман! — Я! — Ты будешь капитан! Нацепим шпаги потускневшие. Мы с тобой пройдем по кабакам, Команду старую разыщем мы, А здесь, а здесь мы — просто лишние. Давай, командуй, капитан!       Надеюсь, песня Берто понравится.       Последним берусь за письмо к Арно. Как-то даже неловко писать, что я занят в основном тренировками и библиотекой, причём отнюдь не разборами старых сражений. В итоге с третьей попытки удаётся написать внятно про Малый Совет Меча, про совершенно идиотскую дуэль, про грандиозный проигрыш Килеана-ур-Ломбаха (пусть посмеётся).       Ну и для Арно тоже есть песня. Посвященная временам Двадцатилетней войны. Шестнадцать высоких башен — Ни враг, ни Закат не страшен, Медведям не улыбнётся звезда удачи! Пусть нас с каждым днём всё меньше, Но в замке детей и женщин Достаточно, чтобы не помышлять о сдаче. Мы намертво вгрызлись в стены, Пока кровь бежит по венам, Пока мы живём — не кончилась наша служба! В ладонях мы держим сердце — За нас умер старый герцог, За нового — мы умрём, если будет нужно. Так, братцы, не рвите песню, К домам своим и невестам Сквозь пепел и тьму, сквозь грохот войны вернёмся. Налейте же кубки полны — Не позже Весенних Молний Придёт Эпинэ — навстречу к нему прорвёмся!       Завершённые письма откладываю, но пока не запечатываю. Мало ли, вдруг ещё что случится — допишу…       …потому что по книге, которую я ещё немножко помню — будет война. Вторжение в Варасту. Скоро, ещё до конца лета.

***

      Не то чтобы я совсем не ожидал этого визита — но месяц подходил к концу, я всё больше беспокоился по поводу войны, и не очень вспоминал, что там ещё было на этот момент. Могла бы быть дуэль, но дуэль я себе успешно устроил ещё месяц назад, хотя и не имел таких намерений.       А тут однажды после моей тренировки закатывается (иначе не скажешь) к нам во двор некий роскошно одетый господин. Я после тренировки понятно в каком виде, Алва тоже не по-выходному одет…       Господин между тем заприметил Ворона и просиял. Мелко перебирая ногами в туфлях с огромными пряжками, он пересек двор и, сняв шляпу с огромным желтым пером, подмел ею булыжники у маршальских сапог.       — Монсеньор, — голос у господина также был роскошным, — прошу вас простить мне наглость, с коей я вторгся в вашу обитель. Не смея надеяться, что вы меня помните, спешу назвать свое скромное имя. Я — барон Капуль-Гизайль.       — У меня хорошая память, — прервал барона Алва. — Что ж, барон, проходите. Прошу простить мой вид, мы с оруженосцем только что с утренней тренировки.       Алва счёл нужным переодеться, я тоже привёл себя в вид, подобающий оруженосцу и теперь, стоя за креслом монсеньора, подливал ему и барону вино, пытаясь попутно не утонуть во взаимных любезностях, разговорах о погоде, природе и прочем.       — Я не смею дольше злоупотреблять вашим гостеприимством, — наконец произнес Капуль-Гизайль. — Но, дорогой герцог, вы не представляете, как я и моя супруга огорчены тем, что вы не спешите исполнить ваше обещание. Вы обещали осчастливить наш дом, но не пришли, и вот сегодня я рискнул…       — Вы совершенно правы, — судя по голосу, Алва был рад визиту барона, — я веду себя непозволительно. Если у вас найдется пара минут, я напишу баронессе и вымолю у нее прощение за неподобающее поведение.       Барон опустился обратно в кресло и потянулся к вину, Ворон же потянулся к чернильнице. К некоторой моей озадаченности, он черкнул всего несколько фраз, не больше, затем вручил записку мне:       — Ричард, поезжайте с бароном, передайте эту записку госпоже баронессе и привезите ответ, — он знакомым жестом провёл ладонями по глазам.       У него опять голова болит, да что ж такое!       — Да, монсеньор.       Пока мы ехали к особняку и барон чирикал о своих морискиллах, я ломал голову над тем, можно ли попросить разрешения взглянуть на коллекцию гальтарских диковинок барона. Я не ценитель ни разу, но там же маски, которые должны упасть… или что-то в этом роде. С другой стороны — я же даже не помню, что это будет означать! И вообще, у меня ещё есть время, нужно подучить древнегальтарский и уже тогда идти. Хоть идиотом выглядеть не буду.       Прекрасная Марианна сегодня была в много лучшем настроении, чем при нашей последней встрече. Я передал ей письмо с оттиском ворона на синем воске. Марианна вскрыла письмо, пробежала глазами и передала мужу.       — Прочтите, сударь.       Тот прочел и улыбнулся.       — Какой милый человек, не правда ли, дорогая?       — О, да. Ричард, я ведь могу вас так называть? Господин Первый маршал ждет ответа на свое письмо и заверяет, что вы любезно его доставите, но мне нужно немного подумать, а пока, если вы не возражаете, мы пообедаем.       Обед прошёл лучше, чем я боялся. Я даже не представлял, о чём говорить, но прочитанные мной по заданию Алвы книги о Гальтаре внезапно оказались к месту и позволили найти некоторые точки соприкосновения с бароном. Увы, чем интересуется прекрасная Марианна, мне так и не удалось понять. Она поддерживала разговор… в женском стиле «ах, как интересно». Нет, фальши не было ни капли, но я сам когда-то оказывался в похожей ситуации, и представляю, как это делается, тем более что про Гальтару Марианна не могла не слышать неоднократно от барона. Но нет — сидела, слушала, потом мы перебрались в гостиную… кажется, это так называется.       Я честно старался не смотреть в глубокое декольте баронессы. Как сказала какая-то девушка — «глаза у меня выше!» Хотя это и было несколько проблематично — Звезда Олларии полностью заслуживала своё прозвище и умела подчеркнуть достоинства, а я ещё в прошлый раз впечатлился по самые уши. Какая женщина!..       И, надо думать, Алва и в этом вопросе решил позаботиться об оруженосце. Потому что в какой-то момент Марианна оказалась ну очень близко, и… Ну то есть я примерно представлял, как это с женщиной бывает, но, во-первых, это было давно и в другом теле, а во-вторых — на самом деле особо опыта у меня и не было. Ну пообжимался с девушкой немножко… поласкался… на своём теле, тогда женском, проверял, что и как… всякие фильмы смотрел… хотел бы сказать — «обучающие», да если бы обучающие! Просто — постановка, она постановка и есть.       А Марианна была настоящая. Живая, тёплая, пахнущая какими-то духами. Было неловко, немножко странно, путался, куда деть руки и всё остальное, она смеялась, я, не пытаясь что-нибудь брякнуть (я до сих пор сомневался в своём умении делать достойные по местным меркам комплименты), пытался как-то сделать ей приятно, не обижаясь на смех. Она и смеялась как-то тепло, совсем не обидно, и у меня даже вроде что-то получалось, хотя — ну будем честны, что может нецелованный мальчишка семнадцати лет от роду? В моей прошлой жизни я бы, может, ещё школу бы не закончил, а тут вот — несравненная Марианна. Она мурлыкала мне, как прикоснуться, учила, и я с радостью учился, осознавая, что вряд ли это в скором времени повторится, но этот день, вечер, ночь, утро, дурманящие и сладкие — были мои.       На самом деле — даже чуть больше. У прекрасной Марианны я в итоге провёл больше суток, старательно запоминая и пытаясь применить то, чему она учила, кажется, даже что-то стало получаться. Провожать меня она не вышла, оно и к лучшему — я не знал, как и что ей сказать, как на неё смотреть, только барон Капуль-Гизайль приглашал бывать у них запросто, приходить послушать его любимиц-морискилл и обсудить гальтарские легенды. Я в который раз пообещал себе засесть за древнегальтарский.       Как я и думал — меня не искали. Уж наверное, Алва представлял, что делает и куда меня отправляет. Я погладил Баловника, скормил ему яблоко и пошёл искать монсеньора и докладываться о своём возвращении. На третьем этаже не было тихо — доносился струнный перебор и вроде даже голос. Война же вроде ещё не началась, верно? Я пошёл на звук.       В эту комнату мне до сих пор заходить не довелось. Тёмная — окна развёрнуты на рассвет, а сейчас уже закат. Горит камин, бросая алые и багровые блики на стены, пол, и сидящего у камина Алву с гитарой. Мне кажется, что это важно, но что тут могло случиться? Или должно случиться? Или уже не случится?       — Монсеньор? — осторожно подаю голос, переступая порог.       — Заходи и садись, — требует развернувшийся ко мне Алва. — Да не туда! Иди к огню, налей вина себе и мне.       Подхожу, сажусь, наливаю. Алва кивает и снова поёт, на кэналлийском, видимо. Он красиво поёт, жаль только, я ни слова не понимаю. Слушаю заворожённо, пока он не обрывает мелодию, прижимая струны ладонью, и не требует:       — Пей!       Осторожно отпиваю. Вино очень тёмное и чуть горчит. Алва пристально на меня смотрит:       — До дна!       Поспешно мотаю головой.       — Нет, монсеньор, я тогда напьюсь сразу. А вы красиво поёте, хочется слушать.       Алва коротко смеётся, но больше не настаивает. Я потихоньку прихлёбываю горьковатое вино, слушаю пение, наполняю бокалы — свой реже, его чаще.       Почти идиллия, которая прерывается появлением какого-то… курьера?       — Господин Первый маршал! Вы должны немедленно явиться к его величеству!       Кой Леворукий тебя принёс?! Так хорошо сидели!       — Я никому ничего не должен, — лениво откликается Алва. — Сегодня я хочу сидеть у камина и пить «Дурную кровь». И я буду сидеть у камина.       — Его величество…       — Во дворце целая армия придворных. Полагаю, они в состоянии чем-то занять одного короля. Ступайте назад и передайте, что маршал Алва пьян и предлагает всем отправиться к кошкам и дальше.       — Но, господин герцог, я не могу… — мямлит посланец. Наивный. Алва хочет сидеть здесь, ему это зачем-то очень нужно, и шансов у несчастного курьера никаких.       — Ну тогда соврите что-нибудь куртуазное, — ухмыляется Алва. — Хотите выпить?       — Н-нет… — иди уже, а, несчастный? А то с Ворона станется приказать мне тебя напоить.       — Врёте, — припечатывает Алва. — Хотите, но боитесь… Ладно, идите.       Едва получив высочайшее разрешение, бедолага вываливается за дверь. Алва поворачивается ко мне.       — Можешь считать это уроком, Дикон. Не надо мчаться на зов, даже к королям. Королей, женщин и собак следует держать в строгости, иначе они обнаглеют. Уверяю тебя, нет ничего противней обнаглевшего короля…       Я задумываюсь. Думается тяжело, всё-таки следовало пить ещё меньше или разбавлять.       — Монсеньор, а как же ваша клятва? Или она действует только на угрозу королю? Или она действует только на приказы, лично королём отданные?       — Да ты, никак, обо мне беспокоишься? — смотрит на меня Алва. Не могу разобрать выражение его лица, то ли слишком темно, то ли я уже слишком пьяный. — Зря. Я любимчик Леворукого, ничего со мной не будет.       Какой Леворукий, чем он тут поможет? Даже Четверо не могут отменить клятву кровью!       — А как же Создатель? — заламывает бровь Алва. — Разве правоверному эсператисту положено поминать Четверых?       Ой, а я что, вслух сказал? Собираю мысли в кучу.       — Я не знаю, кто создал Ожерелье. Но вряд ли этот кто-то интересуется тем, кто с кем спит, кто кому молится и кто какие законы соблюдает, пока это Ожерелью не угрожает. Это во-первых. Во-вторых, кто сказал, что Создатель не мог создать и Четверых? В-третьих, до Излома ещё есть время, и я вообще пока не хочу об этом думать, а клятва действует вне зависимости от Излома. А вы последний в роду…       — А за себя, значит, не страшно? — смотрит на меня Алва очень внимательно.       Не понимаю, что я такого сказал? Так Повелителя можно… Ой, нет, не то!       — Так у вас-то врагов много больше, чем у меня!       — Не хочу портить вечер дальше разговорами о врагах, — решает Алва. — Пей, и поверь — я не нуждаюсь в защите.       И он снова берётся за гитару, но слова этой песни я понимаю. Слушаю, затаив дыхание. Ветер… Ярость молний, стойкость скал, Ветер… Крики чаек, пенный вал, Ветер… Четверых Один призвал. Ветер…       Отставляю подальше вино, чтобы не сшибить бокал. Шевелю губами, стараясь запомнить текст. Как Алва красиво поёт! Он вообще может расслабиться хоть где-нибудь, хоть как-нибудь ещё? Ну, кроме как вот так, изредка, с вином и гитарой… Скалы… Лед и Пепел, с гор обвал, Скалы… Миг и Вечность, штиль и шквал, Скалы… Четверых Один призвал. Скалы…       — Дикон, ты так слушаешь, будто в первый раз слышишь эту песню.       Я вздрагиваю от неожиданности.       — Я не помню… Может быть, и слышал когда-то, но я вообще не помню, чтобы в последний год перед Лаик у нас кто-нибудь что-нибудь пел, кроме гимнов Создателю. Эрэа Мирабелла очень строгая, она наверняка что-нибудь делала с теми, кто был слишком… — запинаюсь, пытаясь подобрать слово. Машу рукой, чуть не задевая вино. — …Слишком живой. Она всех ненавидит. И всем мстит. Ну, мне и Айрис точно.       Может быть, себя она тоже ненавидит, но тем, кто живёт в Надоре, от этого не легче. А про Айрис я точно помню, это из-за возлюбленной Эгмонта.       — У вас настолько плохая память, юноша, — снова заламывает бровь Алва, — что вы не помните дальше года перед Лаик?       Как-то это странно звучит. Я мучительно подбираю слова, пытаясь понять, что от меня хотят-то.       — Я вообще ничего не помню до своих пятнадцати. И никого не помню. Я так сильно болел, что всё-всё забыл. Меня читать и писать заново учили и со всеми знакомили заново.       Алва откладывает гитару. Смотрит на меня.       — А ваш отец?       — Что — отец?       — Его вы тоже не помните?       Пытаюсь покачать головой, но начинает вести голову. Покрепче вцепляюсь в пол.       — Нет. Мне только рассказывали про Эгмонта.       — Кое-что становится понятным, — роняет задумчиво Алва. — Говорите, вам нравится, как я пою? Что ж, пейте и слушайте.       Я слушаю, и слушаю, и слушаю, пока не закрываются глаза. Но даже после этого ещё какое-то время звучат в ушах песни.       А потом вместо красивых песен мне приснился премерзкий кошмар. Я брёл по каким-то светящимся переходам, а сзади ползла смерть. Меня кто-то звал, тело не слушалось, как бывает в таких снах, а потом сзади раздался чей-то крик ужаса, потом стон, потом хруст, я обернулся, но сзади была только стена, и я был спасён, но почему-то было очень стыдно.       Как будто я кого-то бросил там на смерть.       — Сударь…       А? Что?       — Сударь, вода для умывания в кувшине, а здесь отвар горичника…       Я с трудом разлепил глаза. Хуан! Вот кто спас меня из кошмара. Голова болела и кружилась, толком сосредоточить зрение не удавалось, во рту было сухо, как в пустыне. Я лежал в собственной спальне, хотя заснул явно ещё в той комнате, где слушал пение Алвы и напился. Наверное, слуги отнесли…       Хуан держит на подносе кружку, к которой я жадно припадаю. Отвар был очень горьким, но мне так хотелось пить, что я залпом выпиваю всё. В голове потихоньку стало проясняться.       — Хуан, а монсеньор?       — Уехал, — спокойно поясняет Хуан.       Вот чтоб я ещё так напился! А если Алве положено было с оруженосцем ехать?! Тем временем Хуан проходит к окну и отдёргивает занавеси. В окно бьёт яркое послеполуденное солнце. Это сколько ж я проспал? Подхватываюсь к кувшину, плещу в лицо водой. Горичник оказался очень полезным и действенным средством, даже голову уже не ведёт.       — Третий час пополудни, сударь, — поясняет Хуан до того, как я успеваю его о чём-то спросить. — Возможно, вам будет интересно узнать, что началась война.       Та самая война! Вараста, барсы, козлы, Белый Лис и Эпинэ.       Вот и посмотрим, насколько можно опираться на книги.