Тень четверых

— Бэла? Бэла! Вставай! Бэла ощутила, как ее трясли за плечо, и разлепила глаза. Над ней нависала тяжелая тень, пышущая жаром, которая через пару секунд сонного моргания превратилась в Кассандру. Та выглядела подозрительно хитрой и раздражающе энергичной. — Что ты делаешь в моей постели? — еще не совсем проснувшись, проворчала Бэла. — Да еще и в одежде? — Могу снять. — Что? — Что? — издевательски рассмеялась Кассандра. — Не паникуй, ничего с тобой не случится. Я в домашнем. Нужно поговорить, пока не начали собираться. — Куда собираться? — В Бухарест, Бэла! Это же ты мне с ним все уши прожужжала, а не наоборот. Бэла застонала, чувствуя, как прерванный сон тяжелеет и разрастается в ее чугунной голове — и глянула на часы. Рано. Слишком рано, чтобы поверить, что Кассандра — от которой несло кофе и у которой возбужденно поблескивали глаза — вообще ложилась спать. — А вчера тебе разговаривать не хотелось? — Вчера ты тоже спала. А перед этим возилась с подопытными, а мне не хотелось тебе помогать. — В другое время Кассандра получила бы за такое подушкой, но в этот раз Бэле не хватило сил. Ей хотелось только доспать свои законные часы, неважно, под рассказ неугомонной сестрицы или в тишине. Она протянула что-то неразборчивое с интонацией «валяй» и зажмурилась. Кожей почувствовала, что Касс улыбнулась. — Вчера, когда мать с Мирандой занялись девчонкой… Бэла распахнула глаза. — Я не хочу знать, как это… обращение проходит. Кассандра приняла каменное выражение лица и подняла бровь. — Ты и не узнала бы. Ни одна эмоция так и не промелькнула на ее лице, даже под строгим, осуждающим взглядом. Поняв, что Кассандра не удосужится отреагировать, Бэла фыркнула и решила подняться. Точнее, сесть спиной к Кассандре, накинуть халат поверх пеньюара и только потом встать — компания сестры оказалась смущающей. Заметив этот укол стыда, Бэла вспомнила вкус ее крови, вспомнила, как Кассандра прижимала к себе и позволяла целовать себя — и поморщилась. «Все было не так», — убедила себя Бэла и скрестила руки на груди. Уставилась на сестру, по-хозяйски растянувшуюся на ее кровати. — Говори, — вздохнула Бэла. — Но это последний раз. Я устала. Лицо Кассандры, и без того от природы будто высокомерное, стало еще неприятнее. — Они… ввели ей морфин. Потом Миранда взяла кровь мамы, сделала какую-то реакцию — и это вкололи девчонке. Та отключилась. — И она ничего не почувствовала? Кассандра закатила глаза. — Она же была под наркозом. И больше с ней ничего не происходило. — Она усмехнулась. — Слов нет, за какую дуру они меня принимали. «Кровь вампира» — гениально! Бэла покосилась на нее, подняв бровь — ничуть не впечатленная. Ее сестрица выглядела так, будто пришла помусолить какую-нибудь новость из утренней газетенки, а не обсудить опыт над близким всей семье человеком. — И? — только и выдавила Бэла сквозь зубы. В естественных науках она понимала крайне мало, но и без того вполне догадывалась, к чему Кассандра клонила. — Это все фикция, — ледяным тоном проговорила та и поднялась. Теперь она выглядела мрачновато и спокойно — чувствовала, что Бэла недовольна, определенно чувствовала. Но реагировала непривычно. — Если б дело правда было в крови, то у нас был бы целый полк твоих мужиков-мутантов. Девчонка просто спит, почти не… — Перестань, — рыкнула Бэла. — Тебе прямо хочется все испортить, да? Кассандра замерла, где стояла, растерянно уставившись на сестру. В другой раз один такой вид — обескураженной девочки с поджатыми губами и взглядом, в котором уже начинало угадываться почти детское возмущение — заставил бы Бэлу притормозить и загладить вину. В другой раз. Бэла любила ее. Бэла могла простить ей многое. И Бэлу едва не колотило от злости. — Испортить, — эхом отозвалась Кассандра. Она опустила голову, глядя на Бэлу исподлобья — львиная поза; того и гляди бросится, пытаясь добраться до шеи. Их разделяла мятая кровать: кровать, на которой пару дней назад они спали в обнимку, чтобы согреться, и Бэле от этого стало только хуже. Как это было стыдно — просить у Кассандры о близости. И как это было возможно — находить покой рядом с ней, с ее невозможным характером и идиотской тягой из всего сделать игру? — Ты выпустила тварей из подвала, чтобы помешать мне, — начала перечислять Бэла, пытаясь сдержать громкость своего голоса — в итоге получался рык. — Ты знала, что я хотела сделать с девчонкой, знала, что это для меня значит. Но тебе плевать, да? Есть только ты и твой план. — У нас не было вре… — Ты обещала! — рявкнула Бэла. — Обещала, что не будешь вредить семье, и вот ты тут, рассказываешь мне очередную бессмысленную байку, чтобы натравить меня на собственную мать! Во что я сейчас должна поверить? Что они с Мирандой устроили целое представление, чтобы обмануть тебя? — Да. Да! Потому что эта девка вот настолько для тебя много значит. Потому что у тебя самой охрененно одухотворенные планы на бедную сиротку, и ты ничерта кроме нее не видишь! Бэла хотела что-нибудь выпалить в ответ, но не нашла слов. Отчасти даже из-за легкой сконфуженности; кем была «бедная сиротка» — неужели этот циничный плевок мог относиться к девочке, которую они хотели принять в семью? К их девочке? К той самой девочке, которую Кассандра обнимала за плечи и которой с нежной сестринской улыбкой рассказывала о своих увлечениях, об обращении и о жизни в замке. — А для тебя, стало быть, она всего лишь расходный материал, — холодно подметила Бэла. И не увидела на лице сестры ни удивления, ни смятения, ни даже оскорбленности. Ничего. Злобный блеск желтых глаз и нервный, дрожащий оскал. «Ответь», — подумала Бэла, чувствуя, что напряженное молчание предвещало взрыв. Она слышала звон, слышала собственное дыхание, ощущала, как ее трясет от настоящего бешенства — и не двигалась, всем существом ожидающая чего-то страшного. Кассандра вдруг истерично захохотала. Громко, так, что, показалось, сотряслась вся комната. Сотряслась и потемнела — такой этот смех был невеселый. — Твоя так называемая мать убила нас, как убьет твою ненаглядную, — проговорила Кассандра, едва не утирая слезы, будто услышала гениальный анекдот. — Но это я — враг. В груди Бэлы кольнуло, но та сжала кулак, не позволяя себе потерять собственную злость. «Ты опять играешь, — подумала Бэла, впервые на своей памяти чувствуя желание взаправду схватить Кассандру и хорошенько ее чем-нибудь приложить. От обиды. От боли — за себя и за нее. — Кого не можешь загнать физически — тому устраиваешь Шекспировскую драму. Наплевав, кто чего хочет и что чувствует, как обычно». — А может, ты-то как раз ей родная, — хмыкнула Кассандра, окинув Бэлу взглядом. Она улыбалась ядовито и горько. — Это многое объяснило бы. Она взяла паузу, вынуждая осознать услышанное, оставляя возможность сказать что-нибудь — но, не получив ответа, фыркнула и развернулась, чтобы уйти. Бэла заставляла себя молчать и оставаться на месте. «Кровь-то точно разная», — услужливо подсказала память, и от этого только сильнее взыграло желание броситься за сестрой, как бы унизительно это ни было. За сестрой — несмотря ни на что. Но когда за Кассандрой захлопнулась дверь, вернулась злость. Бэла зарычала, руки сами потянулись что-нибудь разбить; вместо этого она вцепилась в подушку, планируя прокричать в нее — и случайно разорвала ее надвое. Предстояло позавтракать втроем и, упаковав вещи, поехать в Бухарест. Бэла чувствовала, что не вынесет общества сестры за общим столом и уж тем более не сможет спокойно провести с ней два с половиной часа в машине. Кассандра злила, и от одной мысли о ней Бэле хотелось найти ее и продолжить высказывать все, что придет на ум. Но Кассандра тоже что-то чувствовала, и это не оставляло места для Бэлы, где бы обе ни оказались. К тому же, Бэла могла увлечься с отчитыванием и вспомнить то, о чем хотела бы забыть. Или хуже того — Кассандра могла вспылить и заговорить об этом намеренно. Возможно, даже в присутствии Альсины. Нет, даже думать об этом Бэла не могла. Они разбили бы собственной матери сердце. Путь в столовую лежал мимо комнаты, в которой спала девчонка, и Бэла решила зайти к ней. С вечера ничего не изменилось, разве что теперь из-за задернутых штор пытался просочиться солнечный свет; девчонка, все такая же бледная и не похожая на себя саму, так и лежала посреди постели. В школярской клетчатой юбке и светлой блузке. «Все началось из-за тебя», — подумала Бэла — и тут же попыталась избавиться от этой мысли. Кого и стоило в чем-то винить, так это Кассандру; на этот раз серьезно. «Как будто Кассандре не все равно», — про себя хмыкнула Бэла, присаживаясь на край кровати. В детстве Касс вечно вилась возле сестры, смотрела с обожанием и восторгом и искренне пыталась порадовать после того, как в очередной раз втягивала в беду. Теперь Бэле казалось, что все чувства Кассандры — вместе с хоть какой-то любовью к матери и к семье в целом — так и остались в ее глубоком детстве. И ни разу не возвращались с тех пор. Бэла взяла тонкую руку девчонки и проверила пульс. Жива. Хотя на живую она походила мало; скорее, она выглядела как кукла, хорошенькая и пугающая одновременно. Дотронься до лица — и вместо мягкой девичьей щеки ощутишь холодный фарфор. «Всего лишь наркоз и бесполезная кровь, — подумала Бэла. — Как же». Кассандра ошибалась, это было ясно. Но внезапную привязанность Бэлы к девчонке она уловила точно. Может быть, она даже была права. Может быть, ее ревность была оправданной: и вот Бэла, ее старшая сестра, сидела рядом с чужим человеком и не хотела Кассандру видеть. Пульс девчонки медленно бился под большим пальцем — и отдавал покалыванием на подушечках всех остальных. В ее венах теперь текла кровь Альсины, так или иначе, и Бэла решила, что она не была чужой. — Просыпайся скорее, — тихий голос мгновенно впитался в мягкость пледа и подушек. Бэла наклонилась и поцеловала девчонку в прохладный лоб. Ей казалось, что только это им всем и осталось: дотянуть до пробуждения Даниэлы. А потом все снова будет в порядке. Когда Бэла спустилась в столовую, она застала Кассандру и Альсину за беззаботным разговором. То, сколько химических названий они вспоминали и какими увлеченными обе выглядели, намекнуло Бэле, что ее скорее всего едва заметят. Так и получилось: она смогла позавтракать, не боясь привлечь ненужное внимание. Только когда Альсина вдруг торжественно объявила, что нужно обсудить поездку в Бухарест, Бэла напряглась. — Возьмем пару бутылок нашего… вина, — деловито ответила Кассандра и просияла улыбкой. — На случай, если Бэла снова сорвется. На этом относительное спокойствие треснуло и с грохотом развалилось. Бэла предупреждающе глянула на Кассандру, но та осталась невозмутимой. И наглой. — Поверь мне, солнце, ничего подобного больше точно не случится. Альсина по очереди глянула на обеих и подняла бровь. — Я что-то упускаю? — Ничего, — сладко протянула Кассандра. — Все как обычно. Правда, Бэла? У Бэлы не нашлось ни малейшего желания зубоскалить; она засопела, уже собираясь ответить, как снова прогремел голос Альсины: — Объясните мне, что происходит. Сейчас же. Зря Кассандра так резко ей ответила, тут же решила Бэла. И прежде, чем та успела снова что-то выдать, Бэла отчиталась: — Мы разошлись во мнениях по поводу девчонки. Кассандра ревнует, и поэтому она готова сделать и сказать что угодно. Правда, Кассандра? — Ты себе противоречишь. Я никого не люблю, и все для меня — расходный материал. Забыла? — Серьезно? Думаешь, это сработает сейчас? Тебе не помешало бы хоть иногда прекращать свои бессмысленные игры — сестринский совет. — О, прекрасно! Если тебя так достали мои игры, может, вы без меня поедете? — Хорошая идея, Кассандра, в кои-то веки! — Хватит! — рыкнула Альсина так, что обе вздрогнули. В звенящей тишине она уколола ледяным взглядом серых глаз сначала Кассандру, потом Бэлу — и поднялась, подошла к окну. Даже стук ее каблуков прозвучал злым и слишком резким. Бэла смотрела на Кассандру в упор, — и та отвечала тем же, — слыша, как ее мать зажигала сигарету, чтобы никому не свернуть шею, а за окном пели мартовские птички. В конце концов, затянувшись и медленно, шумно выдохнув, Альсина сказала: — Ваше поведение сейчас — оскорбление всему роду Димитреску. — Она проговорила каждое слово тихо, но с нажимом: будто метала ножи один за другим. — Вы семья, в конце-то концов. Кассандра ухмыльнулась так, что Бэла смогла бы перемахнуть через стол, лишь бы добраться до этой ее самодовольной циничной ухмылочки. Вместо этого Бэла вздохнула и повернулась к матери. Та смерила обеих дочерей взглядом, — таким, что в хорошо накрашенных глазах угадывалась целая очередь эмоций, — а потом произнесла: — Вы обе поедете в Бухарест, как мы и договаривались. Раз в вас вдруг взыграли безответственные дети, то я буду приказывать как бескомпромиссная мать. — Но… — попыталась Кассандра, но ее тут же перебили: — Вы поедете, — проговорила Альсина с угрозой, каждой мышцей красивого лица выражая, как ее вывели из себя. — И вы воспользуетесь этой поездкой как прекрасной возможностью помириться. Как вы докатились до того, что мне приходится говорить подобное? Ей, конечно же, не ответили. Бэла вздохнула и, поджав губы, отвернулась. Отдохнуть от сестрицы ей правда не помешало бы; может быть, она поговорила бы с Альсиной позже, спокойно и обстоятельно, чтобы появилась возможность на самом деле мать убедить. Но, едва взглянув на сестрицу, Бэла передумала. Кислое выражение лица Кассандру выдало. Она была бы рада помучить того, кто сумел ее задеть, пусть даже собственную сестру; и, злясь, она наверняка выдала бы какую-нибудь гримасу, чтобы еще больше Бэлу раздразнить или напугать. Но она выглядела глубоко разочарованной и усиленно соображающей. «Ты хотела остаться, — поняла Бэла вдруг. — Ты специально начала ссору, чтобы тебя оставили». И решила, что ей точно не стоит спорить с матерью.