Тень четверых

Недолгие, но напряженные сборы увенчались тем, что Бэла проспала всю дорогу. Еще до того, как ее потянуло пристроиться в углу между сидением и окном автомобиля, она знала, что немногое потеряет; черно-серые просторы под истеричным солнцем не интересовали, а в салоне было так неуютно, что при любой попытке это осмыслить хотелось выброситься на дорогу на полном ходу. Кассандра устроилась спереди, рядом с водителем, а Альсина расположилась на заднем сидении — вместе с Бэлой. Каждая оказалась сама по себе, впрочем. Бэла чувствовала преграду между собой и матерью: Альсина не подпустила бы к себе ни одну из дочерей, пока те в ссоре. Обижаться на ополоумевшую сестру — дело одно; чувствовать, как собственная мать держит дистанцию — это совсем другое. Так что Бэла мысленно поблагодарила высшие силы, что иногда подозревала у себя нарколепсию — и очнулась только на въезде в город. Бэла слышала, что год тому назад на Плоешти сбросили бомбы; и хотя этот городишко остался в часе езды позади, казалось, что контузия и мрак после взрывов добрались до столицы и прочно в ней обосновались. Тени из-за ослепительно-яркого солнца подчеркивали невозможное количество лепнины на бежевых фасадах, блестели лужи на мощеных широких улицах, и вдоль тротуаров тянулись залежи грязного снега. Люди на улицах поглядывали на дорогую машину злобно или иронично. Бэла подумала, что ее семье повезло — чуть больше, чем обычно везет семьям, имеющим собственные замки и состояния с незапоминаемым количеством нулей; в их глуши в сотне километров от Брашова никому не было дела до личной собственности. Графиня Димитреску для кондукэтора, которого облизывали в газетах, будто не существовала, а кризис не мог до нее дотянуться. Авто подъехало к отелю. Здание ничем не выделялось на улочке старого города: такое же невысокое, серо-бежевое и с полыхающими отражениями заката в глазницах окон. Когда Бэла выбралась из машины и решила подойти к нему, Альсина мягко взяла ее и Кассандру за локоть. Альсина могла злиться сколько угодно, но, идя под руку с высокими взрослыми дочерьми, она выглядела невероятно гордой и довольной. Бэла подумала, что ее мать красовалась бессмысленно и беспощадно. Она любила собирать вокруг себя все лучшее: дорогие вещи, представительные люди, красивые образованные дети, — но в этот раз Бэла кожей чувствовала, сколько в этом театральной фальши. Чувствовала, что за закрытыми дверями солнечная нежная улыбка пропадет. Ее мать никогда не прощала нарушение семейной идиллии просто так. Из-за любви к роскоши Альсина не могла снять что-то иное, кроме целых апартаментов на верхнем этаже; когда все трое уже расхватали ключи, к ним подошли двое мужчин. — Графиня Димитреску! — произнес один из них грубовато и картаво, на немецкий манер. Он был заметно старше Альсины и отталкивал своей чопорностью. С ним в компании подошел мужчина лет тридцати пяти, двухметровый, с аккуратной щетиной и парфюмом, который Бэла мгновенно сочла головокружительным для любой женщины. Он вежливо улыбнулся. Еще прежде, чем Альсина представила ему дочерей, Кассандра попыталась незаметно сбежать; в итоге Бэла обнимала ее за плечи, когда до них дошла очередь, и обе натянуто улыбались. Стоило только красавчику отвернуться, — его звали Дамиан, — как Кассандра наклонилась к сестре: — Не трогай меня, — шепнула она так спокойно и так тихо, что Бэла не сразу осознала, что услышала, и какая эмоция за этими словами крылась. Потом она почувствовала себя так, будто ее унизили и все в холле это заметили. По пути в номер Альсина рассказала, кем был швейцарец, узнавший ее, и кем был Дамиан. Он руководил предприятием, как-то — Альсина выразилась неточно — связанным с нефтью; «А еще он тайный коммунист», — тихо добавила она с таким видом, будто считала это забавным. Бэла подумала, что это иронично: поставлять нефть второму Гитлеру и при этом поддерживать его же оппозицию; но ее скептицизм не выдерживал воспоминаний о том, как Дамиан выглядел в своем костюме. Вот только Кассандра быстро от мыслей о нем отвлекла. Альсина предложила заказать ужин в номер — дорогой и огромный, но ничем Бэлу не впечатливший, — Касс отказалась с вежливостью настолько фальшивой, насколько только можно было изобразить. От ее улыбки Бэлу передернуло, как будто она надкусила лимон. Альсина, впрочем, позволила Кассандре уйти, молча проводив ее взглядом. — Что же, — совсем без энтузиазма сказала она, не глядя на Бэлу. — Тогда, боюсь, семейный ужин не получится. Меня ждут на паре встреч. Вернусь либо поздно, либо… завтра. — Деловые мероприятия? — хмыкнула Бэла, не подумав — взыграла давняя привычка. И ее мать так же, не подумав, со снисходительной ухмылкой ответила: — Не без них. — И тут же опомнилась, повела плечами. Подшучивать над Альсиной разрешалось идеальной Бэле — надежной, послушной, способной справиться со своей младшей сестрой, что бы та ни вытворяла; когда же образ идеальной Бэлы трещал и надламывался, ее держали на расстоянии. Пока Альсина переодевалась, а Кассандра пряталась в своей комнате, Бэла встретила водителя, который принес вещи из машины; потом, когда Альсина ушла, заказала ужин. Двоим — так Бэла решила после долгих раздумий. Не стоило ей этого делать, если она хотела продолжить злиться на Кассандру. Сам момент, когда Бэла подумала о том, что ее упертая, невыносимая, эгоистичная, неконтролируемая и далее по списку сестра голодна, и что о ней можно позаботиться, — этот момент стал переломным. Какой бы Кассандра ни была, она оставалась близким человеком. И Бэла знала, что она заказала бы, поэтому выбирала блюда для нее с полной уверенностью; и если бы Альсина осталась, Бэле не составило бы труда угадать и ее выбор тоже. Что бы ни случилось, они оставались семьей. Пока что. Бэла сбежала от этой мысли к книге одного немецкого профессора; приходилось по два раза перечитывать каждую страницу, так что у Бэлы с ней просто не оставалось сил (и желания) думать о чем-то другом. Она даже не заметила, как Кассандра возникла возле стола. Та невозмутимо стянула одну кожаную перчатку, пальцами умыкнула кусочек курицы со своей тарелки и ушла, как ни в чем ни бывало обронив небрежное «Спасибо». Ее позерский вид (темные брюки, белая рубашка будто с мужского плеча и наброшенный на плечи теплый жакет, из-под которого выглядывали подтяжки) намекал, что и ее до утра ждать не стоит. Бэла тоже могла бы уйти и встретиться с подругами, — или друзьями, — но ей не хотелось. В конце концов она перестала видеть книгу, которую мерно листала, и замечать, как механически доедала сармале. «Пока что оставались семьей». Бэла могла накричать на Кассандру и не разговаривать с ней целый день или даже больше, но это не меняло главное. Они всего лишь поссорились, оставшись при своем; причина никуда не делась. Причина — и Бэла ощущала это особенно явно, сидя в одиночестве в чужих безликих апартаментах — могла доконать. С улицы доносился шум машин: рев моторов, гул клаксонов; это раздражало и напоминало, что Бэла, выбравшись из глуши, вдруг совсем не захотела выходить в люди. Тогда она включила радио, попала на передачу о евреях и концлагерях, передумала и выключила, закатив глаза. Преисполнилась любовью к человечеству, нечего сказать. Когда Бэла рухнула на постель в темной комнате, в которую просачивался только свет из общей гостиной, она наконец признала, что ее медленно сжирает тоска. Лишая кожи — освежевывая, — указывая на преграду между Бэлой и Альсиной с Кассандрой, эта тоска оставляла ее беззащитной и одинокой перед лицом осознания. Мучительного осознания, что Кассандра права. Бэла смотрела в потолок, сложив руки на животе. Крякали, уже реже, клаксоны, и тикали часы. Кассандра знала, что Бэла ей не родная сестра; каким-то образом угадала это еще до того, как это подтвердила ее собственная кровь. О чем еще она догадалась верно? Бэла вспомнила, как вошла в отель под руку с Альсиной; вспомнила другие их выходы в свет и каждое «мои дочери и я», пропитанное самолюбованием. Что, если Альсина на самом деле видела не ту Бэлу? Что, если Альсина окажется чужим человеком? Их общее «Димитреску» стерлось бы в пыль, так Бэла решила, чувствуя, как что-то невидимое вдавливает ее в матрас. Она сама не заметила, как все затихло. Часы начали мерно бить, но что-то звучало неправильно, как будто они собирались сломаться. Бэла отметила это и почему-то снова подумала, что ей уже десять лет как двадцать пять. Она будто ходила по кругу, огибая эти несколько мыслей (сломанные часы, разбежавшиеся с улицы люди, хрупкость имени Димитреску) — и боялась свернуть в центр. Она вздрогнула, когда хлопнула входная дверь. Мерно стуча каблуками, Кассандра — Бэла узнала ее по шагам, — приблизилась и остановилась у порога. Навалилась плечом на дверной косяк, держа две бутылки вина — она подняла их, когда Бэла повернула голову и все так же, лежа, посмотрела на нее. — Uhudler из Изабэллы, — провозгласила — не меньше — Кассандра, кивая на розовую бутылку. — Контрабанда из бывшей Австрии, еле достала. А это… Зинфандель позапрошлого года. Ой, не смотри так, взяла для количества. Бэла вспомнила, как Кассандра предлагала взять для нее две бутылки вина. Только то вино делалось из крови, кроме прочего; но сейчас это не имело никакого значения. Бэла усмехнулась из глубины темной комнаты. — Дело не в нем. Какое-то время они просто смотрели друг на друга в уютном молчании. Приближалась полночь, и Бэлу немного клонило в сон после дороги и нудного чтения; Кассандра в своем костюме была такой же адреналиново-кофеиновой, как и всегда. Ее подтяжки хулигански болтались у колен, а пиджак грустно поглядывал со спинки ближайшего кресла, брошенный и забытый слишком энергичной хозяйкой. Без нее замок Димитреску был бы куда спокойнее. То есть — скучнее. Бэла подумала, насколько это лучше — вот так находиться рядом друг с другом и, не говоря ни слова, знать, что происходит; намного лучше, чем игнорировать друг друга. Или не знать вообще. «Семья», — вспомнила Бэла. Она не хотела видеть свою семью без Кассандры. Если это значило, что Кассандра — сестра, значит, Кассандра — сестра; к тому же, Бэла точно помнила, что они росли вместе лет с пяти, а то и раньше. — Слушай, я знаю. Была не права, прости пожалуйста и все такое, но, — драматичная пауза. — Ты представляешь, как тяжело достать австрийское вино сейчас? Я тут подвиг совершила, как минимум — и ради поэтичной дребедени с именем. Смилуйся и… — Касс… — …пошли пить уже. — …хватит портить момент. Бэла удрученно вздохнула. Она поднялась, медленно зашагала к выходу в гостиную, залитую желтым светом; и это Кассандра сгребла ее в охапку на пороге, а не наоборот. Бэла обняла ее в ответ и не почувствовала ничего. — Ты все еще злишься, — констатировала Кассандра и отстранилась. Ее уверенность вызвала недоумение. — Почему это? — Плечи, — только и кинула Кассандра между прочим, когда уже тянулась обратно за вином. Только тогда Бэла поняла, что держала осанку так, будто ее хребет окаменел; и на плечи и вправду что-то давило, как если бы перетаскивание тел прошлым днем могло сказаться. Но от того, что Кассандра это заметила, стало ощутимо легче. — Так вот, встретила я одного барыгу — ты его не знаешь… — бодро проговорила та, уже орудуя штопором. Посреди комнаты с синими и бежевыми стенами, заставленной темной, каких-то острых форм мебелью, Кассандра будто светилась. От нее пахло домом и ее лицо напоминало о доме. До дома не дотянулась война и все безумие, которое с ней связано (хватало своего); дома Бэла не задумывалась всерьез о том… о чем теперь думать не хотела. Ее младшая сестра пришла мириться; все остальное таяло в теплом свете ламп и клубничном аромате только что откупоренного вина. — …и оказалось, что у этого чудика знакомые живут прямо в Бургенланде. И они даже в ту братию любителей американских сортов входят. Ну… входили до войны. Естественно, ему это все пришлось тащить через границу — покупателей не нашел, а потом чуть не разорился из-за кризиса. И знаешь что? Вместо того, чтобы ползать передо мной на коленях, чтобы я купила вино на Изабэлле, он начал красоваться и условия ставить… Кассандра не собиралась замолкать. Обе пристроились на диване; ее голос, слишком часто меняя громкость и тон, вытеснял почти все мысли — и хорошо. Бэла слушала, а на ее языке играла кислинка и послевкусие как от лесных ягод. Этот вкус смутно напоминал о детстве: в последние теплые дни бабьего лета Бэла горстями утаскивала виноград, варварски выдавливала мякоть и так и ела, хрустя косточками и оставляя за собой след из черной, как у слив, кожицы. Домой она возвращалась с фиолетовыми чуть ли не по локоть руками, чем приводила Альсину — любительницу белых дорогих платьев — в хтонический ужас. Иногда Бэла в отместку этими же самыми руками хватала Кассандру, и доставалось обеим — хотя бы в такие разы справедливость торжествовала. Скорее всего, когда выращивать Изабэллу стало резко невыгодно, ее выкорчевали и заменили Мускатом или Каберне-совиньон — в последние лет десять на виноградниках у замка Бэла ее точно не видела. Но солнечное вкусное воспоминание успокаивало. Убаюкивало — именно оно, а не градус красного полусухого. — Целое приключение, — отметила Бэла с ленивой усмешкой, когда Кассандра закончила рассказ. — И все ради «поэтичной дребедени с именем». Та чуть нахмурилась, сбитая с толку, потом оскорбленно поджала губы, потом рассмеялась: — Иди ты. И она откинулась на спинку дивана, запрокинув голову к потолку. Бэла была не близко, но, сидя боком, она уронила взгляд на шею Кассандры. Она могла поклясться, что заметила пульсацию вены под непрозрачной бледноватой кожей; от одного взгляда эта пульсация отозвалась на кончиках пальцев, как если бы Бэла протянула руку и дотронулась. Кровь Кассандры оказалась приятной на вкус, и бороться с этим не получалось. Со временем Бэла забыла бы, какое удовольствие она испытала, как хотелось закатить глаза и застонать — оставалось только переждать, раз с отрицанием ничего не вышло. Но тогда пришлось бы избегать Кассандру. Тогда пришлось бы как-нибудь заткнуть совесть. В вампирской жизни Бэлы моральные принципы наскрести стоит большого труда; но даже с теми немногими и простейшими Бэла не справилась. «Если бы она была родной сестрой, меня воротило бы от ее тела». Мысль уколола беспощадно. Бэла подскочила и дошла до небольшого холодильника, про себя радуясь, что догадалась не отдавать официанту фрукты и пару не тронутых блюд. Если обычная еда вдруг не сможет утолить голод, то хотя бы поможет быстрее протрезветь. Когда Бэла снова подходила к дивану, теперь уже с двумя тарелками еды, Кассандра заставила остановиться: — Ладно, Бэла, что не так? — метнула она в упор, глядя серьезно и открыто. «Ты прекрасно знаешь». Бэла прикусила язык. Нет. Кассандра не знала. Не должна была узнать ни при каких условиях. Поэтому Бэла, опустив тарелки на журнальный столик, вернулась на свое место, а не устроилась подальше от Кассандры — не хотела выдать себя. С минуту они молчали, пока это молчание не стало слишком опасным. Бэла вздохнула, уставилась в потолок и только потом осознала, что Кассандра не так давно сделала так же. — Даже если мама врала нам, — сказала она, выбрав из двух зол, — тебе совсем не хочется просто оставить все как есть? Мы конченые люди, но мы хорошая семья. — Семья, построенная на вранье? Бэла усмехнулась. Прозвучало как стон раненного зверя. — Другой нет, — сказала она. И, почувствовав в этих словах какую-то убедительную силу, решила продолжить: — И нас других тоже нет. Ты так гонишься за «страшным прошлым», но оно — ничто. Мы уже не те люди, Касс. Кассандра ответила не сразу. Сбивчиво тикали умирающие часы; Бэла не глядя чувствовала на себе тяжелый взгляд. По холодку на коже могла определить, куда он перемещался: лицо, шея — пауза, — снова лицо. — Может быть, я без этого «ничто» не смогу понять, что я вообще такое. Да и ты тоже. — Но потом задумчивый тон Кассандры сменился ехидством: — Но тебе слишком неудобно об этом думать, правда? Бэла повернула голову, почувствовав, как вспыхнули раздраженность и первенство старшей сестры — и тут же исчезли. Она устала. Она чувствовала, как млеет из-за алкогольного тепла в груди и животе. — Правда, — тихо, почти шепотом согласилась она. Ухмыльнулась, заметив, как внезапное признание сбило Кассандру с толку. — Потому что я потеряю вас обеих. Я не хочу. Она подумала про Монику: та согласилась бы, что уютное неведение лучше погони за чем-то непонятным и непредсказуемым — возможно, поэтому Бэлу так к ней тянуло; но одно только упоминание о ней показалось катастрофически неуместным. Оно сработало бы с Альсиной, но с Альсиной даже не нужно было обсуждать то, что вызывало у Бэлы чувство гнетущего одиночества. Оно взбесило бы и дало лишнюю уловку Кассандре. Кассандре, которая, как ни крути, была роднее и дороже. «Роднее, — подумала Бэла и ощутила, как злобная, ненавидящая хозяйку часть ее кровожадно улыбается и скребется. — Черта с два». Кассандра улыбнулась и чуть наклонилась вперед, но Бэла осталась неподвижной. Воздух между ними сгустился, ощутимо давя на грудь тем больше, чем Кассандра казалась ближе. Как будто ей пришлось бы сделать рывок и преодолеть какую-то силу, если бы она захотела обнять. Нет. Объятию ничего не помешало бы. Не ему. — Я хочу остаться с тобой в любом случае. Бэла криво улыбнулась, чувствуя, что со стороны эта улыбка могла показаться плывущей; вино все еще влияло, и все вокруг казалось утомительно насыщенным и громким. В любой другой момент она предпочла бы обнять Кассандру и сосредоточиться на ней; но вдруг оказалось, что Бэла уже не доверяла ей достаточно, чтобы не сдерживаться на пьяную голову — и что теперь раскаленное пространство между ними стало преградой и для обычных объятий. Обе привыкли к ним, но это не имело значения. Бэла чувствовала, что любой ее ответ воспримут не так, как раньше — и не смела даже пошевелиться. — А ты? — спросила Кассандра, хищно сверкнув глазами. Она устанавливала новые правила игры. Как ревнивый капризный ребенок, дорвавшийся до внимания старшей; так Бэла ее воспринимала. Раньше. До того, как допустила странную, отталкивающую мысль, что нетерпеливость, азарт и эмоциональность Кассандры могли нравиться. Интриговать. Возбуждать. Бэла всегда знала, что Кассандра при желании могла уложить к своим ногам любого мужчину или женщину — но она в первый раз не отмахнулась от этого, как от чего-то должного и неинтересного. Она отпрыгнула от этой мысли, как от чего-то неприятного, вызывающего, нежелательного, оправдывающего свою запретность. Отпрыгнула — а потом вернулась. Она устала. Слишком устала, чтобы постоянно контролировать, что происходило в ее голове. Она придумала ответ, честный и предусмотрительный: «Не знаю и не хочу знать». Он был взрослым, он был правильным, он оттолкнул бы Кассандру всего лишь ненадолго, чтобы потом привязать — но Бэлу не слишком волновало, что будет потом. В конце концов, она уже уяснила, чем оборачиваются планы на будущее. — Я тоже, — сказала она. Кассандра улыбнулась, сидя слишком близко, и вытянулась, как змея перед броском. Она смотрела на Бэлу, отстраняясь от спинки дивана, оставляя себе пространство для движения — сама Бэла замерла, наблюдая. Она не совсем понимала, что происходит, и вместе с тем знала, что случится; сердце колотилось в тесной груди. Они сцепились взглядами — ненадолго, но этого хватило. Впервые за все годы Бэла увидела в глазах Кассандры чужого человека. А потом Кассандра посмотрела на ее губы.