Blossom

Лабиринт не заканчивался. Гром бродил по нему то ли несколько часов, то ли пару дней – время тянулось воском по зеркальным стенам длинных коридоров, сильней опутывая тоненькой липкой паутиной восприятие. Грому не думалось. Повороты в лабиринте выглядели примерно одинаково – сознание рисовало какие-то чуть призрачные отличие, но где-то около затылка гудела догадка о том, что все эти отличия – плод воображения, удобная картинка, которую выводит заточенным карандашиком воспалённый мозг, чтобы не свихнуться. Коридоры растягивались, путались между собой, создавая неровную сетку, уголки которой отличались разве что цветом – где-то повороты отливали красным, где-то горели синим, где-то переливались зелёным, и гарантия того, что лампочки не могли менять цвета, не нащупывалась, как бы Гром отчаянно того ни желал. Едва ощутимый ужас тянулся к ногам, полз по бёдрам, сковывал руки, касался холодными пальцами шеи, и Гром, возможно, впервые чувствовал лёгонький укол страха – между лопатками, ближе, пожалуй, к левой. В лабиринте было стерильно тихо, иногда лишь слышался то ли шум крыльев, то ли стук коготков по стеклянной поверхности, но Гром, сколько бы ни пытался, найти никого не мог, да и шагов, кроме его, слышно не было, что давало понять, что в лабиринте он действительно один, а всё остальное – витиеватые игры загнанного в угол сознания. Вначале Гром врезался в отражения – ходов в лабиринте с виду было раза в три больше, однако большая их часть вела в серебристое зазеркалье, –потом пытался аккуратно касаться своего отражения, через некоторое время заметил, что стоит босиком на зеркальном полу, в котором отражается такой же зеркальный потолок, – тогда стало в самом деле не по себе. Гром не спотыкался о свои ноги, шёл уверенно, не зная цели, пытаясь составить в голове карту – или план – места, в котором находился, но каждый раз сбивался, и, чтобы начать заново, он пытался вернуться назад и натыкался на преграду: пути назад не было, коридоры струились сами собой, прямо под ногами, свет от белых ламп отражался в зеркальных стенах и местами ослеплял, а цветастые повороты исчезали в уголке глаза – почти незаметно. Впрочем, порядком подустав, Гром всё же не сбавил уверенности и искал выход с той же настойчивостью. Окон в лабиринте не было, тем не менее Гром выяснил, что лабиринт круглый, что какая-то его часть, судя по всему, вращается, что выход найти будет ещё трудней, чем казалось сначала. Своё отражение сводило с ума получше абстракционистских – «Нахватался», – довольно зазвучало звонким голосочком где-то у правого уха – картин и психологических триллеров. За вращающейся частью была неподвижная, которая отличалась только освещением – лампочки там были жёлтыми и всё такими же холодными. Глаза болели от света, от того, что даже если закрыть их, тень под веками расцветала цветом лампочек, под которыми стоял Гром. Коридоры путались между собой ниточками на глазах, переливались жёлтым, и на Грома обрушилось осознание – впереди сгустки жёлтого мутнели, заплетались друг с другом, становились ярче и давили на веки сильней. Гром обернулся, чтобы увидеть более спокойный жёлтый, когда прямо за ним вновь пронёсся острый звук крыльев – птица будто резко взметнулась ввысь. Гром резко повернулся обратно, чтобы обнаружить, что одна из стен не была более зеркальной, она была прозрачной и явно тонкой. Стены коридора разъехались, он стал длинным, и комната оказалась не в двух шагах, а чуть дальше – под парой чересчур ярких жёлтых ламп. Бить стекло босыми ногами, а потом идти по ним оказалось сложно, даже перевести дух перед этим оказалось практически невозможно – пить захотелось чуть сильней, чем раньше. Осколки впивались в ступни, Гром чуть вздрагивал, но пути своего не оставлял, как бы ни хотелось, – отдалявшаяся комната интересовала слишком сильно, чтобы отказаться от неё. В комнате оказались лишь белый гладкий – почти глянцевый – цветок и разбитая картина – Гром отметил про себя, что рисовать на стекле – идея дрянная, с какой стороны ни посмотри. Картина чуть поблёскивала оранжевым, хотя ему здесь взяться было неоткуда. Спустя пару часов Гром собрал разбитую картину – Серёжа на ней выглядел почти живо. Он смотрел на Грома невозможными глазами, его волосы горели на кроваво-оранжевых сколах разбитой картины, а губы выглядели даже ярче, чем обычно, почти слишком, – пугающе. Игорю свои пальцы было вовсе не жаль – как и ступни, они не болели, только чуть ныли. Под кожей ощущалась стеклянная крошка, кое-где наружу торчали окрасившиеся алым осколки побольше. Игорь смотрел на своё отражение в стене, на которой – скорей всего – висела картина, рассматривал следы крови на полу, очерчивающие его путь, следил за её капельками, подчёркивающими вены на тыльной стороне ладони и запястье, бездумно трогал пальцами свои скулы, описывая их, наконец, смотрел на рисунок Серёжи у своих ног, на котором кровью наливались тяжёлые кисти калины. Запах железа был почти невыносимым. Проснуться было непросто. Игорь широко открыл глаза, крупно вздрогнув, ощутил холодок на затылке, резко и шумно вздохнул и чуть расслабился, когда его коснулся ненавязчивый абрикосовый запах. Серёжа спал у стены, его ровное и тихое дыхание было ниточкой, за которую уцепился Игорь, чтобы выбраться из когтистых лап извилистого сна. Серёжа чуть дрожал – «Опять мёрзнет», – неодобрительно пронеслось в голове, – и Игорь накинул на него одеяло, которое тот периодически сбрасывал во сне. Чуть подумав, Игорь осторожно обнял Серёжу, прижав к себе, и оставил на его макушке невесомый поцелуй. Через пару минут Игорь услышал неразборчивое бормотание Серёжи, испугался, что всё же разбудил, но Серёжа, положив руку на его бок, резко затих. Дыхание Игоря постепенно выровнялось.