Blossom

Разумовского накрыло осознанием резко, как настигает высокая волна в шторм, – профайл Олега с припиской «МЁРТВ» оставил после себя пепел, осевший на плечах. Несколько дней Разумовский просидел в пустоте и темноте, не позволяя себе слышать ничего из внешнего мира. Внутри происходила борьба за руины – но даже за них он готов был сражаться до крови, до крика, до смерти. Разумовский понимал, что бой он успешно проигрывал, жмурился, тёр глаза, массировал виски, зарывался руками в волосы, но осознать не выходило. За помощью обратиться было не к кому, да и к себе конкретно сейчас он пускать бы никого не стал. Руку всё ещё жгло от недавнего первого за долгие годы живого прикосновения, и в голове пронеслась мысль, которую Разумовский тут же раскрошил. Майор слушать его почти наверняка не стал бы. Жить на воде оказалось не так просто, а спать, забившись в угол – не так романтично, как об этом пишут во всяких мягких книжонках. Каждая клеточка его тела тоненько ныла, каждая косточка тянула, и Разумовский подумал, что это точно конец, когда на одной из полочек нашёл осколочек той идеи, что мелькнула в голове пару мгновений назад. Как он оказался на пороге квартиры Грома, было для него загадкой, почему Гром оказался дома – тоже. – Игорь, – тишина разбилась о лёгкий шёпот, и Гром пустил его без слов и возражений. – Игорь, я он, – и Гром застыл с непонимающим взглядом, – я Чумной Доктор. – Пальто Разумовского, которое Гром помог ему снять, упало на пол. Гром сглотнул, хотел что-то возразить, но Разумовский замотал головой – нет, нет, нет, он давно умер, там всё давно в руинах, и ничего не найти, и я… Из очередного провала Разумовского вытолкнул собственный всхлип – Гром сидел перед ним на корточках, такой далёкий и всё ещё чуть растерянный. Разумовский посмотрел на дверь, но Гром отрицательно покачал головой – никто не придёт. Пришлось рассказать немного о себе и даже о своих чувствах – опустив взгляд, бледнея с каждым скользким словом, хотя юлить он не пытался – никакого смысла в этом не было. Взгляд Грома переливался всевозможными оттенками – тёмным гневом, сероватым непониманием, бордовым негодованием и чёрным недоверием, постепенно поглощавшим, по мнению Разумовского, остальные оттенки, – но перебивать он не стремился. Разумовский пытался распутать клубочек и ровненько выложить ниточку на столе, но в конце сбивчивой речи он понял, что перед ним – горсть изодранных и спутанных между собой ниток. Складочка на лбу Грома не пугала, нет, она подталкивала к отчаянию – и Разумовский не мог судить его за ту складочку, сам бы выглядел на его месте ровно так же. Когда перед ним поставили стакан кипятка, он удивился. – Я могу задать пару вопросов? – Грому не хватало только лампы, хотя в его голосе звучали нотки чего-то такого, что заставляло задуматься, что на самом деле, он пытается не давить. Разумовский уверенно кивнул и впервые за… некоторое время? – взял в руки что-то тёплое. Из тихих вопросов выходило, что Гром всё же понял, выходило, что он поверил, выходило, что это вовсе не было допросом, на который Разумовский настроился после вкрадчивой просьбы о разрешении. Гром не касался его, и, очевидно, старался лишний раз не смотреть, и природу такого поведения предугадать было трудно – ему неприятно? Ему тошно? Он боялся спугнуть? – Иди в душ, – Гром сказал это, а в голове Разумовского будто полыхнула молния, и он немигающим взглядом уставился на полицейского. – Душ поможет привести мысли в порядок. – Сердце Сергея пропустило удар. – А потом пойдёшь спать. – Где-то внутри что-то откололось, и стало больно. – А завтра поговорим ещё. – А работа? – голос невыносимо дрогнул, и Разумовский сглотнул. – А работа, похоже, теперь сама ко мне приходит, – Гром, окинув его внимательным взглядом, ушёл в комнату. Через месяц за Серёжей – Игорь отчего-то теперь называет его так – всё ещё никто не приходит. Игорь не носится с ним, лишь следит украдкой, предлагает квалифицированную помощь, но в ответ получает лишь затравленный взгляд и не перечит. Где-то на фоне Чумной Доктор пропадает, кажется, заветно навсегда, и погромы и нападения неожиданно для всех прекращаются. Разумовский не касается быта Грома. Они могут не встречаться в квартире неделями. Сергей замкнут, он практически не разговаривает после того вечера, и где-то на задворках сознания Грома что-то аккуратно шевелиться. Он закрывает дело Чумного доктора, не рассказывая никаких подробностей Серёже – нечего тебе об этом знать, – и берёт отпуск на семь дней. Его отпускают под удивлённые взгляды коллег, да что там, Игорю кажется, что даже со стороны изоляторов его окатывает волной чуть заметного непонимания. Спешить ему некуда, потому что Серёжа из его квартиры почти не выходит – чёрт его разберёт, этого Серёжу: сидит целыми днями на невесть откуда взявшемся кресле с ноутбуком на коленях и смотрит в окно. Иногда Игорь всё же укрывает его, уснувшего прямо перед окном, пледом, который появился в квартире только для него, иногда даже тащит его спать – теперь Игорь точно знает, когда можно закрывать ноутбук, а когда нет. В один из вечеров Игорь – Серёжа любит звать его по имени, хоть и делает это редко, но Игорь знает об этом, Серёжа уверен в том, что знает, – приходит побитым в прямом смысле. Серёжа замечает это только тогда, когда Игорь опускается перед ним на колени. Серёжа отмечает про себя рассеянный взгляд, замечает тоненькую ниточку крови, тянущуюся от уголка губ, вздрагивает от вида огромной раны на груди. – Игорь, – имя тянется, Серёжа не хочет его отпускать, – Игорь, тебе к врачу надо! – звучит слишком взволнованно. Серёжа собирается встать, когда Игорь покорно склоняет перед ним голову и смущающе преданно упирается грязным лбом ему в колени. Разумовскому остаётся лишь вздрогнуть. Игорь замирает вместе с почти испуганным Серёжей. За окном мерцают огни ночного города, и Серёжа никогда не видел светлячков, чтобы найти хоть что-то, с чем можно было бы сравнить уже хорошо знакомый пейзаж. Серёжа напряжён, кажется, зацепишь его, и он зазвучит – низко, чуть прерывисто, – но беспокоить Игоря не хочется. Разумовский обещает себе промыть его раны лично. Игорь чуть стонет – раны ноют, – и Серёжа думает, что после того, как промоет и обработает их, не выпустит Игоря в ближайшие дни даже в магазин. Серёжа осторожно кладёт руку ему на голову и, когда не встречает сопротивления, зарывается пальцами в волосы на затылке.