Позови меня с собой

И вот она здесь. Стоит на краю крыши, и ветер призывно толкает ее в спину. Хочется улететь. На ней все черное, а все вокруг в ее глазах будто бы на четыре тона темнее. — Я здесь, — сорванно шепчет одними губами, пока удавка на шее затягивается еще сильнее, перекрывая ей доступ к кислороду. — Я знаю, — ветром шелестит он откуда-то из-за ее спины, и Восьмая разбивается. Восемь медленно оборачивается. Он стоит, почти прозрачный, почти невидимый, сцепив руки в замок и слегка улыбаясь такой кривой, такой неестественной улыбкой, что становится еще больнее. Она склоняет голову набок и тоже старается улыбнуться с полными слез глазами, но губы слишком дрожат. Больно, чертовски больно. Они молчат какое-то время, потому что удавка на шее Восьмой затянута слишком сильно, чтобы на смогла говорить, а Пять не знает попросту, что может сказать ей теперь, когда между ними воздвиглась невидимая стена. — Я ведь просила… — сипит она, и черты ее лица искажаются от боли и волнами накатывающих слез. Он виновато опускает взгляд и рукой прикрывает алое пятно на груди. Ему нужно быть сильным сейчас, нужно успокоить ее, но ему и самому нужна хоть какая-нибудь помощь, потому что стыд и отчаяние выгрызают его изнутри уродливой тварью, и ужасно хочется кричать. — Прости… — выдавливает, осмеливаясь посмотреть ей в глаза слегка исподлобья, и глаза ее такие непривычно тусклые, будто присыпанные пеплом, такие потухшие, будто две перегоревшие лампочки. Глаза тусклые, но не красные, — замечает он, — а вот руки недвусмысленно трясутся. Она качает головой, поджимая потрескавшиеся губы. Снова виснет молчание, а Пятый все держит и держит руку на груди, будто бы она еще не заметила это проклятое алое пятно, будто она еще не поняла, что случилось. Они стоят, изредка посматривая друг на друга, и Пять переливается в свете солнечных лучей, не отбрасывая тени. Все кажется таким неправильным, таким неестественным и нереальным, что у Восьмой на подкорках сознания остается слабая надежда на то, что вот сейчас, сейчас уже она проснется и не будет вокруг этого кошмара, Пять будет мирно посапывать рядом с ней, запутавшись снова в одеяле, а за окном будет глубокая ночь, и не надо будет волноваться о подобных глупостях. Но нет, она все не просыпается и не просыпается. — Надо найти твое…тело, — болезненно морщится от этого слова, потому что в голове не складываются понятия «Пятый» и «тело», потому что тело — это всегда безжизненно, а она все еще не верит, все еще не может смириться с его смертью. Это ведь…невозможно? Пятый не мог умереть, не мог, не мог, не мог, просто не мог — он ведь обещал, разве он мог нарушить свое обещание? Пять грустно улыбается. — Не выйдет. И Восьмая предпочитает не спрашивать почему. Она лишь кивает головой и смотрит на свои собственные слезы, разбивающиеся о нагретый бетон. С небес весело светит солнце, нагревая своим теплом все вокруг, но ей так невыносимо холодно, что дрожь пронзает все тело. И они снова молчат.