Жемчужинка

Эстель помешивала суп, а Уильям обнимал ее со спины и просто наслаждался родным запахом. Сержант стоял, прикрыв глаза. Он был трезв, хотя во рту было как в пустыне сахара. Но его подруга буквально пинком отправила его умываться и приводить себя в порядок. Пирсон ожидал, что когда выйдет, Жемчужинка растает как дымка, но нет, вот она, живая. Он снова обнял возлюбленную, зарываясь носом в ее волосы, и тихо млея от такого родного запаха. И самым ярким доказательством ее присутствия был именно запах. Не от еды, что она готовила, а ее собственный. Запах акации от волос, и земляники от кожи. Немка улыбнулась: – Я там ягод купила для тебя… – Ты сама для меня как самая пьянящая ягода, – шепнул мужчина, обнимая возлюбленную за талию, и вдыхал запах от ее волос, отложив венок. – Знал бы ты, сколько всего случилось… Вечера не хватит рассказать. – Я не тороплюсь, Лисёнок. Девушка усмехнулась, откладывая поварешку, и закрывая крышку: – И ты теперь меня не отпустишь? Хотя я преодолела Атлантику и пол Америки, чтобы тебя найти? – Никуда я тебя не отпущу, даже на миг, – ответил сержант, целуя немку в макушку. – Я все еще не могу поверить. – Надо было меня просто хорошенько встряхнуть, как оказалось, – усмехнулась Эстель, уменьшая газ на плите. Пирсон вздохнул, крепче прижимая Жемчужинку к себе. Та, улыбаясь, шепнула, положив руки на его, наслаждаясь теплом своего сержанта: – Я тут старалась, делала экспозицию, а ты, даже не посмотрел. Уильям хмыкнул, приоткрыв глаза: – С тобой посмотрю, Лисёнок. Девушка повернулась и, коротко чмокнув мужчину в нос, произнесла: – Ну, так идем. Ты явно бросил смотреть на «Арденнской операции». Пирсон усмехнулся, но последовал за подругой. Она подвела его к столику, где покоилось его письмо, и бумага, что он проигнорировал. Жемчужинка подняла бумагу и протянула ее Уильяму. Мужчина отошел и сел в кресло, сажая подругу на колени и не отпуская ни на секунду. Он пробежался глазами по тексту и выдохнул: – Бог мой праведный… Немка решила все же положить дату ее поступления в госпиталь, чтобы не ломать хронологию событий. А в бумаге было следующее: «12.28.1944. Выписка о поступлении пациента. Пол: Женский. Имя: Эстель. Фамилия: Крюгер. Возраст: 23 года. Положение (военный/гражданский): Военная. Ранг: младший сержант. Поступила молодая девушка средних лет с многочисленными гематомами по всей спине и верхней части конечностей. Висок разбит, есть подозрения на сотрясение мозга. По уверению солдат, передавших пациентку, вышла из летаргического сна после того, как ее уронили на землю при попытке захоронения. По показаниям, пациента не реагировала на прикосновения и свет, не было видно дыхания и пульса. О том, что девушка жива, доложил один из солдат. Причиной подозрения послужило отсутствие трупных пятен и трупного окоченения. Доставлена экстренно. Причиной возобновления нормальной дыхательной деятельности и возобновления пульса послужил удар о землю. Пациентка в среднетяжелом состоянии. Видимых последствий летаргического сна с поверхностным дыханием и замедленным пульсом, исключая атрофию мышц и легкой потери веса, нет. Когнитивные и базово рефлекторные функции в норме. Реагирует на свет и шум, однако часто засыпает. Находится под наблюдением. Сон нормальный, дыхание ровное, пульс снижен, однако в норме для спящего человека – от 50 до 55 у/м. ЭКГ так же в норме. Временно отсутствуют глубокие когнитивные функции – мозг практически не бодрствует, но опорно-двигательные функции в порядке. Поход по естественной нужде и прием пищи самостоятельный, не требующий посторонней помощи. Пациентка останется под наблюдением. Ответственный за пациентку, доктор Грегори Блэкмор, военный врач США, служба экстренной медицинской помощи. Город Дикирх.» Жемчужинка шепнула, поцеловав Уильяма в висок: – Как видишь, я не была мертва. Пирсон лишь выдохнул, прижав Эстель к себе. Он отложил бумагу и невесело усмехнулся: – Какой же я идиот. – Это не так… Пирсон взял всю папку, читая лист за листом, выясняя о процессе лечения и реабилитации. Он судорожно выдохнул, узнав о том, насколько обширными были гематомы. Эстель же пояснила, слегка постучав пальцем по бумаге: – Получила их тогда, на вышке. Кубарем по ступенькам слетела…Ох, Уильям, тише, ты так мне еще наставишь! Мужчина крепко прижал девушку к себе. У него сердце кровью обливалось. Его маленький Лисёнок получил столько ударов и травм в тот день. Он шепнул, откладывая бумаги и папку: – Я теперь никуда тебя не отпущу. Никуда. – Но ведь я… – Чш. Не желаю ничего слышать. – Даже о том, что я теперь в составе ВВС? – усмехнулась немка, перебирая пряди волос мужчины. – Что? Немка протянула ему бумагу о зачислении, отчеты, рапорты и свою лицензию. А потом усмехнулась, вставая и глядя в глаза Пирсона: – А я думала, намека в виде мессера, да еще и с жемчужиной на боку тебе хватит, чтобы понять! Пирсон хмыкнул, наступая и прижав подругу к стене: – Лисёнок, я же не экстрасен…ммм… Не выдержав, Эстель поднялась на носках и, обняв за шею сержанта, поцеловала, не давая ему в очередной раз съязвить. Она чувствовала, как участился пульс Уильяма, его теплые, сильные руки у себя на талии, его щетину. Пирсон снова ощутил то, что мог бы почувствовать только с Эстель – внутренности скрутило в сладкой неге, словно ему снова отдали его наркотик. Он целовал немку, прижимая к себе, и все никак не мог «насытиться» этим поцелуем. После пары месяцев разлуки и мыслей, что она погибла, он не желал расставаться ни на миг со своим лисёнком. Он с нежностью целовал, сминая губы девушки, отдавая все накопленное – боль, радость, нежность, любовь, в конце концов. Жемчужинка шепнула, стоя все также близко, разомкнув поцелуй: – Как же мне этого не хватало… Уильям лишь прижался лбом к ее лбу, прижимая и к себе и к стене. Мужчина тихо выдохнул, ощутив теплую ладошку на щеке: – Если это сон… То он самый лучший. – Повторяешься милый, это уже было, – усмехнулась немка, и шепнула. – Пойдем, покушаешь, наверняка, питался черт знает чем, все эти дни. Обедали, вернее, ужинали уже они вдвоем. Бедный Пирсон и не знал, как есть хотел. Как-то в своих горестях и запое не чувствовал голода. Хотя, скорее именно обычная домашняя еда вызывала такой аппетит. На консервах и сытном армейском пайке конечно можно держать форму и уж точно не голодать. Но вкуса в этой пище, ни грамма. Поэтому съел аж две достаточно больших тарелки, чувствуя, наконец, и сытость и покой. Эстель же, как обычно – как птичка поклевала, да и сыта уже. Ей хватило и одной небольшой тарелки. Она мягко улыбнулась, глядя на то, с какой жадностью сержант ест, и произнесла: – Не торопись, а то икоту заработаешь. Уильям хмыкнул, проглатывая еду: – Уж прости, но я давно нормально не ел. – А вот за это еще раз по носу стукну, – пригрозила ему Жемчужинка. Пирсон усмехнулся, доедая. Казалось бы, обычный овощной суп-пюре. Но, сколько же тепла и домашнего уюта в такой простой пище. Но еще больше его радовала его возлюбленная, которая спокойно прибирала ненужную посуду. В этом летнем платье, с цветами в волосах, она казалась ему сказочной. Она словно всегда тут была. Пока немка мыла посуду, он подошел и шепнул, помогая ей: – Давай я. Все-таки ты приготовила, старалась. – Супчик не понравился? – усмехнулась немного лукаво Эстель, глянув на сержанта через плечо. – Что ты, все прекрасно, – хмыкнул Пирсон, мягко забирая у нее тарелку и сетчатую губку. Жемчужинка, хитро улыбаясь, не отступила, из-за чего Уильям был вынужден стоять вплотную к ней, с руками вокруг талии подруги. Он хмыкнул, стоя позади: – Ах ты, хитрая лиса. Ничего, мне рост и так позволяет мыть посуду. Эстель рассмеялась и ласково провела мокрым пальцем по носу сержанта, вызывая и его улыбку. Она усмехнулась, и стоя так, произнесла, помогая уже просто высушить посуду кухонным полотенцем: – Когда ехали к Дэниелсу, обсуждали наш рост. – И с кем ехала? – чуть задумчиво спросил Уильям, намывая свою тарелку. – Айелло и Стайлз, встретились в Нью-Йорке. Правда, вот… – Правда, вот, что? – заметив напряженность девушки, Пирсон передал ей тарелку. – Правда, вот встретились мы не при самых лучших обстоятельствах… – вздохнула немка, вытирая полотенцем посуду. – Кхм, просто не… – Нет уж, – перебил сержант, закрывая кран. – Я хочу знать, что такое случилось. Ты опять как пружинка, Лисёнок. Немка вздохнула – не хотелось ей и без того бедного Уильяма тревожить. И так истерзан своими переживаниями. Но, да делать нечего, все-таки врать ему, девушке не хотелось: – Ну, в общем, когда я ехала из Вашингтона, ко мне прицепились двое молодчиков. А рядом ехал дедушка. Разговорились мы с ним, а он оказался добрым попутчиком, так вот и болтали по дороге, он мне о себе, а я о себе ему. Рассказала, откуда я, как оказалась среди американцев. Дедушка спокойный был, ни единого злого слова не сказал. А те услышали, да глазами зыркают. Вышла на остановке, а те как налетели, мол, краут, фриц, украла форму, украла медали, дергали, и… Я думала что все, сейчас по лицу получу, как тогда, в летном училище. А тут, из-за спины голоса и Дрю с Фрэнком налетели. В общем, так и встретились, пришлось доказывать, что я не верблюд. Эстель ойкнула и шлепнула по кисти Пирсона: – Ай! А ну не щипайся! Больно же! Уильям одернул руку, поняв, что от злости довольно крепко стиснул ткань и кожу немки на талии. Он виновато проурчал, словно провинившийся пес, кладя голову на плечо подруги: – Прости, я не хотел… Вздохнув, Жемчужинка произнесла: – Точно покусаю, за таки вот «не хотел». – Это моя фраза, – усмехнулся Уильям, слегка потирая ладонью ее по талии, словно «зализывая» причиненный ущерб. Девушка улыбнулась и сама ластилась к нему: – А это правда, что в тебе 189 роста? – Правда, – улыбнулся Пирсон, глядя на то, как Эстель словно кошка трется об него головой. – А та ластится как котенок, чуть не урчит. Вот и, поди, пойми, лиса теперь у меня дома, али кошка! Жемчужинка усмехнулась, припомнив их посиделки у костра, близ реки: – Ну, ведь сам говорил, что приду, приласкаюсь, помурлычу, как кошка и мне все, все с рук сойдет. Уильям только усмехнулся, а немка шепнула, улыбаясь: – Пойдем, расскажу тебе все, что хотел узнать. До глубокой ночи она рассказывала сержанту о своих злоключениях. О Госпитале и реабилитации, как волновалась о нем и взводе, ка нашла Дэвиса, и как он отправил ее к ВВС, и как она попала к эскадре Роя. Сидя вдвоем, они перечитывали письма Пирсона и тот, улыбнувшись, нашел ответы Кинга. А прочитав последнее, так и вовсе сержанта пробрал смех. Он прижал немку к себе и шепнул, нежно целуя в висок: – Если проснусь утром, и мой Лисёнок будет рядом, то иных доказательств мне не нужно. Эстель лишь хмыкнула, но продолжила свое повествование. Рассказала и о пути сюда через Атлантику, о долгих полетах, и том, как она увидела впервые скатов Манта, о добрых ребятах на авианосцах, да обо всем. Добавляла к этому и рисунки свои. Зачастую, они не отличались высокой техничностью, многие так и вовсе, словно бы иллюстрации к детским книгам, с мультяшной рисовкой. Но Пирсон с теплотой рассматривал эти рисунки, а потом нашел и собственный портрет на скудной и смятой бумажке. Краснея, Жемчужинка произнесла, что нарисовала его еще в Париже, пока Уильям спал. Больно у него лицо тогда было красивое. Сержант хмыкнул, глядя на довольно неплохой портрет себя, с расслабленным и спокойным выражением на лице. Девушка продолжила свой рассказ и о том, как получила гражданство, о том, как купила платья и как подбила друзей в Лонгвью поехать. Ну и о Дэниелсе, о его сынишке, о том, что он отдал ей револьвер и адрес Пирсона. Мужчина хмыкнул и, обняв покрепче подругу, сидя на кровати рухнул с ней назад. Он шепнул, глядя на подругу: – Столько всего с тобой произошло… Хотя признаюсь, больше всего мне нравится часть про твои платья. Скоро у тебя их будет очень много, Лисёнок, – шепнул сержант, целуя возлюбленную в щеку. – Вот платья то я купила, а в чем спать нет, – хмыкнула девушка, лежа практически полностью на Пирсоне. – А когда это было проблемой? – усмехнулся он, с нежностью глядя на Эстель. – Опять буду у тебя вещи воровать, – смеясь, произнесла она. – А я что, против? Немка зевнула и произнесла: – Спать хочется… Может на боковую? Поздно уже. Кивнув, сержант выпустил ее и, открыв платяной шкаф, достал оттуда пару своих маек, усмехаясь: – Бери что душе угодн… Договорить Уильям не смог – слова в горле застряли. Немка, хоть и красная как редиска, но сняла платье, оставаясь только в белье и чулках. Она тихо пискнула, когда ощутила руки Пирсона на талии и его мягкий лукавый шепот: – Так вот ты какая, лисичка без шубки? Жемчужинка выдохнула, ощутив, как Пирсон мягко притянул ее к себе, ласково целуя шею и плечо. Она тихо усмехнулась, положив руки на его ладони: – Уильям, ты ужасно колючий… – Ничего, завтра все сбрею. – Нет! – девушка повернулась и жалобно посмотрела на возлюбленного. – Не сбривай! Оставь! – Щетину? – удивленно поднял брови Пирсон, глядя на Эстель. Немка смущенно кивнула, вызывая улыбку сержанта: – Ну, хорошо, подстригу немного. Оставлю я так любимую тобой щетину. Немка же, утянув только одну майку, потянула мужчину к себе и, хмыкнув, произнесла, целуя его в щеку: – Так, а ну ка иди сюда, ежик. Давно хотела кое-что сделать. Уильям гулко сглотнул, а Эстель, уже почти не краснея, уложила его на кровать, и произнесла, усмехаясь: – Нет, это не то что ты подумал, ляг на живот, а руки положи под голову. – Надеюсь, я после этого выживу, – иронично ухмыльнулся сержант, выполнив просьбу подруги. Уильям сам смутился, ощутив вес подруги у себя на бедрах, а потом просто заурчал от блаженства, закрыв глаза – она аккуратно массировала ему плечи и спину, пока в один момент резко не надавила. Охнув, сержант услышал хруст своего позвоночника, а немка усмехнулась: – Вот она, музыка для моих ушей! Уильям сдавленно захрипел от второго такого толчка, и нового хруста. Он жалобно просипел, не в силах поднять головы: – Я понимаю, что я тебя обидел, но позвоночник зачем мне ломать? Девушка усмехнулась и легла полностью на спину своего мужчины, продолжая слегка массировать ему плечи: – Ничего я тебе не сломала, не выдумывай. Просто вправила кости. Пирсон лишь фыркнул, млея под умелыми руками: – И когда ты этому научилась…уф… – Давно, еще на родине, – усмехнулась Эстель, аккуратно разминая просто каменные плечи Уильяма. – Тогда мне по штату было положено уметь все, от готовки до массажа. Уильям промычал что-то неопределенное, млея под руками подруги и тихо постанывая. Она умело разминала его спину, которая уже давно буквально задеревенела от постоянного сна в кресле среди пустых бутылок. Он тихо урчал и постанывал, немного улыбаясь, а его Лисёнок ласково растирала и мяла его плечи. Он хмыкнул, когда немка, поцеловав его в щеку мурлыкнула «всё» и встала. Она расплела косу, вынимая из волос уже засохшие цветы, откладывая их на стол. Уильям жадно смотрел за этим, глядя, как она расстегивает и снимает белье, чулки. Он как завороженный рассматривал белую кожу и красивый изгиб ее спины, талии, бедер. Будь это фантазией, про себя усмехнулся Пирсон, было бы все немного иначе. Он заметил и тот самый шрам на ее боку. Но к нему прибавилось еще два – на талии, у самой линии белья, и еще один на боку бедра. Этих он точно не припоминал. Наверное, результат кровопускания, после гематом. Эстель же надела его майку, вновь утопая в ней как в ночной рубашке. Девушка повернулась к нему и смущенно прочистила горло, отвлекая сержанта: – А ты так и будешь спать, в этом? Мы же уже не на фронте, можно и переодеться… Пирсон хмыкнул, вставая и потягиваясь. Он решил так же не смущаться подруги, переодеваясь при ней. Хотя и не видел, как немка с жадностью его рассматривает. Эстель сглотнула, разглядывая тело сержанта. Он был весьма хорош собой, рельеф мышц прекрасно выглядел, смуглая, чуть красноватая кожа, сильные руки, на которых выделялись вздутые почти всегда вены, широкие плечи, красивая спина. Она хмыкнула немного, когда Ульям так же надел только майку, забираясь в кровать к ней и обнимая ее. По счастью, у него была двуспальная огромная постель, и ему не нужно было переживать из-за своего роста и размера, что он занимает большую часть. Немка юркнула к нему поближе, прижимаясь и укладывая голову ему на плечо. Немка шепнула, целуя Уильяма в нос: – Guten Nacht, mein Liebe. – Спокойно ночи, Лисёнок. Пирсон прижал к себе Жемчужинку, улыбаясь и тихо радуясь. Но вдруг, он встал, вызывая удивленный взгляд Эстель: – Забыл. Он выключил большой свет, но на столе оставил включенную настольную лампу. Ее небольшого света вполне хватало, в качестве ночника. Жемчужинка пискнула – Уильям довольно резко навис над ней, улыбаясь, и глядя в глаза: – Я не запамятовал. Ты боишься спять в… – Да, я трусиха, которая боится темноты, – вздохнула немка, отводя взгляд в сторону и стыдливо краснея. – Но ты никогда не рассказывала, почему. Расскажи мне, от чего ты боишься спать в темноте? – ласково провел по ее щеке ладонью Уильям, успокаивая. Он лег рядом, и, подумав, Эстель прикрыла глаза, устроившись в руках у сержанта. Она тихо произнесла, прижимаясь к нему: – Я не могу толком истолковать этот страх. Он появился очень давно, когда я еще была маленькой. Понимаешь… Как бы объяснить… Я очень боюсь, что из темноты на меня посмотрят глаза. Не лицо, не звериные глаза, а именно простые два человеческих глаза. Я ужасно боюсь этого, хоть и не понимаю почему. Пирсон хмыкнул, и обнимая подругу произнес, укрывая ее одеялом: – А я уже пережил свой самый большой страх. И теперь, ничего не боюсь больше, чем потерять тебя, Лисёнок. Жемчужинка улыбнулась, прикрыв глаза и зевнув. Впервые за долгое время они оба уснули спокойно в объятиях друг друга. Утром, Уильям долго не решался открыть глаза. Весь вчерашний день казался ему сном. Мужчина размышлял и морально готовился, что вот, сейчас, он откроет глаза, а рядом пусто. Выдохнув, он все-таки посмотрел и судорожно выдохнул – рядом, положив голову ему на плечо, сладко спала Жемчужинка, ее крохотная ладошка как обычно до этого, покоилась в его ладони. Пирсон сглотнул, пытаясь не издавать ни звука, чтобы не разбудить ее, хоть и хотелось кричать от радости. Он улыбнулся, глядя на умиротворенное личико возлюбленной, мог сейчас пересчитать все веснушки на ее носике и щеках, разглядеть каждую рыжеватую ресничку, рассмотреть бледную кожу и розовые пухлые губы. Во сне она все так же, неизменно оставалась маленьким ангелочком. Уильям подумав, очень осторожно выбрался, укрывая немку и потягиваясь. Сержант пошел вниз, чтобы приготовить завтрак. В конце концов, у него руки тоже не из пятой точки растут, уж сварить кашу и приготовить прочее он сможет. Выбор пал на овсянку, яйца и хлеб. Про себя, Уильям подумал, что стоит и ему сходить за покупками. В конце концов, теперь он живет не один. Пока он спокойно помешивал на огне кашу, то смаковал эту ситуацию – не один. Жемчужинка здесь, рядом, а потом в голову навязчиво влезли воспоминания. Он немного улыбался, вспоминая первые дни, как она хвостом за ним прыгала на костылях, вечера вместе, и то, что он тогда думал, как избавится от девчонки. Хорошо, что не сделал, иначе бы, и правда, всю жизнь жалел. Правы были тогда медсестры в лагере. Они нашли друг друга. За размышлениями, он успел и кашу сварить, и глазунью пожарить. Мужчина даже не услышал тихих шагов, пока его осторожно не обняли руки со спины: – Доброе утро, Уильям. – Доброе, Лисёнок. Поистине, доброе, – улыбнулся расслабленно сержант, выключая газ. – Готовишь, да еще и без меня? – лукаво улыбнулась Эстель, прижимаясь к спине Пирсона. – Хотел успеть, до того как проснешься. Жемчужинка хмыкнула, отпуская его, и проурчала: – Ладно, в таком случае я в ванную. – Иди, иди, прихорашивайся, Лисичка, – усмехнулся Уильям, осторожно расставляя посуду и приборы. Завтрак они провели сидя так же вместе, радуясь своему скромному счастью. Правда, у Пирсона были свои соображения на сегодняшний день, которые он хотел реализовать сегодня же. Слишком долго у него лежит уже это кольцо… День начался с приятного завтрака, а продолжился уборкой и чисткой. Пирсон доставал вещи, что убирал перед отъездом в подвал, а Эстель мыла окна и полы, вытирала с вещей пыль. Они приводили в порядок общее жилье, раскладывая вещи по местам. Немка ушла на заднюю веранду, чтобы постирать и развесить постельное белье, одежду и прочее. Сам Уильям даже замер, глядя на нее, а потом вдруг услышал, как она… поет! Не стесняясь его, спокойно поет какую-то немецкую песню:

Hörst du den Wind wie er dich ruft? Er singt dir Lieder der alten Zeit, Aranna Namárië! Hörst du den Wind? Wenn er dich sucht! Bringt er dir Lieder der Ewigkeit, Aranna Namárië, Aranna Namárië! Hörst du den Wind wie er dich ruft? Er singt dir Lieder der alten Zeit, Aranna Namárië! Hörst du den Wind? Wenn er dich sucht! Bringt er dir Lieder der Ewigkeit, Aranna Namárië, Aranna Namárië!

Он облокотился на косяк, слушая ее голос и улыбаясь, а немка, прекрасно слыша за собой слегка тяжелое после скачков с тяжестями, дыхание сержанта, переключилась на английский, снова затягивая припев:

Ты слышишь как, ветра зовут? Поют песни нам, и зовут в далекий путь, Как короли, что вдаль идут, То голос ветра, что влечет нас в далекий путь! Что влечет нас в далекий путь! В далекий путь…

Пирсон подошел к ней и произнес, садясь рядом: – Почему ты раньше не пела? У тебя красивый голос, ты не фальшивишь. – Стеснялась, – смущенно улыбнулась девушка, отстирывая пятна с наволочек. – Но благодаря ребятам из 12-ой пехотной, я научилась петь и стесняться куда меньше. Так что, терпеть тебе это теперь еще очень и очень долго, милый. Уильям усмехнулся и шепнул, целуя подругу в щеку: – Знаешь, я наслаждаюсь. И наслаждался бы в любом случае. Ты не обязана быть для меня идеальной, Лисёнок, просто будь собой. Девушка усмехнулась, встряхивая белье и выливая воду: – Ну что же, все. Поможешь мне? – Конечно, помогу, Лисёнок, – усмехнулся сержант, вставая и помогая встать девушке. Развешивая белье вдвоем, они дурачились. Эстель смеясь, отбегала в сторону, когда Пирсон пытался поймать ее за руку, а потом и вовсе бросилась по заднему двору наутек. Сержант подхватил эту игру, и нагоняя повалил свою подругу в траву, улыбаясь. Жемчужинка вдруг припомнив, произнесла, глядя на него: – А помнишь, в Париже, ты так же меня догнал? Уильям усмехнулся, глядя на подругу: – Да, конечно помню. Только в этот раз ты у меня флягу не отобрала. Усмехнувшись, он помог ей встать, а сам произнес, глядя в глаза улыбающейся немки: – Я… Я давно кое что хотел тебе отдать. Эстель удивленно посмотрела на мужчину, а после прижала руку ко рту, выдохнув, когда он, опустившись на колено, вынул из нагрудного кармана золотое кольцо с жемчужиной: – Эстель Крюгер, ты выйдешь за меня? Девушка растроганно улыбнулась, чуть не плача от разрывающих эмоций: – Да!