Не моя вина

       Они ждали её на перроне. Гарри стоял, задумчиво смотря то себе под ноги, то на Рона, который не переставая жевал пирог, собранный Молли в дорогу.        Гермиона считала заботу Молли излишней, а её пироги приторными, но никогда не говорила об этом. Порой эта забота была очень кстати. В последние три месяца, оторванная от родителей, без возможности общаться с ними совиной почтой из-за риска для их жизней, Гермиона начала сближаться с Молли. Та обучала её лёгким хозяйственным чарам, а Гермиона в ответ старалась быть внимательным слушателем. За это время Молли рассказала многое о себе: оказалось, что в Хогвартсе она была примерной ученицей, её академические успехи во многом превосходили Артура, но в отличии от мужа, Молли никогда не привлекала работа в министерстве. Её родители — Пруэтты, были против их брака настолько, что ей пришлось сбежать из дома, чтобы сразу после школы сыграть свадьбу. С родителями наладить отношения не удалось, они так никогда и не увидели ни её первого ребёнка — Билла, ни всех остальных. Когда они погибли, ей было запрещено появляться на похоронах, она стала персоной нон грата, но после официальной церемонии брат Фабиан помог ей пробраться в семейный склеп и попрощаться с родителями. Даже много лет спустя, рассказывая эту историю, Молли прятала глаза и смущенно вытирала слёзы, ведь все что у неё осталось от брата — часы, которые она хранит со дня его смерти.               Чем больше Гермиона общалась с ней, тем сильнее замечала сходства с Джинни. Несмотря на юный возраст, она обладала жутким темпераментом, цепким умом и абсолютно маминым упорством.        — Меня задержали на собрании старост, у вас всё хорошо? — пытаясь отдышаться, тараторила Гермиона. — Миона, мы тофько фышли, — не отрываясь от пирога, бормотал Рон. — Не говори с набитым ртом! — сказали одновременно Гарри и Гермиона.              В это время Гарри осматривался, пытаясь найти кого-то среди толпы на перроне. — Должно быть, она с однокурсниками, — тихо предположила Гермиона.       Гарри заметно насупился, но не сказал ни слова.               Где-то с середины лета она начала замечать его интерес к Джинни. То, что младшая Уизли была в него влюблена, уже несколько лет являлось излюбленной темой для шуток Фреда и Джорджа. И вот, наконец-то, это заметил и Гарри. Иногда Гермиона замечала их поздно ночью на кухне, когда выходила из-за бессонницы и старалась прогнать свои кошмары литрами кофе. Они всегда смущались и отодвигались друг от друга, Гарри начинал запинаться и говорить чушь про важность учебы и домашнее задание на лето. А Джинни просто улыбалась — она снова получила то, чего желала.               Гермиона завидовала ей. В этом маленьком доме с большим количеством людей, она как никогда ощущала своё одиночество, которое давило на неё всё сильнее с наступлением ночи. В одиночку боролась со своими кошмарами, иногда используя тёплое пузико Живоглота, не обращая внимания на его недовольное фырканье. Из-за кошмаров Гарри переживали все, каждый в этом доме пытался его поддержать и успокоить. Об её кошмарах знал только Живоглот.               Она не помнила как давно это началось, но даже в компании друзей рассказать о своих слабостях или проблемах стало для неё ярым табу. Гермиона с готовностью кидалась решать чужие трудности, но свои… Свои она трепетно хранила за высокими стенами в глубине души, потому что перенести ненависть или удары врага в тысячу раз легче, чем предательство друга. К тому же, если у этого друга нет карты твоих слабых мест, то и предать он тебя не сможет. Это успокаивало, давало ощущение безопасности. И это же пугало.        — Пойдёмте, а то все кареты разберут. Не хочу идти пешком и опоздать на праздничный ужин, — опомнился Рон и направился вперёд, расталкивая шнырявших из стороны в сторону младшекурсников. — Кто бы сомневался, — пробурчала Гермиона, и со слабым стоном все ребята двинулись за рыжеволосым парнем.               На календаре только первое сентября, но погода заметно ухудшилась, дул холодный ветер и собирался дождь, все тело пробирало мурашками, как от присутствия дементора поблизости. Зима похоже будет ранняя и суровая.               Они залезли в одну из последних карет, которая уже была занята Невиллом и слизеринкой с четвёртого курса.        На улице стемнело, поэтому в карете было темно и холодно, никто не догадался взять с собой фонарь и Гермиона освещала все небольшим Люмосом. — Привет Невилл, как прошли каникулы? Кто с тобой? Не видел ее раньше, я обычно всех гриффиндорок помню, — начал болтать Рон, не отводя от девушки глаз.               Невилл изменился за это лето: теперь он был гораздо выше Рона и уж точно выше Гарри, его круглое лицо стало более мужественным, появились высокие скулы и точеный подбородок, от той детской робости не осталось и следа. Теперь он смотрел уверенно, будто изменился не только внешне, но и внутри. Его взгляд стал жёстче.        — Привет, привет. Это потому что она не с Гриффиндора. Познакомьтесь — Астория Гринграсс, слизеринка, — и, Гермиона не верила своим глазам, он ухмыльнулся реакции Рона. Хотя, конечно, тот выглядел забавно, его заинтересованный девушкой взгляд сменился на отвращение за долю секунды. И откуда в нем такая неприязнь к Слизерину? Да, большинство из них засранцы, но девушка выглядит безобидной, почти как ребёнок.              Чтобы прервать затянувшееся молчание, Гермиона протянула руку, чтобы познакомиться с Асторией. — Извини их, они просто давно не общались с кем-то с другого факультета, — девушка мило улыбнулась и приняла рукопожатие.              И тут Рон вышел из ступора: — Зачем она здесь? Чтобы шпионить? Это же Слизеринцы, они предадут даже мать родную, если им это будет выгодно, — он стал настолько красным, что казалось, ещё немного и тот взорвётся, всё его лицо перекосило от ненависти и разочарования. — Замолчи немедленно, Рон! — воскликнула Гермиона, пытаясь остановить начавшийся конфликт. Только ссор с друзьями ей не хватало. — Невилл может общаться с кем угодно, прекрати себя вести как ребёнок, эта ненависть не обоснована. Астория выглядит прекрасной девушкой! — затараторила она, пытаясь сдержать надвигающуюся бурю.       Невилл побледнел, его ярость была, на удивление, пугающей. Раньше Гермиона никогда не видела его злым или недовольным, но сейчас он выглядел так, будто спокойно сможет причинить боль. Парень поднялся с места и навис над Роном, который тоже подскочил вслед за ним, но поубавил свой пыл, увидев разницу в росте.               Все заметили, как изменился Невилл. Гарри утащил Рона в сторону, и они молча засопели в углу сиденья — никто не хотел начинать год с ссоры, особенно с ссоры с друзьями.        — Астория, а как вы познакомились и начали общаться? — всё ещё пыталась спасти ситуацию Грейнджер. И, увидев три пары разозленных глаз, пожалела, что вообще умеет говорить. Замолкать вовремя — не ее талант.              Но девушка беспечно ответила: — Нас познакомила бабушка Невилла — Августа. Мы долго были соседями и ей показалось, что Невиллу не помешает компания на лето, так мы и начали общаться. Мне повезло, Невилл так много знает! Он помог подтянуть мои пробелы в Зоти, — девушка немного покраснела и отвела взгляд.        — Какая милая история, — пробормотала Гермиона, пытаясь разглядеть на лице Невилла хоть какие-то эмоции, но оно оставалось пугающе каменным.              К счастью, карета вскоре остановилась.        — Было очень приятно с тобой познакомиться, Астория. Заходи к нам в гостиную, если будет время, я тебе там все покажу, — попрощалась с девушкой Грейнджер и поспешила в замок, стараясь не замечать недовольное пыхтение мальчишек. Иногда ей казалось, что даже Живоглот не так много сопит, когда зол, а уж он в этом был мастер.

***

              Прошло три дня, он не ответил. Гермиона уже начинала беспокоиться, ведь обычно было достаточно подождать пять-шесть часов.       «Он взрослый мальчик, он не умрет, не оставит меня. Он гораздо сильнее её. Нужно немного подождать. Лишь немного».       Так она успокаивала себя в течение недели: самообманом, сигаретами и крепким кофе. Она бы с радостью выпила даже тот ужасный старый самодельный огневиски, но не решалась, ведь умереть на войне из-за пары бокалов алкоголя — невиданная глупость.       Кошмары вернулись, хотя тяжело видеть кошмары, если ты спишь по три часа, но у неё получалось.       Каждый вечер ровно в час ночи она оставляла послание «Я жду тебя». Чаще было нельзя. Если он жив, то постоянно нагревающееся кольцо могло его выдать, да и ощущение от ожогов на пальцах — не самое приятное.       За эту неделю она отыскала в себе невиданные ресурсы терпения. Ей нужно было дождаться его, физически необходимо, и остальные в связи с этим отхватывали по самое не хочу. Рон обходил её стороной: он не знал, как реагировать на злую Гермиону, он любил её как щенок, смотрел на своими огромными глазами так, будто она может его спасти, будто в ней спасение их всех. Это раздражало Гермиону ещё больше, и этот взгляд, и эта надежда, и осознание, что он смотрит так на каждую женщину.       Периодически он признавался ей в любви, просил сойтись и жить вместе, а она всегда отказывала. В такие вечера он громко трахал Лаванду (так, чтобы она точно услышала).              Гарри был лучше. Он чувствовал, что что-то не так, но не лез с расспросами, просто иногда оставался с ней на кухне и молча курил. Такая поддержка — лучшее, что она могла получить в этом душном старом доме.              Сегодня она кинула стакан из-под кофе в Джинни. Да, поступила как несдержанная идиотка. Да, Гарри будет смотреть на неё с укором, может даже попробует узнать, что происходит. Но Святой Мерлин, когда же эта женщина успокоится и перестанет пихать её в постель к своему братцу?!       Раньше с ней было проще, она поддерживала Гермиону и не лезла в её личную жизнь, которой, впрочем, и не было. Но сейчас Джинни превратилась в фурию, помешанную на семье. Она хотела устроить личную жизнь брата, даже несмотря на то, что тот трахает всё, что движется, и несмотря на то, что она не будет с ним счастлива. Это всё неважно. Она не часть её семьи, значит недостойна заботы, а вот то, что её братика прикроют в очередной раз, когда он напьётся или полезет на рожон — это подходящая задача для Гермионы.              Война изменила многих. Самое неприятное — видеть, как она изменила твоих друзей. Теперь это посторонние люди, в лучшем случае те, с которыми приятно молчать. Хуже, когда приходится защищаться от них кружками.              Если сегодня он не ответит, она пойдёт на поиски. Начнёт, конечно, с их дома. Да, иметь своё убежище во время войны — неимоверная роскошь. О нём не знает никто, кроме него. В прошлом году они потратили почти месяц, чтобы защитить дом: она нашла самые тёмные заклинания сокрытия, основанные на крови; он задумывался защитить дом от проникновения с помощью жертвы. Они решили с этим повременить.       Быть в этом доме долго было опасно, каждая сторона могла заметить их отсутствие, поэтому они выкраивали время по ночам. Каждая ночь немного согревала их души, дарила тепло, будто тот камень, что лежал в груди, все ещё мог рассыпаться в пыль. Надежда — самая ужасная игра дьявола. Человек может смириться с чем угодно, но не с постоянной потерей надежды.       Если он не объявится, она доберётся до самого Тома, да хоть до Сатаны, но откопает его. Он так легко не отделается, она не станет тянуть эту войну в одиночку.              Гермиона злилась, так безумно злилась. На него, на себя, на этот страх, который она уже давно будто бы победила.        — Я принёс новую пачку, — она выдернула из потайного кармана нож и замахнулась, прежде чем, поняла, что это Гарри. — Чёрт, не подкрадывайся так. Я не хочу случайно убить тебя, — беспокойно пробормотала она, пряча нож поглубже в рукав мантии. — Ну, тогда всё это закончится, а Том сделает тебя своей правой рукой. И всё-таки ты обойдёшь его. Он за двадцать лет так и не смог меня прикончить, — нелепо переминаясь с ноги на ногу пытался подбодрить её Гарри. — Так что ты хотел? — грубо, слишком грубо, успокойся. Это ведь Гарри, он всегда тебя поддержит, или как минимум, не сделает сильно хуже. — Я не знаю, что с тобой, но знаю, что тебя это успокаивает, — говоря это, он нервно протянул ей новую пачку парламента. Очередная роскошь. Членам сопротивления был заказан путь в любое приличное место, поэтому курили обычно всякую дрянь. — Посиди со мной, — прошептала Гермиона, и он тихо присел на пол возле неё.              Теперь кухня стала чуточку теплее, будто ноябрь забыл, что он приносит холод и смерть, и решил одарить их (только их) теплом и светом солнца. Через пару минут Гермиона тихо задремала, сложив голову у него на коленях. Кошмаров не было. Впервые за долгое время.              Гарри знал, что с ней что-то происходит, за столько лет он ясно запомнил: если всё катится в тартарары — лучше её не трогать. Она сильнее многих из сопротивления (особенно, когда применяет тёмную магию). Она справится, нужно только не мешать. Он не мешал.                     Огонь был повсюду, она буквально горела заживо. Гермиона пыталась кричать, но не могла - языки пламени доставали до горла и её обгоревшие связки не могли выполнять свою функцию. Если ад существует, то вот он, чёрт побери: безумная боль и отчаяние, невозможность хоть на что-то повлиять. И тишина.       Она распахнула глаза и увидела ничто. Темнота и страх. «Наверно это и есть смерть» — первая мысль. «Идиотка, тут просто темно» — вторая. «Рука горит, это он» — третья.       Впопыхах, Грейнджер выбралась из объятий Гарри и понеслась на улицу. Ноябрь пробрал до костей, наверно стоило одеться. Плевать. Он жив.       Он.       Жив.