Попытка перемен

      Рассанна навевала мне воспоминания о прошлой жизни. Широкая река в степи несла волны к Холтийскому морю. На землеописании нам рассказывали, что она считается величайшей рекой Золотых земель и да, я был с этим теперь согласен абсолютно и полностью. Это ведь не нижнее — даже не среднее течение! Здесь — верхнее течение Рассанны, и, между прочим, ниже в неё вольётся ещё один приток! Даже здесь дальний берег выглядел буро-зелёной полосой у горизонта, что уж будет ниже? Возможно, конечно, дело в рельефе, и на менее ровной поверхности Рассанна не будет столь широка…       Нормальные реки так вообще не текут. Рассанна стекала с гор Алати, как и её первый приток, разливалась по Варасте, но не растворялась в сухой степи озёрами, как можно было бы от неё ожидать, а шла через холмисто-гористый Надор по долине мимо болот Ренквахи, вбирая в себя ещё притоки, потом резко поворачивала на девяносто градусов, делилась на две протоки и впадала в Холтийское море без намёка на нормальную дельту.       Пожалуй, это стоит считать лишним подтверждением наличия здесь когда-то чьей-то воли. Пока что единственным подтверждением наличия здесь магии были лаикские призраки… с другой стороны — мало мне, что ли? В прошлой жизни я не встречал вообще ничего, что стоило бы считать подтверждением существования магии…       Мысли текут лениво, под стать окружающей жаре. Интересно, сколько сейчас градусов? Привык я всё-таки ориентироваться на числовые величины, здесь и сейчас рассуждают проще — жарко — разденься, холодно — оденься, и не… терзай другому мозг пустыми вопросами. Счастье, что в прошлой жизни довелось мне бывать в степи… летом… в июле… предупреждали же тогда Леру, что в степь надо по весне ехать, в середине-конце апреля, а не в самую жару! Зато тогда я наглядно осознал смысл слова «тепловой удар», и что лучше взмокнуть от пота, чем в обморок упасть.       Сейчас тут сиеста, ну то есть послеобеденный отдых. Кондиционеров с вентиляторами пока не придумали, так что благоразумные местные попросту пересыпают самые жаркие часы, когда всё равно делать ничего нельзя. Мне не спится — выспался после ночного дежурства. Возможно, стоило бы подождать и отсыпаться сейчас, но после сна по такой жаре может и голова разболеться, а таблеток тут пока ещё нет.       Где-то там, на том берегу Рассанны, война и бегущие от неё люди. По приказу губернатора беженцам не давали переправляться на этот берег под угрозой ссылки в рудники. С одной стороны, людей было жалко. С другой — губернатора я тоже понимал. Вот разрешишь им идти в Талиг, и куда они пойдут? Что, у всех есть родня, готовая приютить? Да если бы. А так как денег на обзаведение хозяйством нет, государственных переселенческих программ тоже, кажется, нет, то пойдут они куда? В лучшем случае — наводнят города, лишая работы тех, кто там уже живёт. В худшем — собьются в банды…       Возможно, я и не прав. Спросить бы Алву! Он, кажется, знает всё. Кстати, довелось мне услышать, что вроде как с появлением Ворона беженцы и подуспокоились, даже рассуждают о том, что к зиме вернутся по домам. И вот после этого Ворон будет рассуждать, что его ненавидят? Ха. «Едет Кутузов — бить французов». Пожалуй, единственный, кто не в столице, а в этих краях сомневается в победе Алвы, это…       — Дикон!       О, про серого речь, а серый навстречь. К Оскару Феншо-Тримейну у меня смешанное отношение. С одной стороны — генерал куда лучше меня разбирается в стратегии и тактике. С другой стороны — из книг я помню, что он повёлся на идею «Ворон уже не тот» и нарушил прямой, вообще-то, запрет на действия от вышестоящего командования, за что и был расстрелян. Как человек, он вроде ничего, если не считать постоянного докапывания…       — Генерал! — вскидываю руку в приветствии.       — Корнет Окделл! — изображает пронзительный начальственный вопль Феншо. — Как вы стоите?! Где почтение, я спрашиваю? Где трепет? Где восторг? Вы соображаете, кто перед вами?! Да мои предки у самого Франциска навоз разгребали! Да я вас! Повешу, расстреляю, сошлю на галеры!..       Оскар, кажется, собирался продолжить тираду, но, набрав в грудь воздуха, не выдержал и расхохотался.       — Счастлив расстреляться и повеситься по приказанию великого Манрика! — ну, почти пароль-отзыв.       Улыбаюсь Оскару — меня тоже раздражает начштаба Южной армии с его привычкой грозить всевозможными карами по любому пустяку. Оскар же Леонарда Манрика просто ненавидит и при любом случае прохаживается по его закидонам (заслуженно) и по его происхождению от якобы рыжего гоганского повара (а это уже лишнее).       Меня вообще несколько раздражает привычка местных мериться длиной родословных, потому что — ну будем честны, я не ощущаю себя герцогом. Ума не приложу, как я буду править в будущем своей провинцией. Интересно, Алва подскажет мне, какие книги почитать?.. Тьфу, это дело на после-Изломное время, мне бы Излом пережить. И эту войну!       Так вот, придирки к происхождению Манрика меня раздражают. Какая разница, а? Прошёл уже почти круг, Манрики честно служат Олларам, хотя, откровенно говоря, из того, что я знаю по книгам, следует, что как раз военные из них никакие — а вот управленцы хороши. Вот только из местных меня разве что Алва поймёт — и уроженцы Кэналлоа, где, как я понимаю, до сих пор почти исключительно личное дворянство. Остальные же…       Феншо — из Людей Чести, но Раканами не интересуется. Как он припечатал мне, когда я попытался прощупать почву в этом направлении: «Кто продул и удрал — тот продул и удрал». Но, увы, это не означает, что он верен Олларам, потому что про корону, которая должна уйти от Фердинанда, и достаться более достойному, я от него тоже уже выслушал. Меня это, мягко говоря, не устраивает. Корона должна либо остаться у Олларов (только смутного времени моему истощённому Надору не хватало!), либо уйти, наконец, к Алва (только это, кажется, не устраивает уже Ворона) по старому завещанию.       С остальным начальством всё было тоже сложно. Эмиль Савиньяк, старший брат Арно, генерал от кавалерии. Я им почти восхищаюсь, но мне порой страшно — что, если информация о моём поведении дойдёт до Штанцлера? Дело в том, что Савиньяк участвовал в подавлении восстания Эгмонта Окделла, и моё открытое восхищение им могло заставить Штанцлера заподозрить, что я сменил сторону. Девочки Окделл ни в чём не виноваты, но в эти времена женщины служат заложницами, предметом торга, или и тем, и другим. Мне нужно вызвать в Олларию хотя бы Айрис, отдельную фрейлину в свите не так просто отравить… Тьфу, тьфу, тьфу, зарекался же не думать об остальных проблемах до конца этой войны!       Так вот, Эмиль Савиньяк. Светловолосый, такой же красивый и весёлый, как и Арно, считается вспыльчивым (не заметил), знаменит любовными похождениями (ещё бы, при такой-то внешности!), в Южной армии занял место Рокслея, отправившегося в столицу вместе с Ги Ариго. Для меня вообще ситуация в стиле «поменяли командующего армии, а тот позвал с собой в столицу генералов» смотрится странно. Я, наивная душа, до сих пор думал, что армия — это структура не в стиле «власть чего хотит, того и воротит», что тут, понимаешь, не ставят и не снимают по своему усмотрению… То есть если бы их снял с постов и отправил в столицу Алва — я бы понял, в конце концов, это ему тут воевать. Но когда генералы на своё усмотрение решают, уходить или оставаться… Нет, не понимаю.       Ещё Алва привёз с собой генерала Дьегаррона и полковника Бадильо, в чьём распоряжении были кэналлийские стрелки. С ними я общаться нормально не мог по тем же самым причинам — восстание, в котором они были вместе с Алвой. Они мне первые не поверят, если я начну за ними ходить хвостом! Хотя больше всего меня как раз интересуют артиллерия и стрелки — в будущем именно они станут основной силой армии… Впрочем, это будет нескоро.       А! И генерал Вейзель, как раз ответственный за артиллерию. Уже пожилой, спокойный, как сытый удав, вежливый, думает только о своём деле. Я бы расспросил его о Торке и об артиллерии, но тут уже мне было неловко к нему лезть.       Остальные, оставшиеся в Тронко от Ги Ариго, были ну настолько карикатурными представителями «тыловых вояк», что относиться к ним всерьёз я не мог. Полковник мушкетёров Хэвиленд был больше интендантом, чем боевым офицером, судя по тому, как он считал монеты, полковники пехоты Маро, Шенонсо и Монтре предпочитали соображать на троих, а пожизненный комендант Тронко генерал Уэсс и вовсе был стар и глух на одно ухо.       Тем временем Феншо, отсмеявшись, внезапно озадачил меня:       — Нашему отдыху скоро придёт конец. Переправа почти наведена, так что, корнет, готовьтесь к подвигам.       Я идиот! За всё это время — так и не поинтересоваться, а чего мы, собственно, ожидаем? Оказывается — наводили переправу. Оруженосец Первого маршала, называется! Ещё бы Алве с меня не веселиться!       — Спасибо за новости, Оскар! — Генерал приходится мне дальним родичем со стороны Мирабеллы, и первым предложил перейти на «ты» в отсутствие чужих ушей и глаз. — Как думаешь, что будет? Мы победим?       Я сам уверен в победе, но, если я хочу начать хоть что-то понимать в стратегии и тактике, мне следует почаще разговаривать на эти темы.       — Разумеется! — отмахивается Оскар. — Если бы губернатор соизволил заняться своими прямыми обязанностями, дикарей бы уже и след простыл! Теперь время упущено, и придётся устроить хорошенький парад, чтобы успокоить крестьян и заставить их вернуться.       — Успокоить крестьян получится только если гарантировать прекращение атак бириссцев, — бесит-бесит-бесит меня такое презрительное отношение к «простым»! Ничего, на марше буду держаться рядом с Алвой. — Как ты себе это представляешь? У нас армия, она медлительней, чем летучие отряды!       — На любых летунов найдётся управа, — фыркает Феншо. — Нужно построить вдоль гор укреплённые лагеря и производить из них регулярные кавалерийские вылазки. Наши лошади лучше, а против наших мушкетов и пистолетов дикари и вовсе бессильны.       Звучит неплохо, если не помнить о назначенных Ворону сроках и о том, что бириссцы знают эти места лучше нас.       Кстати, кажется, в книге мой персонаж что-то толкал про борьбу за свободу и всё такое. Угу, республика Свободная Ичкерия! Знаем, проходили. Меня на том вокзале и в том троллейбусе не оказалось, и никого из моих родных-знакомых тоже, а могли и оказаться! Бить этих «борцов за свободу», бить и не жалеть!       — О! — восклицание Феншо выдёргивает меня из размышлений. — Ползёт, чудовище. Никого не боюсь, а Жиля Понси боюсь. Женщины мышей и пауков боятся, а я вот его.       Фыркаю, найдя глазами длинную тощую фигуру. Это унылое нечто попало в армию стараниями деда-кавалериста, но более бестолкового создания мне до сих пор не попадалось. Да я по сравнению с ним идеал военного!       Понси останавливается, не дойдя до нас пару шагов, и встаёт столбом, глядя на Оскара. Это… недоразумение имеет привычку не заговаривать первым, а сверлить своего собеседника осуждающим взглядом. Пф. Для меня остаётся загадкой, почему тот же Оскар не дожидается, пока Понси заговорит, а предпочитает начать разговор сам. Вот как сейчас.       — В чём дело?       — Господин генерал! — орёт Понси. Единственное его сомнительное достоинство — редкой громкости и пронзительности голос. — Вас разыскивает господин начальник штаба генерал Манрик!       — Хорошо, — бросает Феншо, в момент становясь «господином генералом», — я иду. Корнет Окделл, проводите меня.

***

      Я скучал в приёмной. Алва отдыхает, Феншо работает, Понси ещё не успел меня настолько задолбать, чтобы об него развлекаться. От нечего делать начинаю заниматься пересчётом дней, за которые Алва обязан закончить эту войну, но тут в приёмную вваливается епископ Бонифаций. Этого персонажа по книге я тоже помнил, но вживую он оказался ещё более колоритной личностью — этакий боевой монах под два метра ростом, только уже не молод и известен любовью к горячительным напиткам. Другое дело, что пьяным я его не увидел ни разу — вино хлещет как воду. Не знаю, как раньше, но со времён нашего приезда в Тронко он сюда чуть ли не каждый день является. Алва веселится, я держусь поодаль, чтобы случайно не напоили. Меня-то с двух бокалов вина выносит.       — Где Рокэ? — гудит епископ, плюхаясь в маршальское кресло. Следом за ним в дверях появились двое незнакомых мне… так и хочется сказать — «воинов», потому что одеты они явно не в мундиры, но за гражданских их принять можно разве что спьяну. Бонифаций не мелкий, а эти ему не уступят. Один светловолосый, чем-то смахивает на Катершванцев (северянин, что ли? А как сюда занесло?), второй черноволосый и лохматый.       — Эй, отроки, — вновь обращается к нам Бонифаций, — призовите-ка сюда предводителя благочестивого воинства, где бы он ни находился. Сии достойные мужи — адуаны, они поведают о бесчинствах, творимых на том берегу Рассанны, и о нравах злокозненных безбожников.       Понси, поднявшийся вместе со мной при появлении епископа, молчал и не двигался с места. Мне захотелось отвесить ему пинка.       — Понси, вы — дежурный порученец, ступайте к монсеньору и доложите, что прибыл епископ Бонифаций, — а если не пойдёт, пинка я ему всё-таки отвешу. По званию мы равны, но я герцог и оруженосец Первого маршала, здесь являющегося Проэмперадором, то бишь королём и Создателем в одном лице, а этот придурок свои обязанности не исполняет!       Понси неодобрительно зыркает на меня и плетётся к двери. Вот это что, порученец? У порученца основная задача — быстро бегать и чётко доносить! Бонифаций, глядя ему вслед, озвучивает в унисон моим мыслям:       — Горе отцу и матери отрока сего, ибо чадо их изрядно головою скорбно. Как сталось, что оказался сей вьюнош при особе маршала?       Пожимаю плечами. Не то чтобы я был сплетником, но это вроде ни для кого не тайна.       — Его дед был генералом от кавалерии, и хорошим. Вот, решил, что внуку следует идти в армию.       Бонифаций покачал головой:       — От коня не родится ягнёнок, но от умного может родиться глупый, а от смелого — трусливый. Не дело ковать меч из глины и печь хлеб из песка.       Вот чтоб я спорил! Одного не понимаю — зачем Алва это при себе терпит? Или одного шута в моём лице ему мало, и он развлекается, глядя на то, как на Понси злятся офицеры? Ну, или он решил, что пусть злятся на Понси и на него же срываются? Да нет, это вроде бы не в привычках Алвы…       — Юноша, — тем временем привлекает моё внимание Бонифаций, — на улице жарко, прости Создатель, как у Закатных Врат, и томит меня и спутников моих жажда.       Хмыкаю, невольно вспоминая анекдот про ковбоя, который умирал от жажды.       — Красное? Белое?       — Вижу, ты на том месте, на коем потребно, и будет из тебя со временем превеликий толк, — одобрительно кивает Бонифаций. — Красного! А вам, воины? И не подпирайте вы двери, входите да садитесь. Маршал даром что из старой знати, а человек толковый, дурью не мается, не то что некоторые.       — И то, Вашпресвященство, — подаёт голос чернявый, — потому мы к нему и сунулись. Дело-то делать надо.       Я едва успеваю налить епископу, как дверь открывается, и на пороге появляется Понси. Один. Так… хм… по книге… А, там Рокэ вроде кого-то трахает. А этот придурок… тьфу, а мне-то что делать? Понси встаёт посередь приёмной, изображая негодующий столб, и смотрит то ли на епископа, то ли на меня, то ли на кувшин с вином. Бонифаций поднимает седеющую бровь.       — Что с тобой, чадо, и где Проэмперадор?       Этот дурак вместо ответа поворачивается и, всем своим видом изображая возмущение, выползает из кабинета в противоположную дверь. Да чтоб тебя! Всё-таки придётся идти мне.       — Ваше Преосвященство, с вашего разрешения я вас оставлю и позову монсеньора.       — Иди, чадо, — кивает Бонифаций, — а мы пока утолим нашу жажду.       Иду по полутемному коридору и упираюсь в запертую дверь. Ну, если он там и в самом деле в процессе, то логично. Стучусь коротко.       — Пожар? — осведомляется из-за двери Ворон. — Или потоп?       — Нет, — мотаю головой, хоть Алва меня и не видит, — но… Приехал епископ Бонифаций и привез каких-то адуанов. Говорит, важно.       — Пожалуй, — откликается Алва, — распорядитесь подать его преосвященству вина и соберите совет. Я скоро буду.       Я запинаюсь. Вот что на это можно ответить?       — Так уже подали.       — Хорошо, юноша. Ступайте подливать и, если вас не затруднит, проследите, чтобы полчаса меня не беспокоили.       А, ну уф. Сейчас пну Понси, чтобы сообщил Манрику и Феншо, и предупрежу епископа, что Алва немного занят.       Успел вернуться как раз вовремя — кувшин как раз показал дно. Понси уже вернулся, но по своему обыкновению изображает столб.       — Монсеньор очень занят, — заверяю епископа, — и будет не раньше, чем через полчаса. Понси, Проэмперадор собирает военный совет, очнитесь и пошлите за высшими офицерами. Ваше Преосвященство, ещё вина?

***

      Алва с Вейзелем появляются одновременно, следом начинают подтягиваться и остальные. Бонифаций не стал освобождать хозяйское кресло, но Алва, не чинясь, устроился на подоконнике.       — Итак, Ваше Преосвященство, вы и эти господа хотели меня видеть.       — Эти воины, — ворчливо говорит епископ, — явились с открытой душой, предлагая помощь, но гордые их оттолкнули, а недальновидные не выслушали.       — Что может знать солдат, — вскидывается Манрик, — оставивший свой пост? Товарищи этих скотов погибли в бою, а они удрали. Я обошелся с ними излишне мягко, их следовало повесить за дезертирство!       — Не судите опрометчиво, — Бонифация не переупрямишь, это разве что Алве под силу.       — Господа, — Вейзель работает голосом разума, — раз они уже здесь, давайте их выслушаем.       — Не вижу никакого смысла, — огрызается Леонард. Вот что его заело, а? Повесить никогда не поздно!       — Вы не видите! — охотно вступает в перепалку Савиньяк.       — Говорите, чада, — требует Бонифаций. Алва отмалчивается, глядя на перепалку. Первыми слово получают младшие чины, да?       Адуаны поднимаются, начинает северянин:       — Мы, стало быть, отлучились…       — Кто это может подтвердить? — кривится Манрик. — Никто!       — Но никто не может и опровергнуть, — возражает Феншо. До адуанов Оскару дело вряд ли есть, но если Манрик скажет на что-то «чёрное», то Феншо из принципа назовёт красным, зелёным или белым.       — Пусть они назовутся, — подаёт голос Алва. — Имя, звание, где служили.       — Клаус Коннер, младший теньент таможни, пост Бакра.       — Жан Шеманталь, младший теньент таможни, пост Бакра.       — Куда вы отлучились и зачем?       — На охоту, за тушканами. Господин капитан, царствие ему рассветное, дичины добыть просили, а у нас, осмелюсь доложить, собака…       — Где собака? — интересуется Рокэ, отцепляя от воротника рыжий волос.       — Собака? — не понял Клаус. — Наша, что ли?       — Именно, — кивает Проэмперадор, — я хочу её видеть.       Нет, Алву мне не понять никогда. Собака-то ему зачем?       Жан и Клаус переглядываются, став похожи, как родные братья.       — Если господин Прымпирадор не шутют, — ошалело говорит Жан.       — Не шутю. — Алва кивает мне на вино, епископа и гостей.       — Осмелимся доложить, пёс на улице… Дозвольте привесть?       — Ведите, чада, — говорит Бонифаций, которому я тем временем подношу полный стакан.       Адуан, все еще сомневаясь, выходит за дверь и возвращается, ведя за ошейник большого грязно-белого безухого и бесхвостого пса с черным пятном на морде. Собака, как и хозяин, пребывала в полной растерянности, не зная, то ли ей рычать, то ли вилять заменявшим хвост обрубком.       — На охотника за тушканами он не похож, — говорит Алва, заинтересованно разглядывая пса, — я бы сказал, что это волкодав.       — Так и есть, — кивает Жан, — бакранская псина, но, прошу меня простить, Лово в степи любой след отыщет. Чутье — прям как у лисицы.       — Прелестно, — маршал одобрительно взглянул на пса, тот в ответ нерешительно машет обрубком хвоста. Собачье слово Алва тоже знает, что ли? — Значит, Лово… Прикажите ему лечь и говорите дальше. Тушкана добыли?       Таможенник кладёт руку на холку пса, и тот молча опускается на губернаторский ковер, положив морду на вытянутые лапы. А ведь вышколенная собака. Уши, хвост… вроде их для того и обрезают, чтобы противник за них схватить не мог. Клаус и Жан снова переглядываются.       — Господин Прымпирадор, чего говорить-то? Тушкана-то мы добыли, а как возвертаться стали, — глядим — дым. Подъезжаем — заместо поста — головешки. Наших-то, прошу заметить, две дюжины, считая капитана и нас, грешных, а седунов, жабу их соловей, лапа целая навалилась.       — Лапа? — озадаченно уточняет Вейзель.       — Ну, седуны так отряды свои прозывают. Они ж того, прощения просим, вбили в бошки, что от барсов пошли.       — Седунами в Варасте зовут бириссцев, — Бонифаций любезно даёт пояснения всяким неместным в наших лицах, — сии язычники и впрямь считают прародителями своими ирбисов, а изгнанные ими бакраны — и того хуже, полагают себя детьми козла. Бириссцы считают зазорным любое дело, кроме воинского, а как отрокам приходит пора воинами становиться, их безбожные жрецы что-то делают, от чего у юнцов волосы седеют. Оттого и седуны. Ходят они лапами, в каждой две сотни язычников, и над ними главный, в барсовой шкуре. Прочие человеки для них хуже скотов…       Точно, борцы за вольную Ичкерию. Для «зазорных» дел небось рабов держат из захваченных в набегах.       — Вы, епископ, нарисовали прелестный портрет. Седые варвары в барсовых шкурах — это так романтично. Но, насколько мне известно, вышеупомянутые седуны по нашу сторону гор особых вольностей себе не позволяли. — Ворон смотрит на адуанов. — Губернатор доносит, что в Варасте сейчас больше двадцати тысяч бириссцев, это правда?       — Вранье! — уверенно возражает Клаус, — хорошо, если лап двадцать наберется. Да им больше и не надо — нагрянули, пожгли, порезали и назад. Их дело такое, разбойничье. Чтоб побыстрей да потише, большими стаями они не ходят.       — Очень хорошо, — кивает Алва. — Лово, если что, их учует?       — Еще бы, — Клаус любовно смотрит на своего волкодава, — он у нас такой, кого хошь выследит.       — Почему вы меня искали?       — Господин Прымперадор, — начинает Жан, но Бонифаций договорить таможеннику не даёт, опять любезно выступая переводчиком с их грубоватого варианта талиг:       — А потому, что сии воины, зная многое, что родившимся не в Варасте неведомо, желают отплатить злокозненным язычникам за их непотребства. Жан и Клаус собрали таможенных стражей, охотников и пастухов, коих судьба привела в окрестности Тронко, дабы оказать вам посильную помощь.       — Мои разведчики обойдутся без дезертиров, — кривится Леонард Манрик, — я не верю этим людям. Нам внушают, что против нас не больше четырех тысяч, но, пусть господин губернатор и допускает некоторое преувеличение, мы можем с уверенностью говорить, что в Варасте действует пятнадцатитысячная армия.       Лично я скорее поверил бы местным. Они с этими «барсами» давно знакомы, преуменьшать не станут       — Вам бы, сударь, прошу прощения, с такой верой в то, что сами не видели, клириком быть, — говорит Жан. — Нет там пятнадцати тыщ и не было никогда. Седуны не числом берут, а наглостью да нашей глупостью…       Ключевое — и не было никогда! Где там пятнадцать тысяч наберётся, в горах, что ли? Да там всех «барсов», небось, тысяч десять, ну двенадцать… Тьфу, Окделл, а то ты разбираешься, каких размеров племена в горах живут.       — Еще одно слово, дезертир… — шипит Манрик, поднимаясь и краснея от злости.       Собака поднимает голову и глухо рычит — точно выучена, Бонифаций раскрывает рот, собираясь что-то ответить, но Алва успевает раньше:       — Сядьте, генерал. Никто вам этих людей не навязывает. Значит, хотите с армией идти?       — Так точно, — это чернявый.       — Оба решили? — Голос Алвы был все таким же ровным.       — А то как же, мы ж всё на пару.       — Приказ о вашем производстве в капитаны и введении в командование двумя отрядами разведчиков из числа бывших адуанов и варастийских добровольцев будет готов через час. Господа, — Рокэ отворачивается от остолбеневших адуанов, — утром мы выступаем. Кроме адуанов, со мной пойдут девять тысяч человек — пять конных полков, три пехотных, кэналлийцы и часть артиллерии. Генерал Манрик принимает командование над остальной частью армии. Ваше дело — защищать Тронко и особу губернатора. Начальником штаба у вас остается Хэвиленд. Маро, Шенонсо, Монтре поступают в распоряжение командующего. Вейзель, Савиньяк, Дьегаррон, Феншо-Тримэйн, Бадильо, прошу вас отдать соответствующие распоряжения своим людям и к полуночи вернуться ко мне за дальнейшими указаниями. Ваше Преосвященство, примите мою благодарность, вы нам очень помогли.       — Я отправляюсь с вами, — не терпящим возражения тоном заявляет епископ, — дабы укреплять дух богобоязненного воинства и нести многомерзким язычникам свет олларианства.       Ага. Или словом, или посохом по маковке.       — Как пожелаете, но удобств не обещаю.       — Тело наше подчиняется душе нашей.       Бонифаций тяжело поднялся и направился к выходу. Рокэ с невозмутимым лицом открыл перед святошей дверь и вышел вместе с Дьегарроном и Бадильо. Таможенники и их пес убрались следом.       — Надеюсь, господин генерал, вы с двадцатью тысячами удержите врага за Рассанной до нашего возвращения? — Оскар Феншо нежно улыбнулся Манрику.       — Если вы вернетесь, — огрызнулся Манрик, — эти мужланы заведут вас в ловушку, это так же верно, как…       — Как то, что вы попадете из пистолета в пролетающую корову, — заметил Савиньяк, натягивая перчатки.       — Дурной пистолет, — бурчит Манрик, — вы это знали, потому и предложили пари.       — Я и впрямь знал пистолет, — пожимает плечами Савиньяк, — и ещё я знал стрелка.       Не понял, а корова пролетала, что ли?!       — Уймитесь, господа, — пытается разнять спор Вейзель, — может быть, мы расстаемся навсегда, не стоит на прощание вспоминать о всяких глупостях.       — О каких именно? — Вернувшийся Алва с ленивым любопытством смотрит на набычившегося Манрика. — Я, кажется, слышал слово «пистолет».       — Ерунда, — морщится Вейзель. — Манрик поспорил с Савиньяком, что собьет из его пистолета воробья с соседней крыши, но промахнулся.       — Все дело в пистолете, — упёрся Леонард.       Рокэ шагнул к Эмилю.       — Пистолет!       Савиньяк с готовностью отдаёт Алве оружие, судя по выражению лица, ему очень весело. Рокэ, почти не глядя, стреляет в сторону окна. Комната наполнилась пороховым дымом.       — Видите, — удовлетворенно говорит Леонард Манрик, — из дурного пистолета промахнется даже лучший стрелок.       — Верно и обратное, — Алва бросает злополучное оружие на стол, — дурной стрелок промахнется даже из лучшего пистолета.       Ответить Манрик не успевает. Савиньяк с воплем «Леворукий, и все твари его, вот это выстрел!» — вытягивает руку в направлении камина, расположенного рядом с окном. Три свечи, стоявшие на каминной полке, погасли.       Вот как, как он это делает?! Мне бы хоть вполовину так стрелять…