Ты не посмеешь

- М-Майский?! П-под машину? – мой голос срывался. Оставалась секунда до того, как я зареву, казалось. Телефон с громкой связью выпал из моей руки, и с хрустом крышки свалился на пол. Послышался из динамика громкий голос Валечки – нашего лучика. - Ваня! Ваня! Ответь! – громко говорила Антонова. Я, казалось, чуть не упал на пол обессилившим телом. И всё, что могла услышать Валя: «Я увольняюсь». Но я не взял из нижнего ящика заявление, нет. Я только подошёл к двери, и, никому не сказав, отправился в больницу на такси. Всё время, пока ехал, я соображал – как? Облупленная машина такси резко тормознула у угрюмого здания городской больницы. Бросив таксисту купюру и мелочи, я буквально выпал из автомобиля, едва не коснувшись лицом тёплого асфальта – как тогда, лет семь назад, когда пытался сбежать от Галины Николаевны. Я боялся только одного – не успеть. Я его не то, чтобы любил. Это скорее обожание. Ведь он красивый, сильный, строгий, складный – в общем, обладает всем тем, чем должен обладать мужчина. А на меня гляньте – кожа да кости, нескладненький, невысокий. Мне нужно было на кого-то равняться, иметь какой-то пример в голове, и тогда я его нашёл. Тогда, как раз лет семь назад. Увидел и обомлел. Тогда ему тоже нужна была помощь – Вальки, Галины Николаевны. Он был красный и полуспящий, видимо, накрывать начало. И мы отпаивали его крепким чаем – слава богу, ничего серьёзнее, чем нашатыря и чая, ему для выздоровления не потребовалось – как он говорил, «маленький глоток сделал». В этой тупой секте «Духа бесконечности» его отравили лизергиновой кислотой с алкоголем – опасная смесь, между прочим, - а проще говоря, напоили ЛСД. Я мчался по коридору, на ходу натягивая халат. Его только-только перевели из реанимации и операционной, где ему собирали косточки и потрошки вкладывали обратно. От одних мыслей о Серёже, валяющемся на дороге, где рядом высыпаны его внутренности, меня чуть не стошнило. А потом покрыло холодным потом, когда я понял, что это мог бы быть труп, а не Серёженька. Или то, что от этого трупа осталось. Труп по имени Серёжа. Но ему очень повезло – водитель, заметив неладное, съехал на обочину и «поцеловал» пенёк. Вань, успокойся. Всё могло быть намного, намного хуже. Ты смелый. Тебе придётся посмотреть на капельницы и его две сломанных ноги. Но ты… сможешь. Я влетел в нужный коридор. Заветная палата номером триста шесть была в паре десятков метров от меня. - Вы куда? – услышал я тогда, когда был уже на подходе к кабинету. Тогда меня от желанной двери отрезали всего несколько сантиметров. – Туда нельзя. Процедурные часы. - Э… м… н-ну ладно… - промямлил я, еле сдерживаясь от слёз уже который раз за день. Я уселся на лавку около батареи и сунул обе пятерни в волосы, взъерошивая их. – Прорвёмся, - шепнул сам себе, и провалился в глубокий сон. Там маленький мальчик не мог понять, куда делись его родители и почему он должен лежать с трубкой в вене. Это ведь так страшно! И он выпрашивает у медсестры конфету, которую та ему добродушно протягивает. А потом, также как и сейчас, вваливается в забытьё. А когда я проснулся, то дверь в его палату была уже открыта. Я успел. Мои страхи не оправдались – Серёжа бы жив и лежал на кушетке. Но таким я видел его впервые. Дыхание сбитое, полуголый, волосы распущены – не главное. Он был бледный, как сама смерть, стал, кажется, более худым, осунулся. На сгибе локтя красовался синяк от капельницы, а в нём стояла трубка с – до жути – длинной иглой. Подойдя ближе, я уселся рядом. Не мог оторвать от него взгляд. Он казался не собой, кем-то другим. Гулко плаксиво всхлипнув, я взял его руку в свою. Та была мертвецки холодной и бледной. Почувствовав неладное, он чуть дёрнулся и разлепил глаза. Криво улыбнувшись, только и смог произнести: - Вань… На животе красовались три шрама. Один старый, откуда-то из старых мест службы или с Чеченской войны. А два были совсем свежие – торчали нити и сами шрамы тоже ещё не рассосались. На груди цвела яркая клякса синяка. Да нет, даже не одна – ещё пара-тройка по бокам. Он пытался улыбнуться, но кривился от боли и поджимал мышцы на животе. Почему именно я? Да не знаю. А, наверное, потому что ещё недавно именно меня он зажал в раздевалке и впечатался своими губами именно в мои. Наверное, потому что именно я гладил его по волосам тогда, когда его бросила очередная сучья тёлка. И, на крайний-то случай, потому что именно моего увольнения он так отчаянно не желал. - Я давно хочу тебе сказать, - он болезненно простонал, - что… - вновь умолк, жмурясь и долго выдыхая, - что Ваня, жить без тебя не могу! Ваня, я тебя люблю, - криво улыбнулся. - Серёж… - только и смог выдать я. Хотелось наброситься на него, однако «Серёж», поди, такого проявления чувств не понял бы и даже испугался – он ведь весь в шрамах, а я обычно не кидаюсь на людей. Я отвернулся и нервно сглотнул, краем глаза заметив, как он провожает взглядом мой кадык. И улыбнулся – я был обязан улыбнуться. Заканчивались приёмные часы, потому что скоро процедуры. - Если ты ещё раз заикнёшься об увольнении – язык откушу, - он хохотнул, - или кастрирую, - улыбнулся и скорчился от боли. Я в ответ отпрыгнул. - И каким же это образом ты мне собрался язык откусить? – фыркнул, так и не отрывая испуганного, но смеющегося, взгляда от его бледного лица. - Подойди поближе – расскажу, - шепнул Майский. Я ему не особо-то поверил, но отказывать – не мой конёк. Заговорщицки улыбнувшись, он мне подмигнул и вновь, вновь скорчился от боли. Я подошёл. – Наклонись, я тебе скажу, - шепнул он. И только я начал наклоняться, как горячим влажным дыханием обдало лицо, и его губы припали к моим, а руки, едва капельницы не вырвав, за шею обняли. Быстрый, мимолётный поцелуй, короткий. А жаль. Но я почувствовал вкус его губ – такие… горькие, почти без вкуса, с запахами бинтов и лекарств, но без того сладостного запаха его духов и табака. Здесь же, вроде, нельзя курить. Да и как? – он же прикован к постели в буквальном смысле – с двумя сломанными ногами и на костылях не побегаешь. Он прикусил мне мочку уха и шепнул, не разжимая зубов на моём ухе: - Вот так и откуфу. И мы просидели с ним, пока не кончились приёмные часы. А назавтра он впал в кому, и я ходил в больницу, проверял, а после припадал к его обескровленным безвольным губам. И, казалось, потом Май криво улыбался сквозь глубокую кому.