Ты не посмеешь

Июнь – время считать друзей и врагов…

На исходе мая весь город потонул в нескончаемой жаре. Май угасал, прятался за плечами поджарого Июня. Июнь дарил всем марево, душное марево. Май угасал, но не Майский точно – этот, несмотря на две сломанные ноги, сотрясение и тело в синяках, радостно скакал по коридорам на костылях, улыбался, шутил и помогал в лаборатории, нам, лабораторным ребятам. Попивал чай в буфете и лишь изредка вздыхал, вспоминая, что до того как мог гоняться за маньяками и участвовать в соревнованиях – забегах, заплывах, вело- и мотогонках, что первым проходил полосы препятствий и был едва ли не лучшим стрелком в ФЭС. И вновь вздыхал, глядя на гипс и неумело стуча пальцами по клавишам компьютера. - Не надоело тебе скакать воробьём? – я подошёл к нему со спины, а тот от резкости сунул руку в карман, где ещё месяц назад хранился его «драгоценный друг» - табельный пистолет в кобуре. - Не то слово, Вань, - он вздохнул, вновь вскакивая на костыли. – Помоги-ка, друже, положи во-от тот отчёт в папку, - кивнул он на скреплённые бумажки на столе. С отвращением глянул на гипс и цокнул языком, а потом понёсся по коридорам. А так и не скажешь, что ему ну очень уж, до чёртиков, неудобно на этих беговых аппаратах передвигаться. Я только и смог, что мотнуть головой. Так хотелось вновь поцеловать его… А мне Июнь подарил нечто другое. Такую невесомую лёгкость – хоть в космос лети, и она не просто так была. И подарил мне одно, а жаль, что всего лишь одно, прекрасное утро. А потом, попозже, второе. А потом мои вещи как-то незаметно для меня самого переехали на квартиру к Майскому, и я сам стал всё чаще отрубаться или возле него, или за его столом, или сидя на полу за рабочим ноутбуком. У него на квартире. И дышать мигом стало проще – будто камень, до того сдавливающий грудь, упал и дал дышать полной грудью, вбирать тонкий шлейф его одеколона и табака. И я очень, очень хотел поблагодарить Июнь, но не успел. Июнь… Июнь в этом году оборвался, даже не закончился. В какой-то момент над городом сгустились тучи. Мы тогда сидели с Серёгой у него, он – рядом, за столом, с кружкой чая, а я – на широком подоконнике, чувствуя лбом холод оконной рамы и с сигаретой. Сколько я не курил? Почти полгода, вроде как. Но сейчас на душе так паршиво было, хоть вешайся. Так жутко было, что месяц, подаривший мне самые лучшие воспоминания жизни, умер, ушёл почти бесследно, оставив только невесомую лёгкость и слёзы на глазах вперемешку с каплями на стекле. А ещё Майского. Я был благодарен ему за то, что хотя бы не отобрал у меня, у простого лабораторного мальчишки, мою отраду-отраву, мой наркотик, которым я кололся и не боялся передозировки. - Как ты думаешь, успеет Июнь вернуться до того, как закончится дождь? – спросил я тогда у него. Он не ответил, а только отпил прохладного мятного чая из стеклянной кружки. Сглотнул, и, казалось, всхлипнул. - Июнь – время считать друзей и врагов, июнь – время бросать каштаны в огонь, - пропел он тихим непривычным голосом через пару мгновений. А потом встал и сгрёб меня с подоконника в охапку. - Возвращаться в Париж, - после некоторой заминки продолжил я, - принимать ванны со льдо-о-ом! – вытянул гласную, прижимаясь к своему – только своему! – Серёге. – Июнь – гром… Здесь со всех сторон должны были посыпаться бурные аплодисменты, крики «Браво!», цветы. А мы должны были, утонув в объятиях, исполнить танго. Но вышло всё не так. После долгого чувственного поцелуя он включил радио. И, как по магии, ведущая весёлым голосом пожелала хорошего, пусть и дождливого дня, а после объявила песню «Июнь». И запели мы уже в три голоса – Майский, я, худой лабораторный мальчишка и голос исполнителя из радио. Майский отменно танцует. - Июнь! Время считать друзей и врагов! Июнь! Время кидать каштаны в огонь! – на последнем дыхании пели мы. Кажется, день превратился в концерт на двоих. – Возвращаться в Париж! Принимать ванны со льдо-ом! Июнь – гром… - ослабевающими после пения голосами закончили мы. И Майский наклонил меня до самого пола, а потом прижался, вновь чувственно и очень нежно целуя. Прости, Июнь. Мне тебя не очень жаль.