Колыбельная девятихвостой кицунэ

      Не оглядывайся. Не озирайся. Веди себя так, словно ты среди людей не бываешь, а живёшь — вот правило любой умной кицунэ, говаривала матушка.       Шика-Сан послушно кивала и жала уши по бокам, ходила как девушка, не подбирала подол опрятной юбки, мела ею брусчатые дороги, хвоста не показывала. Хвост, впрочем, изредка выглядывал — белым кончиком, а серые уши под чёрными волосами были не так заметны, но всё же порой появлялись, когда Шика была чем-то заинтересована, отвлечена, увлечена. Ах. Сладкая патока. Ах. Данго! На палочку нанизан шарик риса, сладкого, сделанного из муки специального, особого сорта. Приправлен ароматными специями, во рту тает и рассыпается на мельчайшие рисинки. Тяданго нравится ей больше всего, он свежий, с привкусом зелёного чая и оттого — гор. Немного подождать — и можно полакомиться на праздник цветения сакуры трёхцветным данго.       А пирожок вагаси?! Маленький, цвета густого шоколада, вкусней всего — мандзю. Каких только не пробовала Шика-Сан! Бабушки-торговки пекли их из рисовой, гречишной или пшеничной муки. В начинку под клейким слоем добавляли анко с карамелизованным сахаром. Пирожок ложился на лисий язык, начинкой можно было подавиться — такая густая. Маття мандзю были зелёными, цвета фисташки или весенней травы. Мидзу мандзю приятно наслаждаться летом: паста из фасоли адзуки выварена с сахаром. Её Шика любит и радостно ест с ней суп сируко, с пророщенными фасолевыми ростками, и дораяки, и дайфуку — все эти вкусные десерты. Мама смотрит с осуждением на дочь, не умеющую себя вести, сперва жадно глотающую сладости, окунающуюся в сироп курносым носом — откуда только такой у лисицы, не иначе как от отца, и вспоминает как раз мужчину, от которого понесла чернобурого лисёнка. Его руки сильные вспоминает, широкую грудь, к которой так приятно прижаться холодной зимней ночью. Улыбку, светлую и тёплую. Взгляд… В последний раз он был полон ужаса, когда явилась перед ним кицунэ, а не Амико — его возлюбленная. И тускнеют синие глаза матери, загоревшиеся было радостью узнавания. Она холодно велит стереть Шикн пасту анко с носа, и дочь стирает, не понимая, чего это окасан, матушка, стала недовольна. Во взгляде трёххвостой кицунэ —осуждение.       Когда люди видят нас непохожими на себя, они присматриваются внимательнее. Тогда у недоглядливой лисицы может раскрыться морок, а это значит, такая дурочка недолго проживёт, сказала она вдруг.       Здесь, у склона Фудзиямы, раскинулись туристические лотки, люди собирались в группы, приезжали большие автобусы со школьниками и студентами, чтобы в дневное время пройти через знаменитый на весь мир лес Аокигахара, море деревьев Хондо, Дзюкай, иначе — лес самоубийц. Пройти тропами умерших и подняться на Фудзияму, посмотреть на остров с высоты, ощутить ветер в лицо, а не душный воздух запруженных Осаки, Токио, Киото.       С ними вместе в лес уходили дочь и мать, мало чем запоминающиеся, разве невероятной своей, удивительной красотой — заставляя порой мужчин провожать их взглядом, жадно следить, смотреть вслед. Но мановение руки, и ни одна, ни вторая оказывались неинтересны. Мать вводила в морок, откашливала ненужное внимание, пряталась и прятала дочку, чтоб не навредить. И там, раздевшись догола, увязав свои пожитки в компактные свёртки и пряча их в схроне у дороги, у специального приметного камушка, женщины обращались лисами. Темнела их кожа, вытягивались черепа в лисьи узкие морды. Носы становились выпуклыми и чёрными, пасти обрастали острыми зубами, уши чутко двигались на малейший тиньк из чащи. Молотя листву чёрными лапками, две пушистые, туго набитые густой шерстью лисицы бежали скорее в глубину. И впрямь море, а не лес. Если взглянуть на него с высоты Фудзи, кажется, что по верхушкам деревьев бегут волны, ветер дробит и рябью перебирает их, как волосы. Бессмертная гора на самом деле — стратовулкан, кицунэ верят, что Фудзи однажды уничтожит их всех и Хондо вместе с ними, но поклоняются горе и Лотосовому пику Фуё-хо, куда уходят умирать и рожать.       Там, среди костей предков, найдя по запаху череп сестёр, мать и родила когда-то Шитакаге-Сан, и принесла её в зубах в нору, чтоб сделать достойной кицунэ, а сделав, отпустить.       Столетие сменило одно — другое, и чем чаще Шика посещала с матерью любой городок, ближайший и самый безопасный, тем больше слышала про то, как отлавливают ёкай, как те частенько охотятся на людей, пожирают детей, женщин, стариков — самых слабых, но не гнушаются и настоящим загоном крепкого мужчины. Ловили всех без разбора, потом передавали по новостям, затем писали в газетах, которые Шика-Сан читала обрывками в руках прохожих или доставая из мусорки. А потом случился День Большого Тумана, и мир перестал быть прежним.

***

      Весь день Шика пролежала на новом футоне взамен испорченного. Тот унесли ещё до того, как Сайнджа принёс кицунэ обратно в комнату. Он шёл молча по безликим коридорам с люминисцентными лампами, широкий шаг его ударами отдавался в почках. Живот болел, низ ныл и тянул, она хотела в туалет, а кровь не переставала идти. Бабка объявила, что кровь остановится утром, когда подействует ещё одно зелье, а пока Шике надо менять повязку раз в два часа или когда тампон пропитается — по необходимости. Сайнджа должен дать ей лекарство утром. Тогда всё пройдёт.       Пока Шика-Сан покачивалась на руках они и думала, как так вышло, что она забеременела, и думала ещё, отрешённо и будто не про себя, почему же ей не больно ни капельки в душе, но зато очень-очень пусто от этой мысли. Она что же, бесчувственная? Родить от Него. Мысль об этом ужасала. Шика не знала, что происходит с женщиной-рабыней, когда та рожает от Хозяина: из комнат её уводили и она либо никогда больше не возвращалась, либо приходила без ребёнка. Это странно. Младенцы хлопотные, маленькие и пискучие. Они у матери на руках — каждую минуту. И если при рабынях нет детей, куда же они деваются?       Вопросы. Вопросы. Пустота вместо ответов. Спросить было не у кого. У Сайнджи рискнуть она бы не спросила: он однажды дал ей ростки в порцию и после заставил отработать. Известно, каким образом… Вёл он себя не так, словно был ёкай, а как ровня Хозяину. Говорил раз, что с Ним связывают особые отношения, почти дружеские, и Шика-Сан от такого только содрогалась, понимая, что тогда избавиться от Сайнджи и его внимания не удастся.       Она устало прикрыла глаза, положила голову ему на предплечье. Она давно разучилась думать о нём, как о живом. Сайнджа нёс её как мешок с дерьмом, ничуть не заботясь, ударит ли где ей ногу или заденет плечо о дверной косяк. Нарочно сшибал синяки на бледных руках, пытался растрясти задремавшую кицунэ, а когда пнул ногой дверь, хотя мог бы открыть второй парой рук, хрипло засмеялся и отнёс Шику на футон. Она не понимала его. То сдувает пылинки, то кидает и бьёт. Одна его рука гладит, другая сжата в кулак. Он непонятный.       Вот и сейчас.       Неожиданно бережно он положил её на футон: что с ним? Отвёл чёрные налипшие пряди от белого лба, невесомо провёл пальцами по мягкой скуле. У Шики был инстинкт. Если мучитель ласкает, это не делает его ласку безопасной. В безумных нефритовых глазах его светилось чистое желание приласкать — грубо, до боли, агрессивно.       — Знаешь, что, Шика-Сан, — протянул он. — Пожалуй, даже не дайся ты мне, я подменю другой тебя. Не хочу, чтобы что случилось. И чтоб у тебя матка в процессе вывалилась, или ты кровищей залила малолеток.       Снова рассмеялся, сипло, заливисто. Заразительно, мерзавец. Она боялась даже дрогнуть.       — С-сука, — шепнул, отсмеявшись. — До чего ж с тобой хорошо. Болтал бы да болтал, но…       Рука легла ей на живот, и от того Шику едва не вывернуло на свежий матрас. Он всё держался за него, будто пытался нащупать что-то. Шика боялась подумать, отчего.       — Пора мне уже. Сама понимаешь, я не могу торчать тут с тобой вечность. У меня есть работа, нормальная, не такая как у тебя — хвост задирать и мужикам давать, хотя, знаешь, поглядел бы я ещё раз, что у тебя под хвостом. А вообще… — ладонью он снова небрежно потрепал живот. — Не бывать Ему папочкой, — пошутил он опасно.       Кто услышал бы — снёс бы дураку голову, малейший намёк на непочтение Хозяев грозил ёкаю гибелью. У Шики появилось мрачное желание, чтоб все услышали слова Сайнджи, но половина её сердца усмехнулась вместе с ним, хотя она и руки не подняла, чтобы столкнуть его ладонь. Они были похожи и нет в такие моменты. Они были вместе. Как бы заодно. И Шика посмотрела ему на губы и зажмурилась.       Сайнджа тоже пристально взглянул на кицунэ, щёлкнул языком: мелькнула звёздочкой белая серьга в нём, влажном, чёрном, гибком.       Бледная, констатировал он, но ничего, бабка Яма сказала, так надо. Оправится. Выкормлю. Выхожу. Моя птичка…       — Пить — рядом с лежанкой, — коротко проинструктировал он. — Жрать тебе нельзя. Разве что вечером приду, накормлю чем поприятнее… А пока, считай, у тебя выходной. Вот же ж хитрая! Лисичка-лисичка… Устроилась, м? Радуйся моей доброте, мог бы тебя и выпнуть на работу, но ты, судя по всему, абсолютно бессовестная тварь, раз даже простого спасибо выдавить из себя не способна.       Шика безразлично отвернулась, стараясь не слушать слова, режущие не хуже ножа, каждое — по нервам. Она ждала чего угодно, от удара до ласки, но, по счастью, не случилось ни того, ни другого. Сайнджа, кажется, исчерпал свой запас язвительности на сегодня и молча встал, чтобы так же молча выйти и с грохотом закрыть за собой дверь.       Создание контрастов. Он бесшумно ходит, но громогласно хохочет.       Щёлкнул автоматический замок, стало тихо. Только шаги Сайнджи слышались прочь по коридору — и вверх по лестнице, после чего Шика поворочалась на жёстком матрасе и забылась сном, стремясь на несколько часов вычеркнуть из памяти всё случившееся и отрешиться. Но не удалось…       Проснулась оттого, что кровью испачкала футон и лежала на мокром пятне. Такое количество крови её напугало. Она взяла подготовленную заранее тряпку и спустила трусы, равнодушно глядя вниз.       Там что-то непривычно тяжелело.       Она расширила глаза, когда увидела, что увидела — и вскочила, хотя боль когтисто ворочалась в животе. Шика забарабанила в дверь кулаком, пачкая её кровью. Задохнулась, поняв, что скручивает всё сильнее и тугим узлом вяжется внизу. Захотелось потужиться, в боках и внизу налилось и заныло, и она захныкала в голос и забарабанила сильнее, боясь нарушить правило комендантского часа — ночью никаких лишних звуков. Один из охранников, судя по шагам, подошёл к двери и забренчал ключами, но второй остановил его, холодно сказал: — Не надо… Сайнджа велел не трогать до утра. — А если окочурится? — усомнился первый. Второй усмехнулся, отошёл. — Тогда все вопросы будут не к нам, верно?..       Она поняла, что они уходят; хотелось взвыть, но Шика-Сан боялась — охрана может и войти, если будешь шуметь, и вполне законно добавить синяков, а в её состоянии это может оказаться последним, она побоев не перенесёт. Притихнув, она поплелась назад, накинула единственную свою сорочку на пятно, ложась поверх, и устало, безмолвно заплакала — потекли по щекам бессильные злые слёзы, слёзы отчаяния.       Никому она не нужна здесь. Никто не защитит, никто не пожалеет. Она боялась, что умирает. Несмотря на свою боль, на всё омерзительное, что происходило с ней вот уже год, она хотела жить и за жизнь цеплялась, как сейчас. Сил проверять, сильно ли идёт кровь, не было. В животе скручивало и схватывало, точно ей приспичило в туалет с отравлением, и всё это было помножено на десять. Холодный пот выступил на лбу, лицо побледнело, она закряхтела и потужилась, неосознанно вставая на четвереньки и обхватывая рукой свой живот, словно стремилась так убаюкать боль.       Бесполезно… Тело бросало в холод, приступами боль уходила и возвращалась, но никогда — так, чтобы оставить, а гнездилась глубоко внутри, выколачивая отчаяние. Усталость… усталость тоже покрыла веки. Хотелось упасть и уснуть, проснуться и больше не чувствовать, но кости внутри жалобно заныли, а между ног Шике как палкой ткнули — такой силы и чувства было произошедшее, отчего она подскочила на футоне и вскрикнула, не в силах сдержаться.       Прошло совсем мало времени, когда всё повторилось. Стихло, смолкло — и снова этот тычок, пронзивший до пупка, точно на кол посадили. Взвыв, она зарыдала в голос и зажала зубами футон, извиваясь и стремясь так избыть и заглушить…       — Тишина! — рявкнули за дверью, обрушив на неё дубинку, и Шика заткнулась и сквозь слёзы впилась зубами что есть сил в край матраса, глухо выстанывая и боясь, что дубинка вскоре пройдётся по её рёбрам, а не по дверной накладке…       Уже было всё равно, что внутренняя сторона бёдер безнадёжно испачкана собственной кровью, как и футон. Хотелось отшвырнуть от себя всё это, саму себя отшвырнуть — и стать чистой и снова невинной, но было слишком поздно. Раз за разом острые схватки пронзали живот, нарастая — пока всё враз, слишком неожиданно, не прекратилось, заставив Шику тяжело дыша упасть лбом, прижаться к матрасу, чувствуя что-то в белье. Облегчение было как от вышедшего из почек камня. Кровь продолжала медленно, но сильно течь. Шика прикрыла глаза, потянулась рукой к плошке с водой… половину выпила, вторую пролила и хотела устало заплакать, но и на это сил не было, так что она попросту провалилась в сон, даже не молясь о пробуждении.       Потом был пинок. В многострадальные рёбра — удар сапогом внушительного размера. Шика приподняла подбородок, но глаз даже не открыла, и уже по самому пинку поняла, что то был не Сайнджа. Он бьёт точнее и изощрённее, а этот — просто обидно, так, словно ветошь отопнул.       — Вставай, — грубо сказал мужчина, и Шика открыла глаза и разглядела Амми — ещё одного демона-ёкай, правда, другого, нежели чем у Сайнджи, облика. Алая кожа его была покрыта бирюзовыми рисунками: изогнутые рога венчали выпуклый лоб, а жёлтые глаза навыкат смотрели на кицунэ так, что в них отчётливо читалось: что здесь вообще произошло и как это теперь отмывать?!       Шика слабо пошевелилась, покачала головой. Не может она встать, вставать и не будет. Пусть хоть убивает, не сегодня. Но пинок второй — уже в живот — заставил её скривиться и захныкать. И пересмотреть свои убеждения.       — Омерзительно, — подытожил охранник, поправил воротник чёрной куртки. — Вставай, блядь, кто за тебя всё это будет прибирать?! Тряпку в зубы и вперёд, засранка…       — Потом приберётся, — вдруг послышался спокойный голос за его спиной, и ёкай встрепенулся и отпрянул в сторону, насторожено глядя на своего начальника — замершего с сигаретой в дверях. Сайнджа задумчиво прикурил. Выдохнул лиловый дым. В нём его глаза светились двумя белыми плошками.       — Босс, так всё, как вы говорили…       — Я сказал бить? — вскинул бровь Сайнджа. Затянулся, сунув две руки в карманы брюк. Две другие расслабил, но охранник всё же вздрогнул, когда он подошёл к нему. — Правда, так и сказал?       Охранник замешкался: прежде приглядеть в отношении рабыни значило — за непослушание делать с ней всё что угодно, но так, чтобы не насмерть, однако сегодня, похоже, он не угадал настроение или пожелание своего начальника и огребёт вместо суки. Он отступил назад, сложив на груди руки, и глядя пристально на Сайнджу — когда тот вдруг резко взял его за загривок одной парой рук и въехал коленом в живот, так, что ёкай согнулся пополам и выпучил глаза, глухо выстонав воздух.       Шика поражённо глядела, лёжа на грязном футоне и не понимая, что происходит.       — Ты, безмозглый высер, не увидел лужу крови под дорогой вещью Хозяина?! — прорычал Сайнджа, скаля сорок четыре острых зуба. — Если она сдохнет, у тебя жизни не хватит расплатиться, так ты и меня подводишь?! Здесь же тебя и прибил бы, идиота. Что встал?! Поди к молельщице, скажи, что снесу к ней суку, пусть смотрит.       — Да, — выдавил с коротким поклоном краснокожий ёкай, кое-как распрямляясь. Он торопливо вышел из камеры, боясь ещё за что огрести — если Сайнджа разгневан, он может и прибить ненароком, благо охрану заменить проще, чем хозяйскую вещь…       Сам же Сайнджа остался наедине с кицунэ, прицокнул языком:       — Опять измажешь всего своим дерьмом, но хер с ней, с рубашкой я морально был готов попрощаться. А вот футон изгаженный ты, конечно, отработаешь.

***

      Время текло неумолимо медленно, но Шика сейчас его точно не наблюдала. Душу вспарывало, плоть взрезало. Казалось, нет ни секунды послабления, да и какое к чёрту оно может быть — руки молельщицы, сухие, как старые ветки растресканной берёзы, жали на нутро, хотя на живот неустанно давили лишь костяшки снаружи, да пальцы проминали изредка плоть. Нестерпимо. Но казалось, она ворочала её органы внутри.       — Терпи, — сурово сказала бабка Яма в ответ на рыдания и всхлипы кицунэ, захлёбывающиеся из сжатой от боли груди и из тихих потихоньку нарастающие. — И дыши, проклятая, глубже и спокойнее.       Кулак промял над пупком, почувствовалось как удар, и тут уж было вскрика не сдержать: кицунэ закусила до крови губу и воздела глаза в потолок, пялясь в кажущиеся бесконечными перекрытия и балки. Поясницу тянуло. Хотелось разрешиться, а нечем, пока наконец что-то не набухло внутри неё как тугой мяч — и ей показалось, что из-под диафрагмы откололось и надорвалось.       — Вытуживай из себя, — приказала бабка, начала давить на живот уже всей пятернёй, отчего девчонка старалась подобрать ноги к животу и повернуться набок. — Нельзя! Смирно лежи! Вытуживай!       А было б проще, если бы не ядом, а обычным морфинтабилирующим — но бесконтрольно такой препарат не достать, всё под учёт Хозяина. Вот и остаётся методами древними, но надёжными пользоваться. Бабка Яма сплюнула рядом с собой прямо на пол, не гнушаясь, что стерильное помещение. Стерильным оно перестало быть ещё час назад, когда Сайнджа внёс эту, истекающую кровью, с рвотной струйкой у рта, как ему ещё не омерзотно возиться с этакой тупицей, что себя в руки взять не может, и где только лисья смекалка. Сдохнет — и дело с концом! Перед операцией молельщица серьёзно предупредила о том óни, от неё не отходя — велика беда узнает, что помрёт, надо было раньше думать, если трахалась без предохранения, всё начнёт голову включать.       — Если околеет, за ней пойдёшь, — смурно пообещал Сайнджа, и бабка не то чтобы напугалась, но поджала большой рот, знала, что он слов на ветер не бросает и на расправу очень быстр. — Хорош трепаться, дело делай.       Сейчас он стоял как палач их обеих над койкой, где кицунэ трясло, будто припадочную. Плод был пусть и повреждённый, но живой — и не просто живой, а живучий, сучий щщщщщенок, кицуний выродок. А скорее даже не щенок, а сучка, у лающих шлюх получались только лающие же отродья-девки. Бабка не сдержала гнева и плюнула на живот кицунэ, на пупок узелком, отчего кожа зашипела и запарила, а рабыня взвыла и затявкала совсем по-лисьи от непрекращающейся, а только скрутившей все внутренние органы боли. Самое страшное, самое чёрное бабкино проклятье проникло слюной под кожу, и кицунэ почуяла, как матка сама сокращается с почти приятной болью, судорожно выталкивая из себя шмат розового мяса.       Молельщица, фыркнув и чихнув на отторженный плод, смела его метёлкой с койки и швырнула в сторону к стене. Сайнджа покосился, качнув головой. Зажав губами сигарету, хотел было наклониться и поднять.       — Не трогай! — прикрикнула Яма строго и набросила на лобок Шики бумажную тонкую полоску с начертанными на ней символами. — Проклято оно, пусть лежит там, раз тихо ведёт себя. Пока что.       Глупая лисья тварь закатила глаза, будто помирала. Нет, то ведьму не устраивало никак! Забормотала над ней, повела костлявыми пальцами над лицом и вдоль тела, теплом из ладони наложила ещё заклятие поверх живота, так, что кожа подсветилась красным. Сайнджа смотрел. Смотрел, мерзавец, пристально, и обе руки его словно невзначай на кожаной кобуре лежали. А две другие на груди сложены, строго так. Бабка покосилась. — Ты не стой столбом, — сказала она. — Поди да переоденься, весь в её крови.       Чёрная рубашка была в пятнах, точно он кого небрежно рубил ножом, чтоб с брызгами по стенам, но незадача — лучше бы его таким не видели, иначе тут даже благосклонность хозяйская не спасёт и не покроет. Он скривился и сорвал рубашку с пуговиц прямо так, без возни, а сразу с мясом, и плевать, что ткань треснула, пусть она и дорогая, пусть и новая. Хорошо под ней простая чёрная футболка. В нём было много мрачного и наплевательского, в Сайндже, и он искренно ненавидел это утро, так что пожертвовать клоком ненужной ткани в крови грёбаной лисы он не то что мог, а даже хотел. Всё бесило. Чтоб не придушить ненароком старую фиглярку, плясавшую кругом койки битый час, он отошёл на шаг, но не отвернулся полностью, а искоса остался наблюдать за хрипящей уже от сиплой боли Шикой. Как всегда, всё дробилось яростью пополам с дикой нежностью, когда хочется девку укусить и людоедски вырвать плоть из плоти — а потом всё сцеловать, возясь кончиком носа по кровоточащей ране. Но мысль о том дурная: как сказать Хозяину, отчего одна из солидно стоящих рабынь изуродована? Изуро… Сайнджа прекратил даже перекатывать слово на языке, так сладко от того становилось, что даже он и то испугался, вдруг не сдержится. Вдруг они в нём победит, как побеждает день ото дня всё чаще. Улыбка сама явилась на серых губах, зататуированных узкими полосами к скулам, когда представил: он берёт кинжал или скальпель, седлает непокорную тварь, чтоб не рыпнулась, и по лицу ведёт остриём. Лопается бледная кожа, из-под тонкого слоя бежит струйками кровь, стекает по вискам, по мягко очерченным скулам, скатывается по бровям в черноту густых волос, чтобы там осесть багровой влагой. Всё это собрать языком, и пусть молится, чтобы не сожрал, он способен…       Изуродовать её тонкими знаками, нанести символы принадлежания, сделать своей, и пусть никто не посмотрит. Чем отвратительнее, тем лучше, это значит, её отовсюду оттолкнут, и куда податься девке-ёкаю? По чувственным губам его побежала улыбка, глаза, яркостью спорящие с двумя нефритами, весело мигнули. И думать нечего, однажды он это воплотит в жизнь, но только когда Хозяин наиграется. Когда вещь надоест. Быть может, он сумеет выпросить её себе — хотя не по карману ему Шика, блядь, проклятая хэнгэ-оборотень. Такие как она, молоденькие двухвостки, ценились сейчас высоко, когда все богачи себе как бешеные расхватали и тех, кто поплоше, и тех, кто получше. В коллекции у Доу кицунэ была, конечно, не самой большой любимицей, а скорее редким экспонатом, про который вспоминают, но часто не любуются. А доставая с полки этот экспонат, господин Доу вечно поражался, что лисица всякий раз пребывала в волнении и трепете. И это хорошо, очень даже, когда вещь помнит своего Хозяина.       Один раз в триместр был у Сайнджи даже свой день, когда он как Старший охранник мог похозяйничать два стандартных часа над любой девкой, если ту не отметит только как-то сам господин. Рабыни шептались. Все восемь месяцев он шёл как зачарованный к одной только двери. Кулаком в неё ударял тихо, зная, что кицунэ уже готова и глотает слёзы; ох как любил он это. Всё время нараспев произносил, клоня перед ней голову и спину только раз в три месяца — О хисасибури дэс нэ, но на его давно не виделись слышал или молчание, или всхлипы, или первый раз было посланное в лицо грязное ругательство.       Сайнджа вынырнул из воспоминаний, когда Яма прекратила ругань, а кицунэ — рыдания, и лежала точно неживая, раскинувшись на столе, с лицом бледным, словно кровь всю из неё повыпили — вылитая жертва. Отсутствующий и пустой взгляд таким и остался, когда Сайнджа легко поднял тело на руки и прислонил к себе, благоразумно до того обёрнутую в простынь. Хоть кровь больше не хлестала, но вся одежда была уже такой грязной. Нести подозрительно.       — Придёт в себя к вечеру — помой, — наущала бабка. — Покорми, но легко, ей надо диету другую, особую…       — Будет ей особая, с хуем с маслицем, — проворчал он. — Я что ей, ресторан? Что все жрут, то и она сожрёт. Какая больно ей диета?!       — Два дня на оклематься, — продолжала бабка, не слушая Сайнждиных ругательств. — Глядишь, ночью не откроется рана — будет живая. А так пить давай и больше, не будет пить — вливай.       — Делать мне нечего, — заметил он. — Как ночью над бабой квохтать. Ты ёй пузо намяла, ты и квохчи: я её после отбоя к тебе принесу и на койке кину, а утром заберу. Добро?       — Ну как если не боязно, что персонал близ себя найдёт кусок лисьего чада, там, в кастрюле с хозяйским супом… — медленно протянула бабка Яма, не позволяя Сайндже дуреть. — И где только твоё сердце отцовское?       С усмешкой её глаза, чёрные от колдовства, взглянули в демонические. Светлые глаза — бездушный, плоть духом не заполнена, вот и прозрачно всё. Холодом сверкнули, сталью.       — А погляди, — расхохотался он, задрал футболку, показав литую грудь и почти щиток непрошибаемых мышц живота. — Вспори, ну, бессовестная. Знаешь же, что нет там ничего.       — Поэтому уже не удивляюсь, — проворчала бабка и поковыляла прочь, ужасно уставшая. — Иди отсюда вон, Сарада, и никогда меня не зли.       Под тихим старческим брюзжаньем крылась глубокая мощь, в тенях морщин и узловатых пальцев плясала магия, и Сайнджа удивился, откуда она узнала его второе имя. Такое знал один Хозяин. Скривившись, он молча вышел с бессознательной ношей в одной паре рук, выждал по привычке, когда скользнёт за ним прозрачная синтопластовая дверь. Пока он шёл до комнаты, уже наверно прибранной, всё думал, как быть ночью — но беда случилась уже днём.       Один из охранников вякнул при его появлении:       — Хозяин…        зверски быстро повернул скульптурную голову к нему, взглянул свысока, хоть тот в росте и не уступал. По серому лицу прокатилась гроза, и он прорычал:       — Чего — хозяин?!       — Был, — выдохнул охранник, и глаза у Сайнджи сделались тоже круглые и большие, а пальцы так впились кицунэ в тело, что она сквозь полусон застонала. Её тут же грубо тряхнули, без единого слова приказав заткнуться. — Племянник его с друзьями явился. Лису хотят… Нет, не только, вот вторую комнату выбрали всю.       — Им позверистей надо, извращенцы херовы, — протянул Сайнджа — В тот раз что натворили?! Такие же, как этот?!       Напарник сумрачно молчал, боясь хоть слово Сайндже кинуть. И впрямь тот против Хозяина ничего не сделает, а сам может сколько угодно расточаться на ярость, вон, лицо уже перекошено, глаза блестят — и недобро.       — Так когда нужна баба? — рявкнул он. Ещё сильнее помрачнел, когда сказали, через час и при параде. Ладно… Есть у него свои методы приведения в чувство… Бабка сказала — два дня. Нет у них этих двух дней.       Прошёл широким шагом вдоль дверей, за каждой чутко слышал спёртое дыхание и громко тукающее сердце; расслабьтесь, швали, он нынче занят. Чтоб помнили своё место, поигрывая, достал дубинку, взял её в третью руку и по паре комнат хлопнул — по стальным дверям. И первым делом уложил Шику уже на чистый новый футон.       — Вставай, — бросил он презрительно в комнатушке размеров скромных, но всё же с небывалой роскошью — окном панорамным, на всю стену, верно, чтобы лисица дразнилась видом. — Вставай, дурёха, накрылся твой отдых. Будешь выгибаться под хозяйскими малолетками.       Легонько пнул её в локоть носком ботинка. Так, чтоб только очухалась. Блеснула мутная полоска желтоватых глаз, по белой коже прокатилась слеза.       — Убей меня лучше, — сорванным голосом произнесла, так мило и так мягко, что Сайнджа поневоле заулыбался, присел на корточки и потрепал её по чёрным волосам.       — Нет, крошка. Помрёшь, когда Хозяин велит, — подмигнул он ей. — А до той поры развлекай гостей как принято. Одежду принесут. Себя в порядок приведи, ты на кусок дерьма похожа, а не на элитную шлюху.       Напоследок хмыкнув, он удалился, громко хлопнул за собой дверью, оставив Шику одну — и та пошарила под простынкой, но губы дрогнули, когда поняла, что короткий ножик, сворованный с Сайнджи, пока тот нёс, он вынул у воровки.       Дело пахло безнадёгой.