Diamonds and rust

Джакурая трудно назвать мастером эпистолярного жанра, несмотря на то, что ему никогда не доставляло труда облекать мысли в слова. Но одно дело — руководить командой врачей в операционной, фиксировать в карточках историю болезни и назначения, подбадривать коллег и пациентов, и совсем другое — препарируя собственную душу, выплеснуть на бумагу всё то, что давно заперто на замок, запрещено и излишне. Тем более, что в его жизни было не так много людей, которым приходилось писать личные письма… «Здравствуй, Хитоя!» Рука, выводящая кандзи всё ещё значимого имени, на миг замерла над разлинованным листом. Они ведь попрощались на недоброй ноте — с чего же начать, чтобы эта попытка выйти на связь не выглядела странно? «Должно быть, ты сейчас удивлённо глядишь на почтовый штемпель. Но пока трудно сказать, когда восстановят связь после вчерашнего артобстрела. А быстрого интернета эти места и до войны не знали, оттого я и шлю тебе весточку так — по старинке». Джакурай невесело вздохнул. Индикатор сигнала на мобильном телефоне, лежащем рядом с чашкой кофе на столе в ординаторской, показывал, что сеть недоступна. Впрочем, ему-то жаловаться было не на что… Этот некогда крупный и процветающий город на Ближнем Востоке вот уже несколько лет лежал в руинах, но даже здесь, среди зияющих ранами от снарядов улиц, обращённых в пыль садов и парков, многоквартирных домов, не смыкающих пустые и мёртвые окна глаз, ещё теплилась жизнь. Как и до войны, дети ходят в школу, а взрослые — на работу. Вот только тем, кому добираться из пригородов в центр и наоборот приходилось останавливаться на блокпостах. Крупные мировые бренды давно закрыли свои магазины, но благодаря владельцам небольших лавочек в городе не было серьёзного продуктового кризиса — разве что водителям грузовиков с провиантом на отдельных участках трассы приходилось прибавлять скорости — чтобы не «снял» снайпер. И несмотря на отключение электричества на несколько часов дважды в день, местное телевидение ни разу не прерывало вещание дольше, чем на сутки, освещая не только страшные, но и поддерживающие моральных дух жителей события. Интернациональный контингент, — военные, спасатели, врачи, — давно стал привычной деталью их повседневности. К последним отношение было особенно тёплым… «Впрочем, не стоит переживать за меня — в любой крупной больнице в любой точке мира есть бомбоубежище. Хотя работы здесь хватает…». Мысль прервалась на середине — за спиной хлопнула дверь и раздались шаги. Джакурай вскинул голову. — Доктор Д… Джингуджи! — большеглазая медсестра в белоснежном халате, совсем ещё девочка, вчерашняя школьница, только-только закончившая курсы при больнице, всегда спотыкалась на его фамилии. — Простите, что беспокою вас во время перерыва, но у нас там сложный случай… Ничего не поделать — работа не ждёт. Спрятав недописанное письмо среди бумаг, Джакурай поспешил следом за девушкой. *** В больнице оказывали помощь не только военным, но и гражданским, и день, когда обходилось без экстренных операций, можно было считать хорошим. Но прошедший таким назвать было нельзя… Перед тем, как отправиться в комнату, которую он делил со своим воспитанником и ассистентом, Джакурай решил задержаться в ординаторской, чтобы закончить письмо. «…Работы и правда очень много — пока ведутся боевые действия, раненых становится все больше и больше». От усталости в голове ощущалась пустота, веки казались свинцовыми, оттого мысли никак не хотели складываться в слова, а ложащиеся на бумагу строки, словно сонные, клонились вниз. «И не всех нам под силу спасти…». Пожалуй, вот это было сказано зря, но пытаться вымарать — бесполезно, а переписывать письмо — так и не отошлёшь никогда. Да и есть ли резон молчать о чувстве вины, от которого Джакурай не мог избавиться с того момента, когда убийца Ill-Doc исчез и его место занял врач? Это чувство хорошо знакомо Хитое. Как и чувство бессилия перед смертью. Джакурай как никто знает — его друг, несмотря на внешнюю грубость, чувствителен к чужой боли. И эта грубость — не более, чем защитный механизм. «Но каждый из нас всё равно делает всё, что может. А как иначе? Войны не могут продолжаться вечно, когда человечество грезит о мире. Как было у Ремарка, огонь надежды нельзя притушить, не вызвав взрыв — если не будет мира, то будет революция». Проснувшись и обнаружив, что он задремал над письмом на пару часов, Джакурай бегло перечитал написанное. Пожалуй, такой поток сознания непрозрачно намекает, что ему и правда следует по-человечески отдохнуть… *** Два следующих дня незаконченное, аккуратно сложенное письмо Джакурай даже не вынимал из нагрудного кармана кителя. Но Хитое не стоит знать, сколько раз за эти дни он собирался вернуться к своему посланию, да всё руки не доходили из-за неотложных дел — если уж он очень захочет услышать, Джакурай расскажет ему о буднях военного госпиталя при личной встрече. Впрочем, что-то подсказывало, что Хитоя не станет требовать от него вновь вспоминать обожжённое лицо медсестры, совсем ещё девчонки с огромными глазами, полными слёз и виновато глядящими из-за повязок, военного техника, страдающего от фантомных болей после ампутации, местного подростка, едва выжившего после того, как подорвался на растяжке, и многих, многих других — спасённых и тех, за кого Джакурай проиграл битву. А в тот момент, когда он, воспользовавшись свободной минутой, вновь развернул письмо в ординаторской, всё это, каким бы значимым оно ни было, отошло на второй план. Врач должен уметь абстрагироваться от своей собственной боли, даже если она — отражение чужой, иначе он полностью профнепригоден. Сострадание уместно, пока оно помогает действовать в интересах людей, когда же оно парализует тебя, трансформируясь в ужас, оно ни к чему. И лучше вспомнить старого друга — умный взгляд, его редкие, но такие яркие улыбки, непослушные светлые волосы, маленькую родинку под правым глазом, — их любимые шумные улицы Нагои и море, вздымающееся у ног, как бока гигантского спящего животного… «Я вот о чём подумал: может быть, нам стоит встретиться, когда я вернусь домой? Конечно, последнее слово за тобой. Не буду лгать — за последние несколько лет я совсем упустил из виду то, чем ты живёшь, но…» Странное дело — пытаясь взять передышку, укрывшись в воспоминаниях, чувствовать, как сердце замирает в груди от болезненной, тревожной нежности. И от мысли, что на родине кто-то, возможно, будет ждать твоего возвращения. И на душе становится легче, когда рука ведёт по бумаге с безжалостной честностью: «… но мне не хватает тебя, Хитоя». Джакурай поставил точку уже под вой сирены. Все посткриптумы, пожелания, адреса — всё это потом. В случае воздушной тревоги пациенты должны быть срочно эвакуированы в бункер бомбоубежища под зданием больницы. С этим персонал давно уже поднаторел: каждый знал последовательность действий и людей, за которых отвечает, Ёцуцуджи уже мчался открывать запасные выходы. Джакурай обычно сопровождал тех, кто покидал отделение в последнюю очередь, убедившись, что все пациенты — в безопасности, и ни один важный документ, заполненный этим же днём, не забыт в ординаторской. Только в этот раз не повезло никому, кто не успел добраться до укрытия, когда сквозь голос сирены прорвался нарастающих гул летящего снаряда. Оглушительный грохот, тёпло струящейся по лбу и щекам крови, перерастающей в невыносимый влажный жар, боль, пронзающая всё тело... Не было и не будет никаких знакомых улиц Нагои — даже в галлюцинации погибающего мозга. Как бы поэты ни воспевали смерть, в ней нет ничего возвышенного — в ней нет ничего, кроме боли, пустоты и пепла, которым стало письмо, никогда не достигшее адресата. *** В смерти нет ничего возвышенного — Хитоя давно знал это. И тёмно-серый гранит взмывшего в безоблачное небо воинского мемориала выглядел не героической одой, а неприглядной прозой жизни. Хитоя проделал непростой и долгий путь — и не потому, что пункт назначения лежал за тысячи километров от Японии на континенте. Два года назад он пустил в дело все свои связи: он обращался в архивы, к частным детективам, журналистам, но так и не сумел выйти на след человека, чья тень оставалась рядом с ним с того дня, как они попрощались. Как оказалось — навсегда. С каждым шагом вверх по гранитным ступеням чувство вины брало сердце в тиски все сильнее, все беспощаднее, как будто с усмешкой брошенная на стол женщиной из Партии Слов папка с личным делом Джакурая, где были последовательно расписаны все его назначение в медицинские отряды и их дислокации за прошедшие годы не была достаточным наказанием. Два года назад Хитоя думал, что участвует в баттлах ради того, чтобы отыскать человека, который был и другом, разговор с которым остался незаконченным, и соперником, которого ни разу не удалось победить. Оказалось, что это бесплодная погоня за прошлым… Верить, что все это правда, не хотелось до последнего. Обычно Хитоя ненавидел две вещи: идиотов и пустую трату времени. Но в тот момент он был рад оказаться идиотом, чтобы перечитать весь список павших и не найти того, кто ему нужен. Среди сотен имен отыскать знакомое, написанное на двух языках, — родном и английском, — и правда непросто. Но в тот момент, когда это произошло, бегство от правды потеряло всякий смысл. Кончики пальцев сами собой потянулись к холодному безответному камню, на котором высечены даты — вот уже два года Хитоя старше своего ровесника, отмечавшего день рождения на шесть месяцев раньше. Колени подкосились и внутри что-то сломалось, словно струна гитары, срывающаяся с колка и хлестко бьющая по руке — так было и в тот год, когда Хитоя осознал, что Сора навсегда останется шестнадцатилетним. Хитоя был бы рад оказаться идиотом, чтобы перечитать весь список павших и не найти нужное имя, а не идиотом, второй раз в жизни осознавшим, как сильно он любил человека лишь после того, как того не стало. Хитоя сжал ладони в кулаки до побелевших костяшек пальцев, не замечая боли. В горле застыли несказанные и ненаписанные слова, — так много их скопилось за прошедшие годы, а затем сорвались с губ немым криком. Но на них уже никто не отзовется.