Попытка перемен

      Основное я и так понял — а что не понял, знал из книг. Генерал Феншо пошёл ловить бириссцев, но они знают эти места, а Феншо нет. И Оскар, считая себя оскорблённым присутствием адуанов, не взял никого из них (да наверняка никто и не согласился бы, но Феншо даже не подумал попытаться). Поэтому — ну о какой погоне могла идти речь, триста человек в незнакомой местности — за знатоками этой самой местности, количеством «всего тридцать». Поэтому Феншо гнался за приманкой, а «барсы» крались за ним, отсекая от основной армии. А пара наших адуанов с собакой шли за бириссцами, потом, когда Оскар остановился — Шеманталь остался караулить, он здесь такой же свой, как «барсы», а Коннер с Лово вернулись к нам. Оскар оказался такой же приманкой для бириссцев, какой для него самого были «тридцать наглых бириссцев»…       Вот о чём надо спросить! Алва планировал, что Оскар сорвётся, или нет? И что бы он делал, если бы Оскар не сорвался — отправил бы уже целенаправленно отряд, который изображал бы то же самое? Или просто шёл бы вперёд до тех самых Барсовых Врат? А, ну и про рощу у адуанов спросить, почему в ней не стоило останавливаться на ночлег.       — Ну что, Ричард, что вы думаете о произошедшем? — логично, монсеньор хочет знать, есть ли мозги в голове у его оруженосца.       Я, пожалуй, нагло воспользуюсь помощью зала, то есть книги. Ну и немножко простой рабоче-крестьянской логикой родившегося когда-то в России в конце двадцатого века.       — Бириссцы нас заманивали, притворяясь, что их меньше, чем есть. Генерал Феншо, нарушив ваш приказ, кинулся в погоню, но догнать не смог, потому что, во-первых, они знают эту местность, а генерал — нет, а во-вторых, — это уже я сам сообразил только что, — наверняка «барсы» в качестве приманки подсунули всадников на самых резвых конях. А армия всегда движется со скоростью самой медленной своей части, то есть — медленнее отборных одиночек.       Алва кивает, и ждёт продолжения. Губы он привычно кривит в усмешке, но это уже привычно. Когда Алва перестаёт язвить — нужно пугаться. За Алву.       — Вы… ожидали, что он нарушит приказ, да? И послали следом адуанов с собакой, которые в этих степях дома. А когда генерал Феншо встал на ночлег — один остался ждать в стороне, а второй вернулся к нам, и привёл уже наш отряд на «барсов», как они сами пришли на отряд Феншо. Тех, кто следил за нами, сняли перед выходом, и поэтому мы оказались неожиданностью для бириссцев, которые были уверены, что больше никто не придёт.       — Что ж, в основном вы не промахнулись, — кивает Алва, и я, даже зная, что прав, не удерживаюсь от радостной улыбки. — Как же генерал Феншо мог бы не попасть в эту некрасивую ситуацию, на ваш взгляд?       — Приказ не нарушать, — морщусь я досадливо. — Ну понятно же было, что нас дразнят! А раз дразнят — значит, заманивают. Ну или, если уж попёрся абы куда — надо было адуанов с собой взять, хоть парочку, которые знают эти места и повадки «барсов»! А больше я и не знаю, что тут можно было бы сделать… На большой отряд они бы не стали нападать, это да, но и поймать этот отряд никого бы не смог всё равно.       — Что ж, — задумчиво тянет Алва, — а что, по-вашему, мог бы сделать я?       Он что, издевается? Мне семнадцать, ему тридцать шесть, я корнет, он великий и ужасный Ворон, Первый маршал, неоднократно совершавший неожиданное и невозможное. Нет, я подозреваю, что уж очень красиво получилось, и что-то такое Алва и планировал, только не по самовольству Феншо, но догадки к делу не пришьёшь.       — Монсеньор, вас предсказать не смог ни один из ваших противников и союзников за все годы вашей военной карьеры, которая длится дольше, чем я прожить успел, а вы ожидаете, что это получится у меня?!       — Признаёте поражение без боя? — усмехается Алва. — А как же Честь? Доблесть?       Это он вообще про что?       — Монсеньор, я не умею делать невозможное. Пытаться вас понять ещё можно, предсказать — точно невозможно. При чём тут честь и доблесть?       Наш разговор прервал появившийся генерал Дьегаррон. Он что-то сказал на кэналлийском Алве. Голова генерала была перевязана платком, сквозь который сочилась кровь. Голова повязана, кровь на рукаве, да-да… Хотя рукава вроде не в крови. Алва кивнул и повернул в сторону ручья, умничка Сона без подсказок пристроилась сбоку. Я погладил её по шее.       Алва молчал, должно быть, узнал от меня всё, что хотел. Я молчал, не собираясь мешать его размышлениям.       — Господин Первый маршал…       Оскар. Что он теперь хочет? Он нарушил приказ и не стал победителем, которых не судят.       — Монсеньор, прошу вас уделить мне минуту, — Оскар жутко бледен. Осознаёт, что его расстреляют? — Я желаю объясниться.       — Нет, — покачал головой Алва, — вы будете объясняться не со мной, а с Создателем, если, разумеется, он захочет вас выслушать. Когда мы вернемся в лагерь, вы получите полчаса на приведение в порядок личных дел, затем вами займется его преосвященство, после чего вы будете расстреляны.       Оскар молча отдал честь, повернул коня и отъехал. Я продолжил молчать — а что тут можно было сказать? Со смертью Оскара я смирился окончательно, когда увидел, что он всё же нарушил приказ, отданный максимально недвусмысленно и при свидетелях. Вернее, в тот момент он отправился навстречу смерти, а смирился я с этим, когда у него хватило наглости что-то требовать от Ворона. После этого уже не было смысла о чём-то говорить что с самим Оскаром, что с Алвой.       Сона шла рядом с Моро, поднималось солнце, подступала дневная жара. Мы ехали в лагерь, ожидающий возвращения Первого маршала.

***

      Епископ Бонифаций, всклокоченный и шибающий перегаром на пять шагов, подплыл к Алве и обвиняюще поднял палец.       — Вы не разбудили меня, герцог, хоть я, смиренный, не раз говорил, что желаю узреть, как вразумляют забывших Создателя разбойников.       — К сожалению, ваше преосвященство, — невозмутимо ответил Алва, — нам требовалось передвигаться очень быстро и очень тихо. К тому же вы легли спать и, судя по тому, что я слышал, проходя мимо вашей обители, спали весьма крепко.       — Это так, — признал Бонифаций, доставая походную флягу, — я спал и видел сны, а богоугодное воинство сражалось со злокозненными и нечестивыми. За вашу победу, Рокэ! Говорят, было шумно?       — Не слишком. Ваше преосвященство, если вы уже проснулись…       — Проснулся, — кивнул епископ, — как роза под лучами утреннего солнца и как жаворонок, лелеемый летним ветром.       — Тем лучше. У нас появились люди, нуждающиеся в исповеди и предсмертном утешении.       — Воистину все бренно! — Бонифаций бережно завинтил крышку и убрал флягу за голенище сапога. — Но погибшие за веру утешатся в пышном саду среди куп бледных роз, вкушая… Не важно, что именно, главное, утешатся. Кто ранен, я их знаю?       — Раненых довольно много и четверо, похоже, смертельно, но сначала вам предстоит исповедовать приговоренного к смерти.       — Вы меня не путайте, — возмутился епископ, — одно дело исповедовать отходящего брата моего в олларианстве, а другое — обращать язычников, которые упрутся, аки мулы, знаю я их. Да и поделом душегубам, хотя куда я денусь.       Бонифаций со вздохом посмотрел на сапог, но не стал доставать флягу снова и гордо произнес: — Я готов нести свет и прощение.       — Сначала прощение, — уточнил Алва, — свет потом. Вам придется исповедовать генерала Феншо.       — С ума сошли? — Густые брови епископа взлетели вверх. — То есть где ваше милосердие, герцог? За что?       — Рокэ, — бросился в бой молчавший до этого Вейзель. — Пора заканчивать с этой шуткой! Осёл свое получил, но издеваться над таинством исповеди грех.       Какие шутки, ну вот какие шутки? Ему ж было сказано в лоб — «нарушите приказ — расстреляю». Нарушил. Значит, следует расстрелять, а то куда после такого пойдёт дисциплина? Манрик тоже всё время грозит, но его никто всерьёз не воспринимает.       — А вот перевязь с него надо снять к кошачьей матери, — весело добавил Савиньяк, — пусть походит в полковниках, полезно…       Что-то я чего-то не понимаю. Почему они думают, что сумеют переубедить Ворона?       — Нет, господа, — голос Проэмперадора был совершенно спокоен, — я не шутил, такими вещами не шутят. Оскар Феншо умрёт, это лучшее, что он может сделать.       — Но он же совсем мальчишка! — Вейзель явно не верил своим ушам.       А накосячил как взрослый.       — Что ж, значит, ему повезет умереть молодым, я могу ему лишь позавидовать, мне это не удалось!       Монсеньор, не пугайте так! Вы же вроде и не ищете смерти, или я чего-то не вижу? Только Ракана с суицидальными наклонностями накануне Излома и не хватало!       — Я согласен, что молодой Феншо виноват. Он ослушался приказа, чуть не погубил пошедших за ним людей и не погиб сам, но намерения у него были самые благие. Молодость горяча, он устал от бездействия, ему хотелось подвигов. Кроме того, за ним охотно идут люди и со временем…       Я вообще в армии или где?! Благими намерениями дорога в ад, то есть в Закат выстлана. Ну то есть я знаю, что в Закате не ад, но надо же соответствовать окружающим…       — Если б люди за ним не шли, — резонно заметил Алва, — еще можно было бы раздумывать, но они идут. Если Феншо-Тримейна сегодня не расстрелять, «со временем» он заведет в ловушку не роту, а армию. Тогда поздно будет думать.       — Изрядно сказано, — снова подал голос Бонифаций, — токмо судящий о грязи на чужих сапогах должен почаще взирать на свои. Сколько раз, Рокэ, нарушали приказы вы?       — Право, не помню. Но, ваше преосвященство, нарушая приказы, я вытаскивал своих генералов и маршалов за уши из болота, в которое они влезали по собственной дурости. Если б у Феншо хватало ума нарушать приказы и побеждать, он бы стал маршалом, а так он станет покойником.       Когда говорят, что победителей не судят, забывают уточнить, что делают с проигравшими.       — И малая жестокость бывает плотиной на пути кровавой реки, — пробормотал епископ. — Что ж, «и пошел он напутствовать оступившегося, дабы миновала его бездна страшная, бездна пламенная, бездна закатная…».       Бонифаций удалился. Генерал Вейзель проводил его взглядом и вздохнул.       — Подумать только, ему когда-то прочили кардинальскую шапку… Рокэ, и все же вы не правы!       Проэмперадор не ответил, только медленно поднял голову и посмотрел в глаза артиллеристу. Я знал этот взгляд монсеньора — исподлобья, ожидающий и вместе с тем равнодушный. Взгляд-вызов. Взгляд готовности к удару.       — Рокэ, — Эмиль Савиньяк откровенно волновался, — нельзя же так… Ты же сам всё затеял. Раззадорил этого дурака, встал у этого клятого оврага, ты ведь знал, что он в него сунется… Ты сделал из Феншо… Сделал…       — Подсадного поросенка, — подсказал Ворон. — Да, сделал и поймал, кого хотел. Ну и что?       — Это бесчестно, — вздохнул Вейзель. — Своими руками толкнуть человека на ошибочный путь и его же за это наказать.       Так пусть не подталкивается!       — Пусть не подталкивается, — ровным голосом откликнулся Алва, и я вздрогнул от внезапного совпадения чужих слов со своими мыслями. — Курт, Эмиль, мы знакомы не первый год, неужели вы до сих пор не уяснили — мне плевать на честь, доброе имя и прочую дурь. Мое дело — война! И я её выиграю, к вящему разочарованию талигойских радетелей и гайифских торгашей.       — Поступайте, как хотите, — махнул рукой Вейзель, — с вами невозможно спорить.       — Так не спорьте. При казни, к слову сказать, можете не присутствовать.       — Нет, Рокэ. Я сказал вам все, что думал, но я только генерал, а вы — Первый маршал и Проэмперадор. Не нужно показывать армии, что между нами существуют разногласия, а я всё ещё жив.       Если вы это понимаете, так какого ж Леворукого вступаетесь за Феншо? Или… Или никто, кроме нас троих, не знает, что Феншо имел ещё один разговор перед уходом? Разговор, в котором ему пообещали как раз расстрел.       — Я могу лишь повторить слова барона, — твердо сказал Савиньяк, — ты поступаешь мерзко, но ты побеждаешь, а эта война, сдаётся мне, будет самой мерзкой в моей жизни.       Хотелось бы верить. Но впереди Излом — и, возможно, бесноватые и Альдо.       — Благодарю вас, господа. Ричард? — Похоже, Ворон лишь сейчас вспомнил про меня. — Я вас отпускаю. Отправляйтесь спать.       — Монсеньор, — я несколько волновался, но не мог не попросить, — прошу вашего разрешения на встречу с Оскаром Феншо.       — Идите к кому хотите, — махнул рукой Рокэ, — только сперва разыщите Коннера или Шеманталя и пришлите ко мне.

***

      — Я надеялся, что ты зайдешь, — Оскар довольно удачно изобразил улыбку, — выпьешь?       Что можно на такое ответить? Я попытался улыбнуться в ответ. Душеспасительные проповеди ему Бонифаций читать будет, все советы уже бессмысленны, а «я же говорил» бессмысленны вдвойне. Говорил, ну и что теперь?       — Если угостишь.       — Угощу.       Оскар потянулся к стакану — но неудачно, тот покатился по походному столику и свалился на земляной пол, но не разбился.       — Паршивое стекло, — покачал головой виконт, доставая чистый стакан, — но вино неплохое. Для похорон сойдет.       — Не говори так, — выдавил я. Что я могу сказать? Может, попытаться понадеяться? Глупости, но вдруг даже бесполезная надежда сделает груз на его плечах чуть легче? Мне от лжи не будет уже ничего. — Может… Может, монсеньор ещё перерешит. Отменит расстрел.       Я и сам в это не верил. Оскар не поверил тоже и, горько усмехнувшись, мотнул головой.       — Нет, он хочет убить меня — и убьёт. — Я не успел сказать, что дело не в желании Ворона, потому что — ну чем в принципе юный генерал мог быть опасен для великолепного Ворона? Оскар очень быстро продолжил свою мысль: — Я посмел полюбить королеву, герцог Окделл, а это карается смертью. Рокэ Алва никому не позволит смотреть на Катарину Ариго. Запомни это, если хочешь жить. Не смей любить королеву, не смей быть смелее, не смей быть моложе…       Так он был влюблён в королеву! А я и забыл… Но при чём тут возраст?       — Моложе?       — Рокэ хорошо за тридцать, а мне — двадцать шесть. Через десять лет он будет пьяной развалиной, а я стал бы маршалом. Его победы позади, мои были впереди. Мои победы, моя любовь, моя жизнь… Он это понял и убрал меня. Ворон ревнив и завистлив, скоро ты это поймешь.       Алве тридцать шесть, в его роду живут долго, вино его не берёт, а Кэртиана своё Сердце и повелителя Повелителей будет защищать до последнего. Он проклят, он правитель Кэналлоа, он связан кровной клятвой, он ждёт удара от меня. Что-то я сомневаюсь, что Оскар действительно бы хотел себе его жизнь, а Алва слишком горд и слишком король, чтобы завидовать тому, чей груз на плечах меньше. Я покачал головой:       — Оскар, ты же нарушил приказ. Он же говорил! Может… Может, он и так бы тебя отправил за бириссцами, но позже! Ты же видишь — бириссцы заманили тебя на разведчиков, а он заманил бириссцев на тебя.       — О да! — зло рассмеялся Оскар. — Он специально меня провоцировал, специально встал у этого оврага, и вот теперь он победитель, а я буду мёртв и не стану ему соперником! Потому он и позволил мне говорить при тебе — ему был нужен свидетель. За мной с самого начала следили эти мужланы! Кто мешал Рокэ отправить меня в разведку с таможенниками? Наши кони лучше бирисских, с собакой мы бы живо их нашли.       Я опустил глаза. Мне слишком часто говорили, что у меня всё по лицу прочитать можно, с кем бы потренироваться, так, чтобы без смертельной опасности? И Оскара не хочется обижать, а в голове так и вертится «а ты не подталкивайся» и «ты в армии». Я вот почти уверен, что, сумей Оскар выдержать провокацию, и получил бы почти то же самое, но уже в качестве задания от Алвы, а значит — похвалу за выполнение приказа, а не расстрел за нарушение запрета.       — Молчишь? — криво усмехнулся Оскар, пока я пытался придумать, что можно сказать. — Потому что знаешь, что я прав, верно? Да гори оно всё закатным пламенем! Давай выпьем, Ричард Окделл. За тебя и твою будущую жизнь. Живи и будь счастлив. Возьми у жизни то, что не забрал я. Если тебе посчастливится увидеть королеву, скажи ей, что Оскар Феншо-Тримэйн умрет с её именем, только… Только вряд ли ты её увидишь.       Я скажу ей это. Меня точно вызовут на встречу с королевой, и теперь у меня есть возможность повести её так, как удобно и безопасно мне, а не так, как решат они. Оскар, Джастин, я… сколько ещё поклонников у пепельной блондинки? И рада ли она им, или предпочла бы держать всех на приличествующем расстоянии?       — Я передам, — уверенно пообещал я. — Я добьюсь аудиенции у королевы только для того, чтобы передать ей твои слова, обещаю. Это… Оскар, я… не хочу так говорить, но последняя воля умирающего — свята. Она узнает.       Глядишь, и у меня передышка будет. О! И Штанцлера этим же огорошу на следующей встрече — буду рассказывать о горькой судьбе Оскара, убитого страшным-страшным-злобным-коварным Вороном. Самого Феншо и зацитирую, вряд ли Штанцлер подозревает, сколько на меня вылили здесь, кхм… информации.       Оскар резко выдохнул, подался вперёд и обнял меня, уткнувшись лбом в плечо. Я осторожно обнял его в ответ. Да, он сам во всём виноват, но желать смерти ему я всё равно не могу.       — Спасибо, — глухо прошептал он, не торопясь высвобождаться из объятий. — Я верю, ты Человек Чести, и сделаешь всё.       Я молча кивнул. Оскар вздохнул и всё-таки оторвался от меня, залпом заглотил налитый стакан, потянулся было налить ещё, но передумал.       — Не хочу умирать пьяным, это трусость, — зачем-то пояснил мне он свои действия. — Проклятье, скорее бы уже! Ты не знаешь, как это будет?       Я молча покачал головой, потянулся снова обнять. Оскар дёрнул плечом, сбрасывая руку, и мотнул головой. Ну нет так нет. Снаружи что-то зашуршало, откинулся полог палатки и внутрь заглянул Коннер с каменной рожей.       — Сударь, вы готовы?       — Да, — бросил Феншо-Тримэйн, — где и как всё произойдет?       — В овраге.       — Мне будет позволено проститься с моими людьми?       — Не могу знать. Спросите монсеньора.       — Мой друг Ричард Окделл может остаться со мной?       — Не могу знать. Спросите монсеньора.       — В таком случае идёмте.       За стенами палатки дожидался десяток адуанов. Это-то зачем? Оскар не сбежит, он для этого слишком горд. Кроме них, к счастью, не было никого. Случайность это или странное милосердие Ворона — не так уж важно, но Оскару было бы хуже под людскими взглядами. А адуанов он за людей не считает — они вроде как и не считаются.       В овраг спустились в общем молчании. Солнце стояло в зените, неизбежная пыль поднималась от каждого шага по пожелтевшей без дождей траве. Алва сидел на большом грязно-белом валуне, у его ног развалился Лово. Одет Проэмперадор отчего-то был не по форме, хотя и был привычен к жаре. Остальные были в мундирах — Савиньяк с Вейзелем стояли рядом, будто поддерживая друг друга, Дьегаррон предпочёл остаться в тени кустарника, рядом с куда хуже переносящим жару Бонифацием, устроившемся на ещё одном валуне. Откуда такие — в степи? Я остановился, Оскар же направился к Алве и отдал честь.       — Генерал Феншо-Тримэйн на казнь явился.       — Вы привели свои дела в порядок?       — Да.       — Есть ли у вас просьбы или пожелания?       — Я просил бы не завязывать мне глаза и позаботиться о моей лошади. Дракко нужен всадник с мягкими руками. Мои письма остались в моей палатке.       — Они будут доставлены, как только мы вернемся в Талиг. Генерал Вейзель проследит.       — Господин Вейзель, господин Савиньяк, — голос Оскара звучал хрипло, — я желаю вам никогда не оказаться на моем месте. Господин Дьегаррон, лично к вам я не испытываю ненависти. Ричард, я вам всё сказал, и вы обещали… Монсеньор, я не проклинаю вас, потому что вы и так давно прокляты. Когда-нибудь вам воздастся за всё. Я готов. Куда становиться?       — Вон туда. — Распоряжавшийся казнью Клаус Коннер указал в центр усыпанной гравием проплешины.       Савиньяк и Вейзель молчали и глядели в землю, Бонифаций буркнул что-то олларианское и отошел, Оскар остался один. Виконт был совершенно спокоен и даже не очень бледен, то ли сказалась жара, то ли выпитое вино. Адуаны вышли вперед и подняли тяжелые мушкеты. Я не выдержал и отвернулся, даже зажмурился, обхватив себя за плечи. Человек рождается один и умирает один. Я не могу видеть это, не могу и не хочу.       — Монсеньор. Стало быть… Готово всё, — голос Коннера.       — Хорошо. Данной мне властью приказываю привести приговор в исполнение, — Алва.       — Друзья, делайте своё дело. Вы — солдаты, на вас крови не будет… — Феншо.       Грянул залп.       — Наповал. — Голос Вейзеля казался незнакомым.       — Хоть в этом повезло, — Савиньяк.       — Ничего не оплакивайте, ибо все проистекает по воле Создателя — и весна, и осень, и жизнь, и смерть. Так проходит земная слава, так проходит земная любовь, так проходит земная ненависть…       Как там было в одной книжке… «Если после смерти я вдруг встречусь с этим ответственным за сотворение вашей реальности, у нас с ним будет долгая и содержательная дискуссия по многим‑многим параграфам Кодекса Сотворения!»       Я заставил себя открыть глаза и глянуть туда, где стоял Оскар. Он… его тело лежало на спине, а рядом возились трое адуанов, блеснуло солнце на металле лопаты — а, могилу копать будут. Наверное, стоило подойти, что-то сказать напоследок, но мне было… страшно? Грустно? Бонифаций торопливо пробубнил последнее напутствие.       — Господа… — раздался голос Алвы.       Я вздрогнул и обернулся. Проэмперадор уже стоял у валуна, и лицо его ничего не выражало.       — Позже нам предстоит ещё одно малоприятное дело, а пока можете быть свободны.       Савиньяк и Дьегаррон ушли вместе, раненый кэналлиец опирался на плечо спутника, следом отправились Вейзель и, чуть помешкав, Бонифаций. Я заставил себя подойти к телу Оскара и взглянуть в лицо смерти. Да, и такая она тоже бывает. Глаза ему уже закрыли, и от этого было чуть легче.       — Так не приходит земная слава. — Я вздрогнул и обернулся. Ворон стоял рядом, задумчиво глядя в рождающуюся могилу, следом подошли адуаны.       — Монсеньор, — Шеманталь казался малость смущенным, — мы вот тут…       — Сказать решили, — пришел на помощь другу Клаус, — дозволите?       — Говорите. — Алва прикрыл глаза ладонями, провел пальцами по бровям к вискам, опустил руки и поднял глаза на таможенников. Как-то очень часто у него голова болит — или это уже привычка? Впрочем, это то же самое. — Я слушаю.       — Мы так кумекаем, что правильно вы все делаете, — выпалил Жан, — и с теми, и с этими. Одного дурня кончили, зато другим неповадно будет, с седунами шутки плохи. Хитрющие они, и совести никакой.       — У меня совести тоже нет, — сухо сказал Рокэ, вытаскивая монету. — Кому — дракон, кому — решка?       — Я за дракона, — немного подумав, сообщил Коннер.       — Ну тогда мне решка, — согласился Шеманталь.       Золотой кружок сверкнул на солнце и упал на истоптанную траву рядом со мной.       — Юноша, что выпало?       — Решка, монсеньор, — всё-таки голова.       — Жан Шеманталь!       — Тут!       — С этого момента вы — генерал и командующий авангардом, а Клаус — полковник, ваш помощник и начальник разведки.       — Монсеньор, — огромный адуан больше всего походил на вытащенную из воды рыбину, — мы ж того… Не дворяне, не обучались ничему.       — Сонеты писать после войны выучитесь. — Алва улыбнулся, я подавил нервный неуместный смех. — Генерал Шеманталь, полковник Коннер, приступайте к исполнению своих обязанностей. И чтоб ни одна седая кошка незамеченной не проскочила. Приказ понятен?       — Куды ж яснее, — кивнул головой Коннер и тряхнул друга за плечо: — Выше голову, старый конь, служить так служить! Благодарствуем, монсеньор.       — Там, наверху, всё готово?       — Ещё как, — осклабился Шеманталь, — и деревья крепкие, и верёвки в порядке.