(м)не страшно

Ноябрь, 2019

— Вы хотите что-нибудь рассказать о том, что вчера было? Серёжа сглотнул. Это было больно. Горло саднило после вчерашних криков, которые должны были заглушить боль, а не породить новую. — Со своей стороны я хочу извиниться за санитаров, которые грубо обошлись с Вами. Им не следовало оставлять вас в карцере. Серёжа криво улыбнулся. Будто бы это был первый случай. Рубинштейн строил из себя друга, однако вовсе им не являлся. — Сергей. Серёжа сложил руки на груди и откинулся на стуле, сверля Рубинштейна взглядом. В первую встречу тот показывал ему картинки из теста Роршаха, говорил спокойным голосом с дружелюбным тоном, и Серёжа рассказал слишком много о себе, о чём впоследствии жалел. Теперь его правдой пользовались, перевирали, давили и навязывали совершенно не те мысли, которые он излагал. — Мне искренне жаль, что.. — Бла-бла, да. Извинения не приняты. Что Вам от меня нужно сейчас? То же, что и всегда. Вытянуть ещё больше личного, чтобы довести до очередной паники. Не то чтобы это было то, чего добивались все эти докторишки во главе с Рубинштейном, но кому-то явно доставляло удовольствие видеть чужие страдания. Большей части персонала уж точно нравилось бить пациентов электрошокерами. Те синяки, что оставались после уколов с успокоительным, тоже были оставлены с особой «любовью». — Я не Ваш враг, — всё тем же спокойным тоном заявил Вениамин Самуилович. Чем чаще он это повторял, тем больше Серёжа убеждался в обратном. — Что ж, — слегка недовольно сжал губы он, видя, что это не возымело эффекта, и Серёжа оставался на месте, пытаясь быть как можно дальше от него. — Предлагаю сегодня без копаний в прошлом. Он провёл языком по зубам, и Серёжа заметил их желтизну, характерную для курильщиков со стажем. Когда-то ведь и он попытался вместе с Олегом, пока их не засекли. Кто-то из ребят постарше решил таким образом их обоих подставить. Сами угостили сигаретами, сами же потом позвали воспитательницу, за что Серёже и Олегу влетело хорошенько. Особенно Олегу, потому что он попытался заслонить Серёжу, когда тому ремнём воспитательница решила дать по пальцам просто так. У Олега тогда было пятно от ремня на пол лица, а Ольга Константиновна всячески им двоим потом потакала, чтобы они никому не рассказали, как она перестаралась. Только вот при проверке, что удачно попала сразу после этого события, Серёжа лично её сдал. При всех, да ещё и с доказательствами в виде шрама на лице Олега. Заставили уйти по-собственному, чтобы не было шумихи с судом. А Олег тогда впервые назвал его своим героем, отчего двенадцатилетний Серёжа ощущал себя счастливее всех на свете. — Задумались о чём-то. Не хотите поделиться? — прервал его мысли Рубинштейн. «Снова ты становишься размазнёй, стоит тебе вспомнить его». И опять Серёжа подавлен и ощущает себя слабее прежнего, когда Она рядом. «Я тут не причём. Ты такой постоянно.» — Сергей, напомню, что Ваше содействие облегчит путь к Вашему выздоровлению. «Такой самоуверенный. Думает, что пара сеансов и таблеточки заставят меня исчезнуть?» Серёжа безжизненно смотрел в стол, опустив руки на колени. Он не хотел поднимать взгляд и смотреть на себя самого, извращённого перманентной идеей убивать. «Да впрямь. Убивать нужно тех, кто является биологическим мусором, не несущим никакой пользы обществу. Я разве виноват, что люди предпочитают жалкое существование настоящей жизни? Виноват, что им необходимы хлеб и зрелища, чтобы развлекаться?» Серёжа зажмурился, нервно сжимая пальцы. — Сергей, у Вас вчера нашли вот это. Прозвучал звук соприкосновения стекла с металлом. Серёжа бросил взгляд туда, куда опустилась та самая стекляшка, которую он вчера вертел в руке. — Вы же понимаете, на какие мысли это наводит? Разговаривают как с отсталым. Или ребёнком. — Я ведь не воспользовался. — Но Вы планировали? «Расскажи ему, какая ты тряпка.» — И не воспользовался, — сквозь сжатые зубы повторил Серёжа, не отводя взгляда от стеклянного прямоугольника. — Собирались? «Скажи.» — Нет. «Правду.» — Это был не я, — и тут же осёкся, потому что это развеселило доктора. К счастью он не стал шутить насчёт детских оправданий. — Точнее я не помню, когда я это сделал. — Значит, другая Ваша личность? Серёжа кивнул. Она молча наблюдала. — Вам, — было заметно, что доктор подбирал слова, — удалось понять, для чего это потребовалось другой вашей личности? — Доказать мне, что при любой удобной возможности я решу прекратить свою жизнь. Серёжа ненавидел слова, обозначающие смерть. Ручка зашевелилась над блокнотом Рубинштейна, скрывая то, что там писалось. — Значит, Вы смогли противостоять? Если бы всё было так просто. Она ведь не дала бы ему завершить то, что предлагала. Просто хотела поиздеваться, обрести очередные доказательства того, какой он жалкий без Неё. Не без Неё. Без.. Серёжа понял взгляд, шарахаясь от того, что перед ним на месте Рубинштейна был Олег. В военной форме, полностью залитой кровью, без руки и половины лица, на месте которого было сплошное мясо. «Без него?!» Она толкнула это тело прямо на стол, хватая Серёжу за шею и заставляя смотреть на то, как Олег едва шевелил губами. Единственный его глаз резко повернулся в сторону Серёжи, который попытался отодвинуться ещё дальше, но хватка длинных чёрных когтей не давала ему этого сделать, заставляя дрожать всем телом. — Нет, это не реально, — начал бормотать он. «Ах, да, конечно. При взрыве самолёта было бы ещё так.» Она резко отпустила его, отчего Серёжа мгновенно упал со стула, отползая назад. Тем временем Она взялась полумёртвое тело. — Серёж, — позвал тихо на помощь Олег. С нечеловеческой силой Она заломила его ногу, отрывая её от тела с такой лёгкостью, будто это была плюшевая игрушка. «А ещё он бы лишился пары тройки органов.» Когтями Она вспорола бок, откуда полилась кровь, которой было до невозможного много. Она затопляла весь пол, добираясь и до забившегося в угол Серёжи, который не мог отвести взгляда от этих зверств. «Ты снова не делаешь ничего, чтобы его спасти!» Серёжа в ужасе замотал головой. Руки самого уже были в крови, хотя он едва ли касался пола. Вытереть о серые штаны просто не получалось. Она впитывалась в любую поверхность. Она развернула Олега, разрывая его рубашку на груди. — Серёжа.. Слишком правдоподобно звучало, но Серёжа мог только мотать головой, держась за волосы, видя, как его любимого человечка вскрывают прямо на столе. «Помнишь, как ты любил ложиться на его грудь и слушать биение сердца?» С совершено безумной улыбкой она посмотрела на него. — Нет. Нет, нет, — шептал Серёжа, пытаясь слиться со стеной, но ещё теснее вжаться в неё просто не мог. «А я помню всё!» — Серёжа, помоги.. «Держи, дарю!» Когти впиваются в грудную клетку, раскрывая её под хриплый крик как бабочку. Чистое сумасшествие и безумие было на его собственном лице, забрызганном кровью, когда Она вырвала сердце из груди Олега, и посмотрела на него. «Видишь? Я делаю то, на что ты бы никогда не решился.» Губы Серёжи искривились в попытке закричать от бессилия, но он не ощущал собственного голоса. «Потерял дар речи от моего подарка?» И снова улыбалась дикой улыбкой с горящими глазами. Она подошла быстро и уверенно, присев на корточки, протягивая Серёже ещё бьющееся сердце. Он только открыл рот, пока губы всё ещё дрожали, смотря на чужую руку в оцепенении. «Я отдал его сердце тебе. Прямо как ты и хотел. Я ведь лучше его.» Серёжа зажмурился, задирая шею, всё ещё пытаясь отдалиться. «Я лучше его!» Она отбросила сердце Олега и сама вцепилась в горло Серёжи рукой, поднимая его с пола. «Я тут! С тобой! А где он?!» Его оторвали от стены и снова повели к столу. «Именно! Его нет!» Она толкнула Серёжу на стол, и тот едва держал себя на ногах, опираясь на покрытое кровью железо, трясущимися руками касаясь лица Олега. «Это я заботился о тебе, когда он тебя бросил!» Безжизненный взгляд карего глаза стремился вверх. — Олег.. — голосом, полным ужаса и беспомощности, произнёс Серёжа. «Я был рядом, когда ты восходил на вершину своих достижений!» Слёзы текли по щекам, когда Серёжа трясущимися пальцами закрывал глаз, готовый свалиться на пол и начать рыдать. «Я делал всё, чтобы тебе было хорошо, притворяясь этим мерзостным предателем!» Она спихнула Олега со стола как будто это ничего не стоило, и развернула Серёжу к себе. «Я был твоей опорой всё это время! Только я!» — Т-ты. Н-не. С-существуешь, — закрыл глаза Серёжа, не стоя на ногах, а удерживаемый только Её руками. «Ты пожалеешь об этих словах.» Она сдавила его шею крепче, и перед глазами всё поплыло. Блаженное чувство незабытия после всего, что произошло. Серёжа так сильно хотел этого. Хотел ничего не чувствовать. Особенно боли. — Значит, не смогли, — проносится как сквозь вату. Серёжа моргает пару раз. Боль пронзает всё его тело. Затылок пульсирует, будто хорошенько ударили по голове, а дышать получается через раз. Горло будто перетянули верёвкой. — Ещё ни разу не видел, чтобы кто-то сам себя мог так душить, что еле оторвали. Он, конечно, полный псих, — говорит кто-то ещё. — Теперь увидели, Крачевский? — снова тот авторитетный голос. — Держите свои комментарии при себе. И не забывайте, где Вы работаете. — Простите, Вениамин Самуилович. Попытка пошевелить руками провалена. Они снова обёрнуты в ту рубашку, в которую его одевали в первую неделю. — Сергей, мне искренне жаль. Глаза открыть совсем не получается, но Серёжа всё слышит. Доктору жаль его? Если бы жалость была лекарством, это было бы самым недейственным препаратом в мире. Потому что никому не было его по-настоящему жаль. Все считали его богатеньким психопатом, поехавшим просто так, без причин. Никому ведь не было интересно, что на самом деле он чувствует. Да, было много вещей, которые винили в том, что Серёжа превратился из филантропа в маньяка, но абсолютно никто не видел виноватым своё безразличие. Не к нему, конечно нет. К несправедливости в этом мире. Люди привычно проходят мимо, когда кому-то нужна помощь, потому что думают, что кто-то другой сделает это за них. Ведь почему должны помогать они? Зачем жертвовать даже какие-то сто рублей на благотворительность, если это никак не поможет? Это мысли сотен тысяч людей, которые из-за своей надежды на воображаемого «другого» остаются безразличны. Это эти же люди, что жалуются на взяточников полицейских, но сами общаются со своими троюродными тётками, которые работают в больницах, лишь бы те пробили им талончик без очереди. Те самые люди, которые выбегают на крик «пожар!», трясясь за своё имущество, а на деле видят, как девушку пытаются изнасиловать. Потому что на обычные крики все бы скинули вызовы полиции друг на друга. Кто-то решил бы, что не его это дело лезть в чужие «отношения». Те самые люди, что верят в Бога и считают, что других им позволено ненавидеть, если в старой книжечке правил так написано. Которые оправдывают радикальную ненависть со стороны других, сами молча осуждая жертв, ссылаясь на распутность в виде коротких юбок, на гомосексуальную ориентацию в виде длинных волос, на недостойность в виде другой национальности. Эти самые люди, которые в ужасе слушали о том, что любимец молодёжи, молодой и талантливый гений, заботящийся о нуждающихся, является убийцей, забыли мгновенно о том, что он делал ранее, и совершенно не подумали, что вся его жизнь никак не складывается с тем, что он творил в последнее время. Зачем думать о причинах таких резких перемен? Зачем задумываться о том, что безразличие — та же самая чума, пожирающая не один город, а всё человечество? Если бы жалость была лекарством, Сергей Разумовский был бы обречён на смерть.