Орден защиты ежей

      — Напомни, зачем мы взяли с собой этого…? — Максим, затолкнув на пассажирское сиденье второй подряд ужранный в говно бывше-спортивный организм, обернулся к Алёне, требовательно глядя на нее из-под нахмуренных бровей, стараясь взором необыкновенно красивых голубых глаз передать все испытываемое негодование.       — Президента! — подсказал из салона автомобиля Громов, через окно подслушав пловца и считая просто жизненно необходимым помочь тому с подбором эпитета. Ведь Платов брассист — едва ли его лексикон будет больше, чем у зубочистки.       — Президента, — процедил сквозь зубы Макс так, что должность Громова показалась всем присутствующим ругательством. Фигурист даже смутился, в полумраке передвигаясь по заднему ряду сидений машины на ощупь.       И на ощупь же изучая соблазнительно торчащие накаченные ягодицы заснувшего, развалившись на все три кресла, Кравцова.       Голос Алёны на улице звучал виновато, но твердо:       — А ты хотел оставить падкого на алкоголь Олимпийского чемпиона с… Вэллсом?       — Они бы нашли общий язык, — ворчливо отозвался Макс, больше не глядя на супругу, словно признавая ее правоту, но не желая с этим мириться. Ему тоже хотелось хоть иногда побыть «мозгом» своего брака, однако Максим раз за разом оправдывался родом деятельности, не связанным с активной мыслительной. — У них же столько общего! — уже в спину садящейся на пассажирское сиденье Алёне прикрикнул он.       Платова только покачала головой.       С парковки выезжали в тишине. И если часом раньше Макс только об этом и мечтал, то сейчас отсутствие ругани, грохота и истеричных криков с задних сидений напрягало. Если дети молчат — это еще страшнее, чем все вышеперечисленное. Они наверняка что-то задумали.       Иначе как детьми пьяных икон отечественного спорта Платов никак назвать не мог. Ведь все, что им нужно было в таком состоянии: какать, пить и играть — они могли получить и без помощи Платовых, однако такой исход пугал и Алёну, и Максима еще больше.       — Прости за испорченный вечер, — через какое-то время первым заговорил Платов, бросая робкий взгляд на молчаливую супругу. Она, казалось, полностью поглощена быстро сменяющимися пейзажами ночной Москвы за окном, но это было не так. Нахмуренные тонкие брови и отсутствующий взор говорили о том, что Алёна увлеченно о чем-то размышляет.       А в сложившейся ситуации думать было вредно.       И чревато деградацией. Или истерикой.       — Глупости, — чересчур легкомысленно отозвалась Алёна. — Вряд ли я еще когда-нибудь побываю в кругу стольких именитых спортсменов, — попыталась пошутить она, неловко улыбаясь. И тоже старательно прислушиваясь к подозрительной тишине в салоне.       — Глупости, — парировал Максим в стиле Платовой, растягивая губы в ухмылке, но взглядом не отвлекаясь от пустующей дороги. — Ты ведь уже почти спортивный психолог, хватит у тебя еще поехавших кукухой спортсменов.       — Я не поехавший, — вдруг сонно забормотал за спиной Максима лучший друг. Голос его звучал приглушенно и… откуда-то снизу, из-под сиденья. — Я просто пьяный, это другое.       — Н-нет, Кравцов, — дрогнувшим голосом доверительно прошептал Громов, который, казалось, настолько устал молчать, что его буквально распирало от желания навести суету среди Платовых. Влад стал ему малоинтересен — Евгению захотелось конкуренции. Он поглядывал на женатого брассиста с таким выражением, будто не доверял никому, кто был красивее его (помятое лицо Влада он считал временно неконкурентоспособным). — Ты просто тупой, как та-апчхи!.. — неожиданно Громов звучно чихнул, злясь на то, что перебил сам себя. Его слюна долетела даже до Платова, который зло сжимал в ладонях руль, изо всех сил подавляя в себе желание этими же ладонями Громова придушить, — табуретка. — Невозмутимо закончил Евгений.       Он немного смутился, удивляясь неведомому чувству стыда, причиной которого, несомненно, была морская соль противного америкашки с не менее противным самомнением, — как мстительно мысленно отметил Громов. Он был уверен, что даже у Мельникова самолюбие будет более приятно глазу… и не только. А у Платова — тем более. Поэтому Громов бережно стер с плеча Максима свои сопли. И даже нежно подул ему куда-то в область шеи со странным выражением лица.       Платов в ужасе округлил глаза, не до конца понимая, что сейчас происходило. Алёна медленно перевела взгляд с ошарашенного Максима на довольного президента. Глубоко вдохнула, раз за разом повторяя себе, что натурал-гомофоб-Громов пьян и…       Ей даже не пришлось ничего делать. Конечно, Алёна и мухе пиздюлей бы не смогла дать (за это в их браке отвечал муж, который сейчас явно был близок к исполнению неких «супружеских обязанностей»), однако она с мрачным удовольствием наблюдала за тем, как Влад звучно шлепнул Евгения по ягодице. Тот взвыл от внезапной боли — Жене было не привыкать зарабатывать синяки на заднице, однако не таким же способом! Его никогда раньше не шлепали.       Никто. Никогда. Не шлепал Великого и Ужасного Евгения Громова по сочной и привлекательной попке. От обуявших эмоций на глаза навернулись слезы.       — Не смей совращать моего друга! — пьяно провопил Кравцов буквально в ухо Жене, на корню меняя его настроение. Алёна с Максом молча уставились кто куда: она — в зеркало заднего вида, делая вид, что оценивает обстановку на пустующей магистрали, он — на дорогу, так же увлеченно разглядывая темный асфальт. Платовы изо всех сил старались абстрагироваться от пьяного бреда некогда великих спортсменов.       — Я замужем! — оскорбился в ответ Громов.       — Макс тоже!       Платов тяжело сглотнул. Не реагировать. Главное — не реагировать, а по возможности еще и успокоиться, чтобы не высадить этих двоих на ближайшей заправке. Он замужем — с кем не бывает?       Алёна не выдержала и истерично хихикнула, привлекая к себе все внимание Влада и Громова. Было хорошо, что они не заняты друг другом «на заднем ряду», но не очень хорошо, что обратила на себя взгляды именно Алёна — абсолютно «лишняя» в этой серьезной мужицкой компании, как думал Громов. Не подозревая, в общем-то, что именно из-за Платовой он и находится в компании привлекательного Максимки, а не непривлекательного Вэллса.       — Ты считаешь, что брак — это смешно? — тут же среагировал последний. Алёна отрицательно помотала головой, с максимально серьезным выражением лица глядя Жене в глаза через зеркало. Тот хищно сощурился, ударяясь в философию жизни: — Конечно, вам, юным… — Громов, чтобы не материться, резко переключился на литературный язык, отвешивая мысленные (и даже один материальный) поклоны супруге за приобщение к великой русской классике. Такой же ужасной, как и сам Громов. — пигалицам все кажется смешны-ым… Вот пожила бы с моей женой, и осознала бы… Нет, — Громов сбился, недовольно нахмурив лоб, силясь собрать разлетающиеся по черепной коробке мысли обратно в мозг, чтобы с помощью единственной извилины озвучить: — ты же девочка. Значит, тебе нужен мужчина! — изрек гениальную мысль Евгений, преисполнившись гордости.       — А ты — мужчина! — не выдержал Платов, пытаясь достучаться до воспаленного сознания президента. Игнорировать его пьяный бред не получалось, а когда Макс понял, что лучший друг не будет за него вступаться по причине того, что сладко сопит в ковер где-то у его ног, и вовсе захотелось высадить звезданутого президента из своей машины, пока он не нарушил не только душевное равновесие Платовых, но и чистоту салона рвотными массами. Во всяком случае, судя по цвету лица, Громов был к этому близок — с непривычки чернослив с ряженкой давали о себе знать. — И тебе нужна жена, чтобы она сопровождала тебя на пьянках, а не мой лучший друг!       — Нет, — подумав, отозвался Громов, когда Платову уже казалось, что он наконец заткнулся. — Таня не должна узнать.

***

      Входя в квартиру в сопровождении Макса, Влада и уговорившего взять его к себе на «девичник» (как он сам это назвал) Громова, Алёна был уверена, что их злоключения на этом закончатся. Алёна была наивна.       Потому, что на кухне просторной двухкомнатной квартиры горел свет. И доносились чудные запахи выпечки. Только сейчас все начинали осознавать масштаб трагедии.       Алёна в ужасе округлила глаза, как в замедленной съемке наблюдая, как навстречу работникам спортивной сферы беспечно выходит ничего не подозревающая Маргарита Платова…       — Мама… — ошарашено выдохнул Макс, замирая на месте. До того развязывающий кроссовок Влада, он от удивления и ужаса растерялся, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, и упустил момент, когда поднял ногу Кравцова на максимальную для его связок высоту.       Громов не без удовольствия злорадно посмеивался в стороне — эти пловцы даже на шпагат не сядут, они и не представляют, что молодому президенту приходилось вытворять на льду со своей растяжкой, которая, впрочем, помогала не только в вертикально-ледовой плоскости, но и в горизонтально-постельной. Но довольным Громов был только до того момента, когда понял, что если Влад потеряет равновесие, то в тесном коридорчике они посыплются как доминошки под немаленьким весом спортивного тела Кравцова. А Влад потерял.       Если у трезвого Кравцова еще был бы шанс устоять, то под действием алкоголя и вовсе не стоило рассчитывать на это. Алёна резво отскочила в сторону, чтобы не оказаться похороненой под чемпионами. Макс смачно выругался: на пол вместе с Кравцовым и отчаянно вопящим Громовым летела обувница с его ботинками, ключи с ближайшей полки, за которую в процессе теряния равновесия пытался ухватиться кто-то из спортсменов, едва не выдирая ту с корнем.       Влад снизу вверх смотрел на Риту, безмолвно замершую в дверном проходе.       — Мар-ргар-рита Юр-рьевна! — воскликнул Кравцов. Его интонации становились мурлыкающими, а каждая протянутая «р» тут же выдавала попытку подмазаться к тренеру. Будучи близкой подругой Петровича, Рита часто заменяла юному Кравцову занятия специальной и общей физической подготовкой, потому быть вежливым и учтивым с женщиной-тренером было важнейшим правилом «земли». Момент, когда Маргарита перестала посещать тренировки группы Кравцова как-то выпал из его памяти.       — Эм-м… — Рита неловко прижала кухонную лопатку к груди. — Я лучше не буду спрашивать, что произошло?       Алёна активно закивала головой потерянной и явно чувствующей себя неудобно за поздний визит Маргарите.       — Надеюсь, я вам не помешала? — уточнила она.       — Ты что-о? — саркастично протянул Платов, но, видя, что мама не шутит, стушевался, уже более серьезно продолжая: — Чем больше воспитателей — тем лучше.       — Не надо меня воспитывать, — тяжело вздохнул Громов, закладывая руки за голову. — Я и так воспитанный, — и он со знанием дела резво вскочил на ноги, пугая таким порывом всех присутствующих. Рита отшатнулась, когда на нее стал надвигаться признанный даже в таком плачевном состоянии Олимпийский чемпион — ей хватало отца своего ребенка, чтобы понять, что «чемпионство головного мозга» (особенно в состоянии алкогольного опьянения последнего) — не контролируемо. — Маргарита, у вас потрясающий сын, — продемонстрировал всю культуру, на которую он был способен, Громов.       Максим за его спиной закатил глаза, одним движением возвращая Влада в вертикальное положение. Очаровательная общая привычка Евгения и Кравцова — постоянно падать — начинала порядком утомлять Макса.       — Кто-то мне это уже говорил, — Маргарита Юрьевна, игнорируя протянувшего к ней руки Олимпийского чемпиона, бросила лукавый взгляд ему за плечо, находя глазами смутившуюся Алёну.       — Считаешь меня потрясающим? — Максим тоже выразительно посмотрел на Алёну, окончательно вгоняя ту в краску.       — Считаешь его потрясающим? — практически в унисон с Платовым истерично завопил Громов. И его крик окончательно разбудил сладко причмокивающего в пьяном сне Влада.       — Есть здесь кто-нибудь, кто не считает моего лучшего друга потрясающим? — Кравцов «отлип» от плеча Макса, понимая, что уже может самостоятельно стоять. Он вдруг преисполнился благодарности к Платову, который ночью сорвался по первому Владовскому звонку. И привез чертов чернослив.       — Я, — просто ответила Маргарита. И Платов бы непременно отпустил едкую шутку в сторону дражайшей родственницы, если бы не был обеспокоен состоянием друга. Его уже не так шатало в разные стороны, но он…       — Дружище, ты что, плачешь? — не поверил в увиденное Максим.       — Спасибо, — с чувством ответил Влад. И на волне благодарности крепко обнял Платова, сильно сжимая того руками.       — Ты сломаешь ему ребра, — с негодованием прервал милование пловцов Громов, выразительно поднимая брови. — Уж я знаю в этом толк!       — Я покрепче Тани буду, — прохрипел Максим, чувствуя, как у него начинает заканчиваться воздух. В тисках рук Влада сделать вдох не представлялось возможным.       — Отпусти его, — тоном, не терпящим возражений, скомандовала Маргарита, соглашаясь с Евгением. Влад тут же безропотно подчинился, распознав в ее голосе тренерские нотки. Платова умиленно улыбнулась, наблюдая эту картину. Она была близка с сыном и вхожа в спортивную среду. Она видела, какой братской любовью пылали друг к другу Влад с Максом.       И ей не меньше сына было больно за Влада. Больно видеть его… таким.       Разбитым, слабым, сдавшимся.       Улыбка на тонких губах некогда успешной спортсменки стала горькой. Рита поймала ободряющий взгляд молодого президента федерации совершенно чужого для нее фигурного катания, и постаралась выглядеть более радостной, буквально заставляя себя зацепиться взглядом и мыслями хоть за что-нибудь. Что-нибудь, что не будет напоминать о Владе и приносить боль.       — Ух ты! — притворно восхитилась Платова. — Вы умеете улыбаться?       Кривая ободряющая ухмылка на губах Громова тут же померкла.       — Я вообще много чего губами умею делать, — серьезно и авторитетно заявил он.       Макс подавился воздухом и громко закашлялся.       — Он что, — шепотом обратился к Алёне Платов, наклоняясь к самому ее уху, — заигрывает с моей мамой?       Алёна обернулась, не зная, что ответить — растерянная и смущенная, каждую секунду ожидая, что бомба замедленного действия «спортивные алкоголики» наконец рванет, и ударной волной снесет всех их. Но было тихо, Громов переключил внимание с Макса на его маму (что радовало Алёну и не радовало — его самого), а Влад был молчалив и только время от времени сквозь дрему изрекал что-нибудь глупое и бессвязное.       — Я ему въебу, — мрачно подвел итог Макс, с нарастающим бешенством наблюдая, как Громов галантно открывает перед Маргаритой вторую дверь в кухню, вырывая щеколду и пугая громким звуком Влада, судя по тому, как он вздрогнул и едва не соскочил с плеча друга.       Рита с опаской прошла в соседнюю комнату, бросив последний взгляд на перекошенное от злости лицо сына и ободряюще ему улыбнувшись.       — Он пьян, — пыталась вразумить мужа Алёна, протянув руку и успокаивающе поглаживая ладонью по щетинистой щеке. — И с ней Евгений Алексеевич точно в безопасности.       — А она — нет, — напряженно ответил Макс, старательно прислушиваясь к доносившимся из кухни тихим переругиваниям.       — Нужно уложить Влада. Ты недооцениваешь Маргариту, она и мертвого достанет. Во всех значениях этого слова.       — А Громов пока жив, — задумчиво ответил Макс, делая мысленную заметку исправить это недоразумение при малейшем движении в сторону Маргариты. Платов ощущал, как легко и успокаивающе Алёна касается подушечками пальцев его кожи, и его пробуждало в нем практически неконтролируемое желание прочувствовать ее присутствие сильнее — крепко обнять и забыться, наслаждаясь тихим семейным вечером… А не вот это вот все!       — Я не хочу спать! — вдруг «очнулся» Влад, начиная воспринимать действительность. Платовы устало переглянулись, не замечая, как Кравцов словно тестирует свою мимику — строит гримасы, делает случайные движения губами и хаотично дергает левой бровью.       Алёна не знала, хорошо то, что происходит с Владом или наоборот — плохо, но мысль что можно позвонить Антону или хотя бы написать Мег посетила ее после того, как Влад заявил, что хочет пить и не готов терпеть до бассейна. Ни Алёна, ни Максим не понимали, что это значит, но последний с нескрываемым облегчением подхватил друга под руку и торопливым шагом повел на кухню. Алёна проводила их тяжелым взглядом.       — Ри-ита, — довольно мурлыкал Громов, взглядом прожигая дыру в затылке Платовой, пока она сама снимала с плиты последнюю партию оладушек, ловко орудуя горячей лопаткой, которая грозила оказаться у Громова в самом неожиданном месте с приходом на просторную кухню раздраженного Макса. — Вот знаешь, — доверительно говорил Женя, полностью игнорируя Платова — тебе бы грудь побольше да мозгов поменьше, была бы такой женщиной…       — Да она тебе в матери годится, побойся бога! — в отчаянии взвыл Максим, не зная, куда кидаться: с одной стороны был Влад, который собирался выпить раскаленное масло из небольшой кастрюльки, с другой — в край охуевший Громов, которого этим самым маслом Макс готов был напоить без промедления.       Решила проблему Маргарита, невозмутимо парировавшая, словно вела увлекательную интеллектуальную беседу:       — Британскими учёными доказано, что мужской мозг на десять процентов больше женского, а вам все мало, — спокойно говорила она, развязывая бантик на цветном фартуке Алёны. — Быть может, просто пришло время научиться им пользоваться?       Громов нахмурился, соображая, что бы можно было такого сказать, чтобы окончательно не пасть в глазах этой женщины со своего президентского и чемпионского мысленного помоста. Влад мирно потягивал через трубочку воду из большого стеклянного стакана, который насильно всунул ему Макс, когда Кравцов уже готов был «присосаться» к краешку раскаленной кастрюли, и следил за ходом разговора, приходя в себя, чувствуя, как к нему возвращается ясность мысли буквально с каждым глотком.       — Это теми британскими учёными, которые учат определять длину члена по размеру ноги? — спустя продолжительную паузу выдал Евгений.       И если бы он был трезв, то непременно бы удивился, как остался цел и невредим после разговоров о мужских гениталиях с мамой Максима. Но, к сожалению (или к счастью для Громова) трезв он не был, а «лежачих» не бьют — Платову оставалось только до боли стискивать челюсти и впиваться ногтями в собственные ладони.       Если бы он знал — непременно выкинул бы этого президента из машины на ближайшей заправке. И ничего бы Алёна ему не доказала. К слову, сама Алёна оставалась в прихожей, раз за разом набирая номер Антона и слушая протяжные гудки в трубке… А Макс был вынужден слушать пьяный бред некогда выдающихся людей, глотая злость по отношению к Громову и горечь — к Кравцову.       — О! — вдруг подал голос Влад, привлекая внимание даже кажущейся безучастной Маргариты. — Так тебе не впервой разочаровываться в них, дружище!       Кравцов неприлично громко рассмеялся с собственной, кажущейся ему остроумной, шутки. Он косился на босые длинные ступни Громова, и только еще больше веселился.       — Я дозвонилась до Меган, — спустя какое-то время, когда Маргарита усадила всех за большой кухонный стол кушать еще теплые оладушки, в кухню с благими вестями впорхнула Алёна.       — И что? Она посоветовала закодировать Влада? — без особого интереса вздохнул Макс, взмахивая в воздухе вилкой, как бы изображая ритуал изгнания алкоголической сущности из Кравцова. — Или так и призналась, что кроме аммелина ничего не мо…       — Не вредничай, пожалуйста, — миролюбиво вздохнула Алёна, мягко обрывая возмущения Платова. Макса тут же обожгло стыдом: супруга не была виновата в сложившейся ситуации, и уж точно поступила здраво, решив позвонить врачу. Пусть и ненавистной Меган Тэнт…       — Прости, — покладисто вздохнул Макс. Широкие плечи приподнялись в такт дыханию, и тут же апатично опустились.       Алёна успокаивающе приобняла мужа, опускаясь на соседнее с ним место, чтобы съесть остатки оладушка из его тарелки.       — Ну, их же много! — Влад, до того мирно цедивший остатки воды с донышка стакана, ощутил себя брошенным, когда оказался сидящим между безучастным Громовым и вклинившейся в их мужскую идиллию Алёной.       — А этот вкуснее, — просто ответила Алёна, даже не обернувшись.       Макс было улыбнулся, расслабившись, но Евгений снова не смог сдержать свой бесценный комментарий:       — Подкаблучник, — прошептал он.       — И что… Меган?.. — усилием воли проигнорировав выпад, поинтересовался Платов.       Алёна позволила себе неприязненный взгляд в сторону Громова: многие друзья Макса, вхожие в спортивную сферу, отмечали, что «его молодая привлекательная жена веревки из него вьет». И Алёна искренне не понимала природу этих комментариев и пренебрежения. Громов только подливал масла в чашу ее терпения. И когда та полыхнет — только вопрос времени.       — Посоветовала… хм-м… «Выбить все дерьмо из этого паровозика».       — Что? — не понял Макс.       — Ну, Томас, — пояснила Алёна. — Паровозик. Им мультик, видимо, перевели: Мег отказывается называть Вэллса иначе.       — Это который «Команда из восьми друзей»? — уточнил Влад, с трудом вспоминая песню из известного детского мультфильма. Он не мог решить, на что ему нравится смотреть больше: на то, как Макс умилительно взаимодействует с Алёной, или на то, как подтаивает сливочное масло на заботливо положенном Маргаритой оладушке. Поэтому Кравцов принял решение переложить свою оладью в тарелку к Максу, чтобы не пришлось косить взгляд.       Алёна отреагировала странно:       — Кхм… спасибо, — кивнула она. Хотела признаться, что не любит с маслом, но ей очень не хотелось расстраивать и без того выглядевшего жалко Влада, поэтому Платова просто наколола на вилку оладушек и…       — Ты что творишь?! — завопил Кравцов ей буквально в ухо. До того обменивавшиеся ироничными репликами, Маргарита с Евгением испуганно замерли. Алёна тоже не двигалась, боясь спровоцировать истерику семикратного чемпиона мира и не понимая уже, что он от нее хочет. — Оно же еще не растаяло! Это мой бли-инчик!       — Господи, — со стоном откинула от себя вилку Алёна, устало утыкаясь Максу в плечо, не желая больше лицезреть это изобилие невменяемых лиц на своей кухне, — дай мне терпенья…

***

      Максим сонно заворочался, путаясь в белой простыни. Яркие лучи теплого осеннего солнца проникали в комнату сквозь неплотно завешенные шторы, и светлые отблески слепили глаза.       Платов сильно зажмурился, однако вернуть убегающее сновидение не получилось — сознание уже пробивалось сквозь сонную негу.       — Доброе утро, — раздался мягкий женский голос в его постели.       Макс резко распахнул голубые глаза, которые еще сильнее контрастировали с загорелой кожей после недавнего семейного отпуска у моря. На него, легко улыбаясь, нежно смотрела Алёна: длинные светлые волосы спутались, как после крепкого сна, но отдохнувшей Платова совсем не выглядела.       — Прости, если разбудила, — виновато продолжила она, хмурясь, — но ты, кажется, опоздал на работу…       — Я взял отгул, — пробормотал Макс, утыкаясь носом в подушку. Он, прищурившись, наблюдал за очаровательно смущенной Алёной, которая продолжала сидеть на широкой кровати, прижимая к обнаженной груди одеяло. — Влада, как показала практика, лучше не оставлять один на один с похмельем, — пояснил на немой вопрос в глазах Алёны.       - А у меня тоже сегодня выходной, — Платова неловко развела руками, отчего одеяло свободно упало. — Я сама не справлюсь?       — Мг-м… нет необходимости, — довольно промурлыкал Максим, голос которого становился вибрирующим, приобретал низкие нотки. Платов потянулся к супруге и, ухватив за талию, легко притянул к своему боку. Алёна расслабленно обмякла в его руках. — Выглядишь замученной. Ты хоть немного спала сегодня?       — Бессонная ночь стоила такого чудесного утра с тобой, — смущенно ответила Алёна, оставляя следом легкий поцелуй на губах еще не до конца проснувшегося и оттого так мило растерянного Максима.       Он в ответ широко улыбнулся, прикрыв глаза — сентябрьское солнце нещадно слепило даже сквозь занавески на окнах, мешая разглядеть ответную улыбку Платовой.       — Согласен. Кажется, Владу придется самому за собой присматривать, раз у меня в постели прекрасная, свободная от учёбы жена, — вынужден был признать Макс, сильнее сжимая Алёну в объятьях, словно испугавшись, что она все же передумает и рванет на пары. Платов с удовольствием ощущал тепло ее обнаженного тела, запутывался пальцами в длинных волосах и только сильнее влюблялся в собственную жену с каждым новым мимолетным касанием и взглядом, отстраненно вспоминая ее расписание и отмечая, что ничего важного сегодня она не пропустит.       — Разговоры про Влада у нас скоро станут чем-то вроде прелюдии, — попыталась пошутить Алёна, опуская взгляд. Она невесомо провела ладонью по линии пресса Максима, подушечками пальцев ощущая, какая горячая у него кожа. Под ее легкими движениями мышцы напрягались, у Платова участилось, потяжелев, дыхание.       И тогда Макс ее поцеловал — уверенно и глубоко, так, что перехватило пресловутое дыхание. Обжигая губы и лаская языком, заставляя терять чувство реальности.       Максим всегда так на нее действовал, но если к ощущению всеобъемлющего счастья рядом с мужем Алёна уже привыкла и не льнула к нему при любой возможности, отчаянно желая получить ласку и защиту, то с непосредственной близостью все обстояло куда сложнее — чувственная натура просилась наружу, Макс будил в Алёне что-то совсем новое. Она чувствовала себя женщиной в его руках. Желанной и любимой.       Максим властно опустил руки Алёне на бедра, вжимая в себя, заставляя почувствовать и свое возбуждение, и соблазнительный рельеф мышц. Она резко выдохнула Платову в губы, наслаждаясь его ладонями на своих ягодицах, пояснице, лопатках. Зарываясь пальцами в короткие светлые волосы, буквально кожей ощущая, как Макс любуется мягкими изгибами ее тела между горячими поцелуями…       Влад появился, как он это умеет, внезапно и совершенно не вовремя:       — Дверь была открыта, — с порога невинно заявил он. Алёна, услышав чужой мужской голос в своей спальне, испуганно вскрикнула, спешно ища взглядом простынь, в которую могла бы завернуться. Макс только раздраженно выдохнул, вынужденный разомкнуть объятия.       Он откинулся на подушки, закатывая глаза, так и не посмотрев в сторону Влада. Максима очень злила невозможность заняться сексом в собственной спальне. У них с Алёной даже детей нет, а они все равно боятся кого-то разбудить и прячутся.       Кравцов не сумел сам за собой присмотреть.       — Если дверь открыта — это не всегда приглашение, Влад, — твердо сказала Алёна таким тоном, будто действительно разговаривала с неразумным ребенком. И если пьяный Кравцов по отношению к себе такое принимал, то самолюбие трезвого не было готово к такому удару. Да и от кого? От Алёны!       — А мне не нужно приглашение, — держась за голову, отвечал он, чувствуя, как звук собственного голоса бьет по мозгам. И их остатки, казалось, разжижаются с каждой залитой в себя бутылкой, — чтобы знать, что вы меня всегда ждете.       — Дружище, а ты не охренел?.. — не выдержал Макс.

***

      - Куда ты меня везё-ешь? — подвывал на пассажирском кресле Евгений, отвлекая Риту от размытой внезапным осенним ливнем дороги.       — В вытрезвитель, — невозмутимо отвечала Платова, даже не глядя, как Женя языком вырисовывает на запотевшем стекле узоры. Казалось, ей и вовсе не было до этого дела, однако в ежедневнике аккуратным подчерком уже была выведена соответствующая заметка.       — К Вэллсу? — не понял Громов.       — К Тане, — мрачно рассмеялась Рита.       — Кто вы? — спросила Татьяна, ставя напротив Платовой вазочку со свежими круассанами. Громова выглядела уставшей, но оттого не теряла своего очарования: как и на льду, она создавала образ легкой и грациозной женщины. Плавные движения, мимолетные жесты — все выдавало в Татьяне эту музыкальность, присущую крайне немногим спортсменам.       — Мама Макса Платова, Маргарита, — представилась Рита.       Такая возможность ей выпала только спустя с десяток минут после того, как Таня — растерянная и напуганная — открыла Рите ворота большого загородного дома, впуская трясущегося от (как полагала Платова) страха перед супругой Великого и Ужасного Громова. Чтобы он не развернулся и не сбежал, Рита крепко держала Евгения за предплечье обеими руками — если бы не «плавательное прошлое» у нее и вовсе не было бы шансов хоть на секунду задержать Евгения в нужном положении. Таня оценила и это.       — Макса какого? — не поняла Громова.       — Платова, — терпеливо повторила Рита, но, видя, что ее фамилия не внесла ясности в происходящее, пояснила: — Друга Влада.       — Влада?..       — Влада Кравцова, — кивнула Платова, — собутыльника вашего мужа.       Таня еще несколько бесконечно долгих мгновений молчала, устремив немигающий взор в одну точку. Сначала у нее дрогнули губы; потом задрожали руки, даже несмотря на то, что Таня сцепила их в замок, переплетя пальцы.       Момент, когда прозрачные слезы застелили большие испуганные глаза, Громова упустила. Только ощутила бережные объятия незнакомой Маргариты, а через какое-то время совсем без удивления Таня обнаружила себя горько рыдающей в хлопковую футболку Платовой. Но уже ничего не могла с этим сделать — со слезами ее покидала вся боль и разочарования, а крепкое кольцо рук, тем не менее, хрупкой и такой же ранимой Риты, дарило Громовой успокоение и силы на то, чтобы завтра снова вступить в неравную схватку с алкоголизмом Евгения…