Sabé -3
7 января 2022 г., 10:00
Ещё до того, как она встречает его взгляд в похоронной толпе, Сабе уже знает: смерть Падме-это не то, что они говорят. Как и смерти джедаев… Все они оказались дуракими — одианутыми пешками в чужой игре. Палпатин не был человеком, он был змеей самого худшего вида.
Он скользит дальше в толпу, когда гроб проходит мимо, легко исчезая среди толпы, которая шаркает вместе с процессией. На мгновение Сабе теряет его из виду, и её сердце начинает биться все быстрее и быстрее от страха — куда он делся? — пока, наконец, она не чувствует, как егосильная, теплая рука тянет её в тень.
В его глазах она легко читает, что её дом больше не безопасен. Она слишком много знает, слишком ясно видит. Поэтому наверняка станет одной из следующих жертв Императора.
«Что она может сделать? Куда ей пойти?» — спрашивает она.
Он не может взять её с собой сейчас, но он вернется за ней, и он доставит в безопасное место. Может ли она подготовиться к тому, чтобы исчезнуть за короткое время?
Она внутренне улыбается. Он и не подозревает, что она готовилась к этому с тех пор, как ей исполнилось 18 лет и она поступила на службу к Падме. Чтобы защищать и служить, нужно уметь действовать, и выполнять всё быстро.
Джедаи дадут ей целые два месяца? Она же может собраться и за час. Но подолжать в таком ключеслишком рискованно…
Его серьезные серо-голубые глаза мерцают, губы кривятся в улыбке, и он, кивнув, поворачивается, чтобы уйти. Её сердце снова сжимается в груди, и она тянется к его руке в последний раз, прежде чем он исчезнет в ночи. Его руки теплые, когда они обхватывают ее стан. Она смаргивает слезу и притягивает его ближе, позволяя их лбам нежно соприкоснуться.
— Спасибо, — шепчет она, слабо улыбаясь. Как раз в тот момент, когда тепло его тело возвращает её сущность обратно в бренное тело, она полностью высвобождается из его рук, а затем поворачивается, чтобы скользнуть обратно в толпу.
Теперь она не оглядывается на него. Сабе точно знает, что он найдет её позже. Снова. Скоро.
***
Она без жалости разрывает одежду. Программа обучения служанок, которую она постигла с нуля, перешла к другой, более страшной, но и такой же понятной, как прежде. Просто всяеё жизнь исчезала сейчас у неё на глазах. Да, она была в истерике от горя из-за потери своей королевы. И явно не сможет больше оставаться на Набу, просто не выживет без Падме. Близкие отворачиваются, считая её сумасшедшей и упускают методичность, с которой она планирует побег. Но истерика была показной, она делала всё возможное, чтобы не отчаиваться. Сабе позволит себе развалиться позже, когда окажется на другом конце галактики. Однако бремя знаний преследует ее во сне и наяву. Как все до этого дошло? Ей нужны ответы, но она их не получит. Задавать вопросы против обычаев… Когда впервые стало известно о смерти Падме, она запаниковала. Когда кто-нибудь придет и за ней? Она слишком много знала, хранила слишком много секретов, чтобы её можно было оставить в живых. Если остался в живых кто-то, кто придет за ней. Потом она увидела джедая в темном углу, когда проходил похоронный марш, и поняла. Если кто и мог успокоить её разум и уберечь ее, так это он. Она подождет, и, надеюсь, он придет за ней вовремя.***
Проснувшись, вздрогнув в их маленькой койке на корабле беженцев, Сабе бегает глазами в темноте в поисках чего-то знакомого в этом странном месте. На мгновение она забывает, где она и кто с ней. Её прерывистое дыхание прерывает тишину, когда она соскальзывает с кровати. Она клянется, что до сих пор слышит ритмичные шаги, которые с тех пор преследовали ее мечты… — Только охрана корабля, — тихо бормочет он. Они все еще в безопасности. А то был просто сон. Со своей импровизированной койки на полу под её ногами Оби-Ван обнимает ее за лодыжку; его мозолистые руки сильные и теплые, успокаивающие, когда его большой палец касается её кожи. Она не видит его — его волосы теперь такие же темные, как и комната, — поэтому она протягивает руку и нащупывает его. Когда его лицо приподнимается к ней вверх, её глаза, наконец, привыкают к тусклому свету, и она улавливает проблеск его выражения. Её страх соответствует его собственному. Слёзы струятся по её щекам, когда он поднимается к ней. Она прячет лицо в его плече, позволяя себе расслабиться и дрожать в его сильных объятиях. Он мягко прижимает её к себе, одной рукой за спину, а другой — за стриженные волосы. Они не одни. У них есть друг друга. И они выживут.***
Ностальгия сжимает её сердце, когда они наконец выходят из транспорта. Теперь они кажутся безмятежными, беззаботными днями — притворщица и падаван охлаждают свои пятки в пустыне, в то время как их королева и мастер ищут способ сбежать. Его рука сжимает локоть, когда они входят на рынок. Её глаза метнулись к нему, затем к его вопрошающему лицу. Что я сделал? она видит, как он спрашивает. Жест добрый, но ненужный. Она снимает одну из их сумок с плеча и кладет ему на руку. В нем есть безделушки, которые она надеется заплатить за всё, что им нужно. Темные лукавые глаза следят за его телом, когда он вскидывает рюкзак на спину; и девичьи руки слегка дрожат, когда она помогает ему поправить плащ, чтобы его световой меч был надежно закреплен за спиной его мантии. — Давай встретимся здесь через час, — говорит он. — У тебя будет достаточно времени? — Конечно, — отвечает она. Его ответная ухмылка заставляет её сердце трепетать, когда она передает ему составленный ею список. Их пальцы легко соприкасаются при обмене, и она удивляет себя — и его — когда касается губами его щеки. — Делай, что должен, — шепчет она, надеясь, что он все поймет. Да, ему нужно понять, что он больше не джедай. В этом бесплодном мире ни один из них не тот, кем был когда-то. Теперь он Бен. И она снова Сабея. И они выживут. Вдвоём.***
Их ночные чайные ритуалы прославляют то, что они потеряли, и после этого они часами вспоминают о том, что было, и воображая, что могло бы быть. Оби-Ван не слишком склонен к сантиментам, но в их разговорах она чувствует, что делает успехи в его понимании этого нового мира. В свою очередь, и она делает то же самое. Сон дается им нелегко и часто, как бы они ни старались. Иногда по ночам они даже не пытаются, опасаясь преследований внутри них обоих. И все же он остается самым сильным мужчиной, которого она когда-либо знала. Его спокойствие перед лицом страха и неизвестности — вот что она любит в нем больше всего. Да, это именно любовь. Мысль об этом заставляет её улыбаться про себя в тихом уголке дома, который они построили вместе. Бывают моменты, когда он позволяет ей прикоснуться к себе — рука на его щеке здесь, пальцы в его волосах — когда она задается вопросом, чувствует ли он то же самое. Если он так себя чувствовал, пока она. В те тихие часы, когда она лежит рядом с ним в тишине пустыни, когда она жаждет увидеть, как ее любовь к нему отражается в ней. И когда она берет его внутрь себя, его теплая кожа прижимается к её, беспокойное дыхание переплетается с вдохами, жаждущие губы пьют из ее губ, его голос шепчет ее имя, и она верит этому. Если не навсегда, то пока. Этого вполне достаточно.***
Первоначальное отрицание Бена режет глубже, чем следовало бы. Она должна была понять, она должна была знать… Его сравнение их ситуации с её ситуацией — она осмеливается назвать его имя — с ситуацией Падме, приносит ему заслуженную (по её мнению) пощечину. Как этот мужчина может так быстро закончить ее сердце, чтобы разбить его? Как это могло быть иначе, как еще один шанс? Как мог этот ребенок быть чем-то, кроме замаскированного благословения? Она не пожалеет ни об этом, ни о нем. Её ребенок. Их дочь. Внезапно ей снова есть за что бороться. Оби-Ван не отнимет у неЁ этого. Позже, после этого, он подползает к ней с извинениями на губах. В его глазах его истинные чувства ясны. Исчез бесстрастный, отважный рыцарь, и на его место пришел испуганный, испуганный человек, который собирается ввести ребенка в опасный, неопределенный мир. Неужели Энакин так смотрел на Падме до конца? Она нежно целует его, вовлекая в состояние трепетной радости.***
Она думает, что неистовые удары ногой разорвут её надвое. Руки инстинктивно хватаются за живот, кровь заливает вены, горячая под кожей. Рядом с ней Оби-Ван берет её за плечо и кладет руку ей на руку. Пинка ребенка ускоряет темп, если это вообще возможно, заставляя стон вылетать из ее губ. Он надавливает сильнее и уводит ее от растущей толпы, шепчет что-то непонятное, заставляя ее снова жаждать осознать чудеса, которые он может творить. Напряжение и судороги исчезают под его прикосновением, что бы он ни делал, и, наконец, она переводит дыхание. Мягкое хныканье возвращает их внимание к причине ее страдания. Маленький белокурый мальчик извивается в руках своего опекуна, его лицо морщится, как будто у него что-то отняли. Лицо Бена нахмурилось, когда он протянул руку и расчесал волосы мальчика. Когда ребенок замирает, он говорит: «Мы должны идти». Он каменный и молчаливый всю дорогу до их дома. Она вздрагивает от жары от лишней массы тела, которую несет, соскользнув со спидера в его руки. Его тело мягко переносит ее вес в дом, помогая ей сесть за чашкой прохладной воды и влажной тряпкой для лба. Она следит за ним, пока он двигается. Прямоугольная поза, избегая зрительного контакта, он носится по их дому, складывая их пакеты и припасы — делая все возможное, чтобы не обращать на нее внимания, пока она не поймает его за руку и не привлечет к себе. Он скользит в её объятия, помня о благословенном барьере между ними. Их дочь снова ерзает, когда он вздыхает ей в плечо, поглаживая ее раскаленные гормонами руки. След, по которому идут его пальцы, обжигает ее кожу, как будто он пытается запечатлеть себя в ее памяти. Она зажимает губу между зубами и чувствует, как ее лицо сжимается, когда он отстраняется, чтобы посмотреть на нее. Его взгляд проникает в ее душу, и она задается вопросом, что он пытается сказать. Если бы у нее были его способности, им не понадобились бы слова. В большинстве случаев они этого не делают. Но теперь… после этого… Их общий взгляд длится несколько мгновений, пока он едва слышным шепотом бормочет: «Все кончено».***
Остальные недели её беременности погрязли в конфликте. Они бушуют солнцем от рассвета до заката, когда падают на кровать во взаимном истощении. Сабе задается вопросом, есть ли у нее еще слезы, или она высохла, как пустыня, которая их окружает. Если она достаточно плакала для них обоих, Оби-Ван не говорит, хотя он, как всегда, изгибается вокруг нее. Его рот касается ее обнаженного плеча, щекоча ее кожу своим дыханием, когда он шепчет: «Я хочу, Сабе, чтобы вы оба жили. Когда-нибудь, когда это закончится, возможно…» Она знает риски. Ей все равно. Зачем ему это нужно? Почему так неправильно желать, чтобы ее ребенок имел то, что было у нее? К черту Вейдера. Ее дочь заслуживает матери и отца. Почему так больно знать, что он прав? — Этого достаточно, чтобы надеяться? Чтобы продолжать сражаться? — спрашивает она, закрыв глаза от новой душевной боли. Он обнимает ее и приземляется рядом с ней на живот. Она переплетает его пальцы и сжимает его ответ. — Да. Всхлип срывается с её губ, и он поворачивается, чтобы поцеловать ее. Перед глазами появляется его лицо, которое скоро станет призраком только в ее памяти. Она хочет продолжать бороться, но она так устала. — Я знаю, — говорит она, потому что что ещё она может сказать?***
Она маленькая и безупречная, и одарённая, как и он, от природы. После рождения все, что Сабе может делать, — это с удивлением наблюдать за его взаимодействием с их ребенком, за тем, как его глаза отслеживают каждый жест девочки, как будто запоминают ее черты, чтобы он узнал ее в будущем. То, что должно быть моментом огромных возможностей, вместо этого является моментом ограниченной реальности, суровой перед лицом чего-то столь прекрасного. Она задается вопросом, чувствовалось ли горе Падме таким. Она задается вопросом, как Падме могла сдаться после такого чуда. Акушерка забирает ребенка у отца, и он помогает ей сесть. Его руки слегка прижимаются к ее спине и плечам, и это волшебное освежающее ощущение заливает ее вены. Интимная связь обновляет ее тело, и с этой возвращенной силой она находит новую решимость в своей душе. Акушерка возвращается с младенцем, только что вымытым и запеленутым. Сабе тянется, чтобы прижать ее к груди, к сердцу. Тьма может прийти, чтобы убить их, но пока у нее есть надежда, она будет продолжать сражаться. За Оби-Вана, за их дочь. Тарья. Имя её матери. Она будет бороться за каждый день, когда девушка сможет с гордостью добавить к этому и Кеноби. — Это нечестно, — вздыхает он у ее виска, вибрация его губ впивается в ее волосы. — Этого никогда не бывает.***
Почти странно снова надеть старую одежду и снять пустынную одежду. Совершенно непривычно думать о звездолетах, планах полета, оружии и защите. Неестественно планировать спрятать своего ребенка. И все же долг призвал, а долг — это то, что она всегда делала лучше всего. Теперь она просто делает это для двоих. «Это правильный поступок», — напоминает он ей еще раз. «Девушка… девушка… она не слабее, но она не… излучает. Если бы вы только знали, что чувствует этот мальчик. О вас будут хорошо заботиться. Вы оба». «Я знаю», — шепчет она. Оби-Ван со вздохом принимает ее на руки; она пьет из его губ, как тот, кто испытывает водный голод, желая утонуть в нем в последний раз. Спустя долгое время они расстались, но Сабе крепко держит его, проводя руками по его щекам и бороде. Его глаза мерцают в ее глазах, и она произносит слова, которые так долго удерживала. «Я люблю тебя. Мы любим тебя».***
— Мы могли утонуть в своей ярости», — говорит он. — Мы могли погибнуть от печали, но мы этого не сделали. Будь сильным, Сабея. Ради Тарьии и… для меня. Она заставляет улыбнуться и кивает, взяв его за руку и крепко сжимая. Он целует золотые волосы ребенка и отходит. «Иди с моей благодарностью, за твою дружбу и твою любовь». Он отворачивается, спрыгивая с трапа корабля, когда тот начинает подниматься. Она позволяет себе задуматься о прошлом, настоящем и о том, что могло бы быть. Затем ребенок суетится у её груди, и пора двигаться дальше. Она прячет свои воспоминания, чтобы сохранить свое сердце. Она никогда не забудет, и она будет бороться, чтобы снова быть с ним, но пока её дочь на первом месте.
