Ты не посмеешь

— Чёрт, ты не посмеешь… — хмыкнул Майский. — Я тебя не держу, но ты просто не сможешь. На его лице ярко видно было полнейшее удивление, но не совсем обычное — какое-то странное, раньше удивлённый Майский выглядел не так. Нет, это было скорее не удивление, а страх, разочарование, ощущение предательства, что ли? Да, на его лице царило разочарование в людях, потеря надежды в верность. Он держал в одной руке моё заявление, а другой сминал край рубашки. Я сглотнул. Было страшно, больно… — Но… я так больше не могу, — на последнем глотке воздуха крякнул я, судорожно сглотнув. Его глаза бегали по мелкому небрежному почерку. — Почему, я тебя спрашиваю?! — рявкнул он так, что кровь в жилах стыла. — По-че-му?! — Я… Серёг, я просто устал, — выдохнул, вновь вбирая в лёгкие тонкий шлейф его одеколона. Он был до боли в груди знакомый, как год, два и пять лет назад, да я и не сомневаюсь, если и как десять лет назад. Когда впервые увиделись, я его особо не вынюхивал, даже на внешность особо не обращал внимания. А потом как-то незаметно для себя понял, что запах его одеколона вперемешку с запахом табака — вот он — запах его и любви. Запах моей самой большой ошибки в жизни. Даже то, что я выпрыгнул из машины Рогозиной, что полез к Таньке, не было такими ошибками, как влюбиться в него. С этим его, чёрт его возьми, тонким шлейфом одеколона. — Ваня, скажи честно, — шепнул он, — ты серьёзно? Ещё недели две назад ты порхал как, сука, блядская азиатская бабочка, светился, улыбался и твердил на каждом шагу, что лучше работы, чем в ФЭС, не найти! Про любимый коллектив и какую-то ещё сопливую хуйню! — он презрительно посмотрел на меня. — А сейчас сидишь и уверяешь, что устал? — Да, Серёг, я правда устал. Честное слово, — кивнул ему, в горле пересохло. — Слишком много лет я порастерял в бесконечных, и, ё-п-р-с-т, бесполезных, экспертизах и кровавых уликах. — Ёб твою мать, Вань, чес слово! — крикнул на меня, опадая духом. — А меня-то чего не спросил? — лицо мгновенно преображает гримаса злости. Раньше он не кричал. -А тебя-то… с какой стати? Раннее утро, ФЭС. Я, стоящий у кабинета любимой начальницы, её любимый хакер, чёрт возьми. Последнее число сентября, мелкий надоедливый дождь. — Галь, нет, пожалуйста, — тихо произносит Майский, буквально одними губами, едва заметными движениями. Резкий дёрг рукой сорвал с него резинку, волосы распустились, заструились вдоль шеи. От него веяло не его запахом — одеколона и табака — а на шее вполне угадывался тщательно скрытый укус. Опять длинноногая девица из серии «Лена-Света-Даша»? Почувствовав боль в груди, я отлип от него взглядом. И от его шеи. И что- то резко охватило меня, и я, кажется, догадывался, что это. Ревность. Обыкновенная, не щадящая ничьи души. — Вань, поговорим позже, хорошо? — начальница виновато улыбнулась, хотя — за что бы извиняться? Позже так позже. Я побрёл в лабораторию, пиная мысками кафель. Мне холодно, хотя в офисах и тепло. Это из души сквозит, поддувает. Кажется, что ещё хоть минута — и простынешь, продутый собственными сквозняками, голый и беззащитный перед самим собой. И поэтому от себя нужно сбегать подальше, туда, где тепло и тебя поймут. Туда, где висит его куртка и царит тонкий шлейф его одеколона. Вань, подслушивать нехорошо. Но должен же я знать, почему Майский так отчаянно не желает моего увольнения! До меня долетел обрывок диалога. — … не мо-гу! — крикнул Майский. Я их не видел, но был готов поклясться, что он зарылся руками в распущенные волосы и опустился на стул. И что Рогозина окинула его взглядом сияюще-синих глаз со вздёрнутой бровью, сжала нервно губы, а он в ответ рвано вздохнул. — Серёж, я не понимаю! Не понимаю! — она явно кинула увесистую папку на стол. — Это — его выбор, так пусть он и выбирает! — Да не могу я без него, не могу! — на этом моменте Майский готов был разреветься, как маленький, судя по его интонации и высоким плаксивым ноткам в голосе, которых я не слышал ни разу. — Придумай предлог, чтобы его не увольнять! Я прошу тебя! Я бы его и так не бросил… как друга, конечно. А хотя… кажется, увольняться придётся ещё несколько позже.