Попытка перемен

      Шестьдесят три седых черноусых «барса» угрюмо смотрели перед собой. Они были крепко связаны, а за их спинами на всякий случай расположилась шеренга готовых к стрельбе мушкетёров.       Молчание затягивалось. Большие черно-синие мухи быстро поняли, что связанные люди не сделают им ничего дурного, и облепили тех, у кого были раны. Гудение обнаглевших насекомых в жаркой тишине казалось жутким.       — Закатные твари, — поморщился Алва, — сюда что, слетелись все мухи Варасты?       — Нет, — покачал головой Савиньяк, — это только авангард.       — Не стоит дожидаться подхода основных сил. Ваше преосвященство, вы настаиваете на том, чтоб поговорить с этими красавцами?       — Да по мне, гори они закатным пламенем, — буркнул взмокший в своём балахоне епископ, — но устав требует обращать язычников, буде они подвернутся под руку.       — Они не понимают талиг, — напомнил Вейзель, обмахиваясь шляпой.       — Вот как? — поднял бровь Рокэ. — Странно. Барсы всего лишь кошки-переростки, а «брысь» кошка разберет на всех языках. Что ж, поглядим на «ночных духов» поближе.       Я снова подавил нервный смех. Вот лично я не рискнул бы сказать «брысь» хоть барсу, хоть рыси.       Алва потрепал Моро по шее и медленно поехал вдоль шеренги пленных, равнодушно разглядывая напряженные чужие лица. Свита маршала следовала за ним.       — Сегодня довольно жаркий день, — светским тоном заметил герцог, поравнявшись с высоким бириссцем с разодранной щекой, — не правда ли?       Черные глаза сверкнули ненавистью, но пленник и не подумал ответить.       — Прелестно, — с явным удовольствием произнес Ворон. — Клаус, Жан, вы тут?       — Да, монсеньор! — браво заявили таможенники. Им жара была нипочем.       — Скажите, на что наши седоголовые друзья реагируют наиболее болезненно?       — Монсеньор? — Клаус непонимающе уставился на Алву, Жан оказался догадливей.       — То есть как их лучше обругать? Ну… Ну, если сказать, что вы, мол, их матушку, извиняюсь, того…       — Закатные твари, — передернул плечами герцог, — это уже слишком. В чём, в чём, а в скотоложстве меня не обвиняют даже самые честные из Людей Чести.       — Рокэ, — шепнул Вейзель, — они вас поняли, по крайней мере некоторые. Посмотрите на их лица!       — Поняли? — Алва с сомнением оглядел пленных. — Не думаю, чтоб эти пастухи понимали человеческий язык, но…       Договорить Алва не успел — пленник дернулся вперед и с рычанием плюнул в сторону Рокэ, но тот явно ждал чего-то подобного и легко уклонился от плевка, хлопнув артиллериста по плечу.       — Вы были правы, Курт. Эти козопасы понимают не только козий…       — Скорее козлы начнут охотиться на барсов, — прошипел пленник, — дождь пойдет вверх, а лягушка обрастет шерстью, чем дети барса начнут пасти скот!       — Шерстью, говоришь? — Первый маршал Талига зевнул, прикрыв рот унизанной кольцами рукой. — Помнится, какой-то философ, запамятовал имя, не советовал связывать судьбу человеческую с капризами природы. Но почему бы каприз человека не поставить выше судьбы?       Ворон обернулся к адъютантам:       — Мне нужны цирюльники. Все, кого найдете, и не штабные, а солдатские.       Глаза молодых людей округлились, но задавать Проэмперадору вопросы не рискнули. Двое гвардейцев пришпорили коней и исчезли. Рокэ снова похлопал Моро по холеной шее и замер, глядя вверх сквозь кружевные ветви деревьев, не дающих тени. Я начал тихо давиться смехом, вспомнив, что собирался проделать Алва. Ах, гордые дети барса, видите ли, не готовы лично пасти скот, любое дело, кроме охоты и войны, ниже их достоинства! Твари. Стирают им и готовят их рабы, захваченные в набегах, и о судьбе этих рабов страшно было думать.       Раздавшийся шум возвестил о появлении десятка ничего не понимавших цирюльников, Рокэ еще немного полюбовался на небо и вернулся на грешную землю.       — Любезные, — синие глаза поочередно остановились на каждом мастере, — видите этих красавцев? Их надо обрить. Налысо. Усы и брови им тоже не понадобятся. На каждого из вас приходится по шестеро этих вошеносцев, и останется трое лишних. Ими займутся те, кто быстрее покончит со своей работой. Кто справится первым, получит десять таллов, второй — пять, остальные по таллу. Приступайте, а разведчики их подержат.       — Рокэ, — закашлялся Эмиль, — зачем такие сложности?       — Сложности? Отнюдь нет. Зачем ждать, когда лягушка обрастет шерстью, проще вернуть уже обросших в исходное состояние.       Я злорадно фыркнул. Маршал обернулся ко мне и усмехнулся тоже:       — Смотрите, Ричард. Редкая тварь без шерсти и перьев выглядит пристойно.       Пленные сопротивлялись как бешеные, вся их невозмутимость как в воду канула, зато среди талигойцев стали раздаваться смешки. Один из цирюльников вскрикнул — бириссец изловчился и впился ему в руку, отточенная бритва сорвалась и резанула «барса» по уху. Брызнула кровь.       — Истинно сказано, — прогудел Бонифаций, прикладываясь к походной фляге, — что зло, лишенное пышных покровов, слабеет.       — Как бы вы сами не ослабели, отче, — с укором произнес Савиньяк, — по такой-то жаре.       — Кто крепок духом, — возвестил, завинчивая крышечку, епископ, — тому ничто жар летний и хлад зимний.       — Воистину, — завершил с усмешкой Алва. — Заканчивают. На кого из мастеров вы б поставили? Я на кривоногого.       — На которого? — уточнил Савиньяк. — Их тут трое.       — На того, что в жёлтом.       — Нет, — возразил Бонифаций, — его язычник вертляв, как пиявица.       — Пожалуй, — согласился Эмиль.       — Монсеньор, — завопил маленький человечек с грушевидным носом. — Я закончил! Я первый! Я!       — Очень хорошо, — кивнул мастеру Рокэ, — я обещал десять?       — Да, монсеньор.       — Получишь пятнадцать. За неудобство. Тоже мне «барсы». Вопят, как драные кошки.       Я снова подавился смешком и пробормотал себе под нос:       — Стриженая кошка смотрится пристойнее.       Я точно знал — видел когда-то и лысых кошек-сфинксов, и стриженых «под ноль» к лету более пушистых их сородичей. Алва бросил на меня быстрый взгляд — или показалось?       — Монсеньор, — разом выкрикнули ещё два брадобрея, — мы тоже!       — Отлично. Поделите оставшихся, и получите каждый по десять.       Возликовавшие цирюльники под одобрительные выкрики гвардейцев бросились к новым жертвам. Солдаты откровенно наслаждались зрелищем, подначивая то мастеров, то пленных. Вывалянные в пыли, лишившиеся роскошных седин бириссцы представляли собой куда менее внушительное зрелище, чем час назад. Они по-прежнему зло блестели глазами, но это не пугало, а смешило. Гордые воины, ведущие свой род от Бога-Зверя, исчезли, осталась кучка дурацкого вида людишек с загорелыми лицами и исцарапанными белыми черепами.       Первый маршал невозмутимо повернулся к Шеманталю.       — А теперь — повесить. По очереди. Начиная с, — Алва ненадолго задумался, — с самого ушастого.       — Всех? — деловито уточнил новоиспеченный генерал.       — Всех, — кивнул Проэмперадор и пояснил: — В любезном отечестве знать так и норовит облагодетельствовать родичей за казённый счет. Я следую общему примеру и намерен накормить досыта местное вороньё. Только не за счёт моего короля, а за счёт его врагов. Чувствуете разницу?       — Но почему вы решили начать с ушастого? — Вейзель не зря славился своей обстоятельностью, но сейчас я не понимал не Ворона, а его. Ну какая разница? Точно так же Ворон мог сказать «с самого высокого» или «самого толстого».       — Все должно иметь свой смысл, Курт, а еще лучше — два. Мы их уже обрили, значит, надо это обстоятельство использовать. Да, прикажите собрать шерсть, не пропадать же добру!       А вот теперь я снова перестал понимать Ворона, всё в порядке. Ну, один смысл — насмешить людей и унизить бириссцев, а второй? Про шерсть я, кстати, тоже вспомнил — мешок с шерстью Алва отошлёт в качестве дразнилки.       Епископ Бонифаций шумно втянул воздух и почесал в затылке.       — Герцог Алва, я взываю к вашему милосердию.       — Зачем, отче? — улыбнулся Ворон.       — Мне положено, — пояснил священник, — сначала воззвать к милосердию сильных мира сего, а потом попробовать обратить язычников, но, — Бонифаций брезгливо скривился, — они не обратятся… Кстати, о милосердии, у вас нет при себе касеры?       — А у вас уже кончилась? Помнится, мы наполняли фляги одновременно.       — Увы, сын мой, — скорбно покачал головой олларианец, — все прекрасное в этой жизни быстротечно…       — …как сама жизнь, — закончил герцог, протягивая флягу. — Шеманталь, чего вы ждете?       — Его Преосвященства… Мешки-то им на бошки надевать или как?       — Нет, — отрезал герцог, — эти кошки как-никак воины, пусть умрут с открытыми глазами.       На мой взгляд, это были не воины, а бандиты, но Проэмперадору виднее.       — Будет сделано, — откликнулся таможенник и отъехал.       — Вы меня спасли, — заявил епископ, засовывая флягу маршала в седельную сумку.       — Пора кончать, — сказал Вейзель, утирая лоб, — проклятая жара…       — Окделл, — внезапно окликнул меня Алва, — вы ничего не хотите сказать? Ну там, по примеру его преосвященства, воззвать к моему милосердию и предложить отпустить несчастных?       Я аж воздухом подавился, уставившись на герцога. Это он вот зачем спросил?       — Монсеньор, а вы знаете, как этих бандитов сделать безопасными?! Если их отпустить, так они же вдвойне озлятся, зубами грызть нас придут. Но… — я нервно оглянулся на деловитые приготовления к, собственно, процессу. — Монсеньор, с вашего разрешения… Могу я не присутствовать при дальнейшем?       — Хлебни-ка, чадо, — прогудел Бонифаций, вытаскивая из сумки только что бережно убранную туда флягу. — Тяжкое зрелище для неокрепшей души, да ещё и второе за день… Пей, не спорь.       Я с сомнением посмотрел на флягу. Касера — это же вроде водки, да? Водку мне доводилось пить… ну, в прошлой жизни. И я рискнул хлебнуть.       Ни… разу это не водка! С…самогон это, ой, кхе… «Барсы» меня теперь и правда не волновали — меня волновало, как бы мне теперь с Соны не сверзиться!

***

      В честь чего уселись пить остальные — я, честно говоря, так и не понял. Лично я уселся запивать все события последних двух суток, раз уж начал, а Алва не стал возражать против моего присутствия среди генералов. Голову мне уже вело после касеры, и я, тихо усевшись в уголке, пытался вспомнить правила пития. Разные напитки смешивать нежелательно, но если смешивать, то нужно… а не помню, что нужно! То ли только повышать градус, то ли можно градус постепенно понижать, то ли нельзя чередовать… Как-то в прошлом я употреблял что-то одно — или только водку, или только пиво, или только вино. Как-то мне, правда, попытались «в шутку» плеснуть водки в пиво, но, на моё счастье, я почуял и вслух предложил допить это тому, кто этот «коктейль» составлял, после чего демонстративно в тот вечер пил только сок и не выпускал из рук недопитое. Впрочем, выяснилось, что у нас только касера и есть, на что я очень озадаченно посмотрел. Налить-то мне налили, но хлебать эту самогонку я остерегался. Если меня с трёх-четырёх бокалов вина уносит, то куда меня унесёт с кружки касеры?       — Да ты пей, сударь, — отвлекается от обсуждения повадок «барсов» (нашли что обсуждать! Лучше бы про баб трепались) Шеманталь. — А то ли о покойнике думаете? Я вас часто вместе видел, да только от таких друзей подале лучше держаться. Сам потонет и других за собой потянет.       Я тоскливо кривлюсь и рискую осторожненько отхлебнуть из кружки. О мёртвых либо хорошо, либо ничего, но Шеманталь прав.       — Так он уже успел… потянуть. Тех, кто с ним пошёл приказ нарушать. Интересно, они знали, что нарушают приказ?       — Так почти ж все живы остались? — недоумённо откликается адуан. — Мы ж вовремя успели и седунов взяли.       — Ага, — бухчу я, с сомнением заглядывая в кружку, но второй глоток делать не торопясь. — Мы-то успели, да не его стараниями. А если бы не успели — там бы всех перерезали.       — Вздыхать о том, чего не случилось, глупо, но бояться того, что уже не случилось — глупо вдвойне, — хмыкает Алва.       Я пожимаю плечами.       — Лучше учиться на чужих ошибках, монсеньор, разве нет?       — Может, и лучше, — сощурился Алва. — Раз уж заговорили об ошибках… Как по-вашему, какую ошибку допустил покойный Феншо?       — Повёл людей, не зная ни местности, ни обычаев противника, — не собирается даже особенно задумываться Савиньяк.       — Без собаки пошёл, — тоже недолго думает адуан. — Без собаки-то седунов ловить несподручно, а уж этих ихних, что дразнились, и вовсе толку нет.       — Гордыня глаза застила, — гудит Бонифаций. — Смирить гордыню надобно было да слушать старших товарищей.       — Решил, что бириссцев тут столько, сколько мы их постоянно видим, — выбирает Вейзель. — Если бы задумался об этом, то и остальных ошибок бы не допустил.       И тут я вспоминаю, о чём хотел спросить у адуанов, да так и не спросил.       — Жан, а почему, когда Коннер сказал, что генерал Феншо остановился на ночлег в роще, он сказал «нашли место»? Что не так с рощей?       — Так, сударь, — охотно отвечает адуан, — там подкрасться да часовых незаметно снять — как делать нечего! То ли дело в ровной степи — там, даже если на пузе подползёшь, всё равно или самому вскакивать, или часового тихо ронять, так и заметить могут. А роща — дурное место, их барсы всегда наперёд проверяют. И мы тоже проверяем. Но сами там не встаём никогда.       Я задумчиво киваю и всё-таки отхлёбываю из кружки второй раз. Голову уже ощутимо ведёт, но язык пока не заплетается.       — Гордыня есть грех смертный, — снова вздыхает Бонифаций, — ведущий прямиком в пламя Закатное.       А зависть ещё хуже. В гордыне сам нос дерёшь, а в зависти у всех вокруг задранные носы числишь да подножки пытаешься ставить.       — А ты, чадо, полагаешь за покойным зависти грех? — с интересом смотрит Бонифаций.       Я это что, вслух сказал? Ой, нет, пить мне точно нельзя. Так вот выпьешь при Штанцлере — тут-то тебе и конец придёт.       — Сам слышал, — неохотно признаюсь, — лучше бы не слышал. И не слушал. Ещё и решил почему-то, что все, как он, ищут славы…       И с горя отхлёбываю ещё раз. Слава — для убитых, а живым — жить.       — А разве тебе, Ричард, не нужна слава? — улыбается Савиньяк.       Я медленно качаю головой. Палатка качается перед глазами. Слава не согреет моих сестёр. Слава не вернёт мёртвых. Если Феншо этого не понимал… Из него бы вышел очень плохой маршал.       — То есть генерал из него был хороший? — щурится Алва. Нет, точно пить мне следует только в одиночку. Совсем перестаю контролировать, что говорю.       Вспоминаю одну из старательно переведённых на талиг песен, и начинаю её петь, потому что своих слов для ответа не нахожу. — Господин капитан, что это вы хмуры? Аль не по сердцу вам ваше ремесло? — Господин генерал, вспомнились амуры — Не скажу, чтобы мне с ними не везло. — Господин капитан, нынче не до шашней! Скоро бой предстоит, а вы все про баб! — Господин генерал, перед рукопашной Золотые деньки вспомянуть хотя б… — Господин капитан, не к добру все это! Мы ведь здесь для того, чтобы побеждать. — Господин генерал, будет нам победа, Да придётся ли мне с вами пировать? — На полях, капитан, кровию политых, Расцветет, капитан, славы торжество! — Господин генерал, слава — для убитых, А живому нужней женщина его. — Леворукий побери, да что это с вами? Где же воинский долг, ненависть к врагу?! — Господин генерал, посудите сами — Я и рад бы приврать, да вот не могу. — Ну гляди, капитан, каяться придётся! Теперь счёты с тобой завтра бой сведёт! — Видно, так, генерал: чужой промахнётся, А уж свой в своего всегда попадёт…       Допеваю песню, допиваю залпом остаток в кружке и роняю голову на руки. Всё, меня нет.       — А вы, юноша, полны сюрпризов, — звучит голос Алвы, — только пить не умеете.       — Ну, Рокэ, не всем же пить, как ты или епископ, — смеётся Савиньяк. — Это он за тобой петь выучился?       — В первый раз за ним такое замечаю, — откликается Алва. — Господа, пока у нас успел заснуть только мой оруженосец, а пора бы не только ему… Да, Хорхе, это я тебе. Так вот, все понимают, что наша тактика должна измениться?       — Разумеется, — отвечает Савиньяк, — ты исходишь из того, что теперь бириссцы оставят поселян в покое и будут мстить нам и только нам?       — Нет, — смеётся Ворон, — я исхожу из того, что мстить будут бириссцам. И я даже знаю, кто.