За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Тот, чьи глаза скрывает лес, а сердце — лед.

***

Август закончился незаметно. Листья неожиданно начали желтеть своими уголками, ветер сменил своё направление, обдувая щёки по утрам уже более прохладным и уже не таким горячим как раньше порывом, а изо рта начал выходить клубистым облаком пар. Чимин любит осень. Любит её яркий окрас и любит её даже тогда, когда она даёт лишь напоминание о себе вот таким воздухом вокруг, сменившим своё направление ветром. Ему всегда казалось, будто именно в это время сама земля отдает свою жизнь, пропитывая ею самые последние цветы и травы, которые уже отцвели так ярко, оставляя о своих цветах лишь тускловатое напоминание. Вокруг всё так же тепло, когда осеннее солнце проходит за зенит, склоняя вместе с собой часовые стрелки далеко за полдень. Дыхание земли колышет травы на просторе поляны, всё ещё заполненной цветами, и взмывает вместе с птицами к самому небу. Вокруг лишь поле. Большое, красивое и полностью залитое солнцем. Небо встречает ярким светом, практическим отсутствием облаков и ласточками, беспорядочно мечущимися друг с другом, ухватывая насекомых, что в лучах дневного света выглядят как искры от костра. Это поле на нейтральной территории: далеко от родной деревни Чимина и так же не близко к дому Хосока. Вокруг ничего не видно: ни родных полей уже снятой ржи, ни лаванды, чей запах чувствуется даже здесь, и даже не видно леса. Абсолютная изоляция, как кажется, даже от времени, чей ход в этом поле течёт совершенно иначе — более плавно и медленно. — Никогда не понимал — зачем тебе эти сухие букетики? Они же только пыль собирают… — не понимая, спрашивает Хосок Чимина, крутя в руках цветок белого одуванчика, а после задувает его. Чимин стоит в глубине поля — там, где травы ему по середину лодыжек, а вокруг всё ещё мечутся искры-пылинки. На нём светлая кофта, чьи воздушные рукава спадают на кисти маленьких рук, в которые омега набирает душистые цветы, быстро составляя небрежный с виду букет. Он поднимается и оборачивается на друга, сидевшего в нескольких метрах от него. На лице просыпается ласковая улыбка, с которой он смотрит сначала на давно знакомое лицо, а потом возводит взгляд на небо, наблюдая за парой искр. Этот вопрос ему уже хорошо знаком, и слышит он его не впервые, отчего смиренно и мечтательно выдыхает: — Я собираю не цветы, — начинает он, с мечтательным выражением лица возвращая внимание Хосоку. — Я собираю остатки лета, чтобы даже зимой, возвращаясь с холодной улицы, закрыть окна своими желтыми шторами и вновь попасть в конец августа, хён. — Всё равно не понимаю… Выдыхает Хосок, когда Чимин подходит к нему и отдает в руки новый, только что собранный букетик. Чон перевязывает его грубой тонкой бечёвкой, кладя в ту же корзинку, что и прочие букетики, которые принёс до этого омега, и смотрит на самого парня. Чимин в последнее время задумчивый и более спокойный, пропитанный этой одухотворённостью осени, которая всегда так на него влияла, забирая вместе с летним свистом жизни и чрезмерную активность Чимина, что в свою очередь возвращалась только с первым снегом и во времена особо красивых листопадов. Они пришли сюда больше двух часов назад, и за это время большая корзина стала полна, выглядывая цветными шапками из краёв. Всё это время Чимин продолжает напевать ту колыбель на совершенно незнакомом языке, к которой давно привык Хосок и даже как-то подлавливает её холодный мотив. Омега как-то рассказывал о ней… Рассказывал о её смысле, но он и сам не до конца смог объяснить её слов — понимая их, но перевести не в силах. Колыбель грустная, наполненная тихим шорохом первого снега и одиноким лунным светом тёмной зимней ночи. Она будто забирает из тебя силы своим тихим звучанием, из-за чего неосознанно начинаешь погружаться в сон. И неважно кто ты — только родившееся дитя в материнских родных руках или же уже кто-то давно взрослый. Колыбель заставляет упасть в эту спячку. Укутывает каким-то тревожным покоем. — Хён, — тихо говорит Чимин, и Хосок отрывает глаза, видя перед собой лишь небо, что наполнилось кучевыми облаками, а сама небесная гладь посерела. Колыбель заволокла его настолько, что он и не заметил, как погрузился в сон. Тот незаметно окутал его своими мягкими крыльями, поэтому пробуждение было внезапным. Сердце в груди от такого забилось в тысячекратном ритме, отстукиваясь эхом глубоко внутри грудной клетки. — Я уснул? — неожиданно для себя спрашивает альфа, и омега кивает. Когда он открывает глаза и немного осмысливает то, что происходит вокруг, то понимает, что лежит на мягких бёдрах омеги, который перебирает его рыжую копну волос, мягко улыбаясь. — Около часа назад, — посмеивается Чимин с того, как неловко Чон встаёт, едва алея ушами, и тут же раскидывает волосы обратно по лицу. — Я не стал тебя будить. Ты так сладко спал. Хосок выдыхает, осматриваясь и понимая, что вечера начали настигать уже куда более быстро. До поселения Чимина идти в районе получаса неспешной прогулки, так что ко времени, когда он сам доберется домой, небо совсем покроется мраком и на нём появится россыпь из звёзд. Таких же как и россыпь веснушек на миловидном лице Чимина перед ним, который неловкости этой мимолетной ситуации не ощущает вовсе. — Ты все, какие хотел, цветочки собрал? — спрашивает на выдохе Хосок, и моська Чимина светится каждой веснушкой, давая ответ раньше, чем сам омега успевает кивнуть. — Тогда пошли, — выдыхает альфа, вставая с тёплой земли и перехватывая в одну руку корзинку, а второй помогая Чимину встать на ноги. — Я провожу тебя до дома, чтобы ты никуда опять не вляпался. — Хён! Чимин с этих слов недовольно дуется, возмущается, а сам Хосок посмеивается. На самом деле от Чимина никаких выходок уже две недели. Всё тихо и гладко, будто это не Чимин вовсе, а душка Тэхён — спокойный и очаровательный мальчишка-омега, такой, какими должны быть все — хозяйственный, скромный и аккуратный. Почти полная противоположность взбалмошного Чимина. Хосок находит такое поведение друга немного странным. Да, на дворе была осень, а Чимин был склонен к тому, чтобы пропитываться своим окружением и каждый сезон вести себя немного иначе, но в эту осень Пак был слишком спокоен. Всё началось с того дня, когда они с Чонгуком вытащили мальчишку из леса, находя его у застывшей лужи крови. Примерно с того же времени в обеих деревнях начал ходить слух о том, что в глубине леса поселился чужой. Чужаков здесь не любили, как, наверное, и везде. Оборотням из обоих поселений хватало и того, что за лесом, в часе ходьбы, было ещё и человеческое поселение, которое они старались всеми силами избегать. Люди ни коем образом не должны были пересекаться с ними, так что ходить на границу было запрещено, а тут чужак, — по слухам ещё и с Севера. Хосок честно переживал за младшего, но сделать с ним ничего не мог. Всё, что было в его силах — так это попросить Тэхёна с Чонгуком присмотреть за ним особо внимательно и проводить с омегой куда больше времени. Чимин не дурной — в чащу один полезть опять не должен, так что контроль друзей был лучшим, что можно было предпринять. За всю дорогу они так и не проронили ни слова. Чимин был опять где-то на своей волне, шёл с улыбкой и напевал песенку — уже веселую простую детскую считалочку, а вот Хосок совершенно погряз в этом волнении. Он выдыхает, замечая чужое поселение на возвышенности холма, и понимает, что Чимин остановился вновь у кромки леса, оглянулся на неё, а потом посмотрел на альфу, однако Хосок начинает первым: — Я провожу тебя до дома, — кивает Чон. Лицо Чимина тут же радостно вытягивается, и он смотрит на него, не мигая. — Правда? — довольно спрашивает омега, и Чон улыбается, проговаривая тающее на его губах: «Да, правда», — от чего омега взвизгнул. — Тогда поможешь мне развесить цветы по балкам? — Помогу, — улыбается Чон. — А что, Енхи-хён уже отказывается вешать тебе их? — Да нет, — пожимает плечами омега, светясь от счастья. — Просто он уже недели две бегает в поисках астранции, — хихикает Чимин. — Когда-нибудь я скажу ему, что это самая простая звездовка, которую мама вытравить с огорода уже вечность не может, а я сушу их уже три года подряд. Он немного устрашающе улыбается, потирая свои крохотные ручонки. Чимин, когда строит мелкие козни для брата или Чонгука, выглядит словно чертёнок с нарисованными крыльями и нимбом в белой испачканной рясе. Хосок качает головой, выдыхает и смотрит на корзинку в руках, в которой ярким сиренево-багровым букетиком на него смотрела та самая звездовка. — А зачем она ему, я стесняюсь спросить? — выгибает бровь Чон, на что Чимин бросает ответ непринужденно и совершенно миролюбиво. — Скоро брачный сезон, — пожимает плечами он. — Буквально завтра альфам надо уже уходить на омовение, вот он и носится, набирая букет для Сонхвы-нуны, — Чимин даже смеётся, когда о чём-то думает, а потом с сиянием в глазах продолжает. — Обожаю её! Хён напрямую у неё спросил о любимых цветах, а она наговорила ему умных слов. Он уже умудрился найти аллиум, потому что мама подсказала, и ахиллею. — О Боги… А это что за зверь такой? — Тысячелистник, — пожимает плечами Чимин и идёт дальше. Дойти до дома Чимина не составило долгого времени, и там его уже ждал отец, как раз выглянувший проверить, не возвращается ли младший сын домой. Старший Пак встретил обоих с улыбкой — Хосока он тоже был рад видеть. Приветствовал его так, словно он так же, как и его дети, являлся членом семьи, приглашая в дом хотя бы на чай. Тётушка Джугён, мама Чимина, тоже улыбалась, пригласила поужинать, но Хосок отказался, вежливо кланяясь и говоря, что забежал только помочь Чимину с его сухостоями. — Хосок-а, — тянет тётушка Пак, смотря на него немного жалостливо. — Ну хотя бы чай! Чиминни сам собирал травы для него, правда очень вкусный получился! Хосок смотрит на неё щенячьими глазами. Он бы и рад остаться, если бы дома не ждали, однако матушка Чимина оказалась непреклонной, тут же переводя сердитый взгляд на Чимина, складывая руки полочкой и насупившись. — Пак Чимин, будь прилежной омегой и угости гостя чаем! Чимин смотрит на неё какое-то время, а потом переводит взгляд на несчастного Хосока. Он — единственный, кто знает всё и прекрасно понимает весь спектр эмоций в чужих глазах, но и мать ослушаться — себе же хуже сделать. Омега шипит и тут же поворачивается к матери, улыбается ей мягко и произносит: — А можно попить чай в комнате, чтобы не задерживать хёна? — умоляюще просит Пак и надеется, что ради такого мама уступит, хоть и никогда не позволяла таскать еду к себе, из-за чего омега всегда делал это тайком. — Скоро совсем стемнеет, а я не хочу, чтобы хённи шёл по лесу в ночь. — Хорошо. Женщина выдыхает, и Чимин тут же взвизгивает, просит пройти Хосока в его комнату, а сам целует мать в щёку и бежит в кухню, где всегда стоит тёплый чайник. Чимин залетает в комнату минуты через три, резво держа в руках поднос с двумя чашками чая и парой плюшек, закинутыми матерью. Хосок, ранее разглядывающий пару новых рисунков на стене друга, спохватывается, подходит и перенимает у неуклюжего мальчишки поднос из рук. — Я положил тебе в чай мёд, ты же не против? — спрашивает Чимин, в душе даже радуясь тому, что они вместе с Хосоком смогут выпить чаю. Раньше такое бывало всего пару раз, от чего таких знаний о том, сладкий или простой чай любит хён, у него нет. — Нет, не против, — улыбается Чон, принимая кружку и отпивая пару глотков горячего сладкого чая с молоком, осматривает потолок и те три несчастные балки, на которых и без этого уже висит пара стеклянных банок с цветами и около шести букетиков более раннего сбора. — Куда? Чимин тут же оживленно тыкает пальчиком на свободные места и начинает рассказывать про что-то, хватая одну сдобу в рот и бубня. Хосок простился с ним только через полчаса, когда на лес потихоньку начали опускаться торопливые сумерки, и Чимин проводил его взглядом из окна. Чон перекинулся в волка как только вышел с главной улицы и спешно выбежал к границе. Чимин выдыхает, немного устало потягиваясь и смотря на оставленные хёном плюшки. За глаза Хосок не особо любил выпечку, так что омега со смехом пообещал прикрыть его перед своей матерью. Сейчас же он воровато огляделся, подошёл к кровати и, наклонившись, вытащил из-под неё заплатанную корзину. Он поставил корзинку на стол, заворачивая булочки в платок и укладывая их рядом с булкой хлеба и небольшой закрытой банкой молока. — Стоит немного поспать, — выдыхает Чимин, ставя корзинку за стол и устало отходя к кровати. День выдался насыщенным, поэтому тело неимоверно устало. Он вновь скидывает вещи в корзину, кое-как пересиливая себя для того, чтобы не рухнуть в постель прямо так — обнажённым, и собирает остатки сил, чтобы натянуть ночную сорочку. Вокруг приглушённый свет лучинки, которую Чимин тушит слабым дыханием и тут же зарывается в постельном, не дожидаясь, пока мама зайдёт к нему пожелать спокойной ночи. Он устал, а ему нужны силы на то, чтобы вновь вернуться в лес. Он не может пропустить свой ежедневный визит. Может быть хотя бы сегодня повезёт и он увидит его вновь… Может быть… … Лес вновь почему-то приветливо встречает его своей темнотой и туманом. Чимин, словно дух Леса из сказок матери, светится светлой головой, что отражает от себя свет лунной ночи, меняя свой пшеничный цвет на серебро, а подолы тёмного плотного плаща уходят в клубы тумана, растворяясь там и создавая вид незавершённости чужого силуэта. В глуби леса, где вновь отступила лиственная порода и появилась тёмная хвоя, почему-то не страшно вовсе. Внутри просыпается чувство защищенности, попадающее в грудь вместе с воздухом и холодным запахом. Везде темно, разносится уханье сов и какой-то другой ночной птицы. Пару раз за это время ему встречалась лиса и другая живность, но никто ни разу вреда друг другу не причинил: каждый будто негласно понимал законы леса и напрасно не лез. Омега проходит босыми ногами по остывшей к ночи земле по уже знакомой тропке, что усыпана хвойной иглистой подстилкой. Та то вьётся, то ведёт его прямо, но совсем скоро, словно старая подруга, выводит его на поляну, полностью залитую ярким светом. Чимин смотрит на неё с вожделением, впитывая в себя её красоту, и выдыхает носом пар, когда понимает, что её клеверный ковёр пуст. — Когда же ты тут бываешь? — спрашивает сам себя Чимин, чувствуя запах альфы отчетливо и сильно, но так и не повстречав его с того времени. Чужой запах стал для него особенно важным в последние дни. Почти каждую ночь он засыпал в мыслях о нём, вдумчивым разбором того, чем же всё-таки и вправду пах альфа. То ли это было просто запахом хвои, свежим, заставляющим голову кружиться, то ли на толику пряным и душистым, а потом и вовсе просто-напросто ледяным и кислым от той же ягодной отдушки, что придавала ему душистость. Эти мысли просыпались вместе с Чимином и ложились с ним в кровать, превращаясь в сны, где из глубины леса на него смотрели чёрные глаза. Впервые он пришёл сюда около двух недель назад, может, едва раньше. С тех пор он заявлялся на это место почти всегда в разное время в надежде выловить чужака. Для омеги он стал мнимой феей, которую непременно надо поймать, иначе так на всю жизнь и останешься несчастливый и невезучий. Спустя такое время он уже смутно помнил его образ, однако из головы всё никак не могли уйти его глаза. Раз он северянин, как до него дошёл слушок, то какие же они у него в человеческом обличии, да и вообще — каков он без блестящей чёрной шкурки? Эти мысли и вопросы привели его к тому, что он решил начать небольшую игру со своим призрачным другом, приходя в это место, оставляя свой запах и корзинки с гостинцами. С первого же дня как Пак стал являться на это место с подначками, альфа принял эту игру. Они не общались, не виделись, однако каждый раз, принося новую корзинку с небольшими презентами, в предыдущей он замечал презент и для себя. То собранные ягоды, то пойманная мелкая дичь. Это было немного странным, однако не без приятного. Омега приносил всё это, чтобы показать, что пришёл он сюда не просто посягнуть на чужую территорию, а с подарком — временно покупая своё время в этом месте. Вот только… Прошло больше двух недель, а поляна всё так же одинока и пуста. Чимин выдыхает грустно, забирая свою вторую корзинку, находя внутри неё собранную чернику, и улыбается ей. Вокруг ночной заморозок, почти середина сентября, и, если не дни, то ночи об этом напоминают сполна. Он поднимает голову вверх и выдыхает новый клуб пара, засматриваясь на залитое звёздами небо, что мерцает меж собой. Средь всех звёзд он всматривается в его созвездия, видя давно знакомых медведиц, зайца, которого постоянно замечает Тэхён, и… Находит всегда самое яркое для себя созвездие, самые яркие звезды и то, в чём видит покой. — Орион… … — Чон-а! — почти шёпотом выкрикивает Чимин, стоя под окном альфы. — Ну Чонгу! Мир окутывает осенняя ночь. Чимин стоит под окнами дома лучшего друга, умело пробираясь через пробитую ещё в детстве дощечку в заборе и приласкивая дворового пса Чонов, который не давался почти никому, истерично лая и тряся своей чёрной непослушной шерстью, выглядя как огромная нестриженная и крайне злобная овца. Он пробыл на поляне около часа, просто лежал на холодной земле, где запах чужака был особо сильным, но отчего-то безумно приятным. В небо над ним улетали звёзды-светлячки, и в детстве совсем крошка-омега искренне думал, что эти чудные жучки и правда становятся звёздами. И вот сейчас, уже когда порядком замёрз и устал, он вернулся в родное поселение, сразу идя к дому друга, надеясь на его помощь. Он ждёт ещё минуты три, пока оконные рамы не распахиваются и из темноты не появляется лохматая голова Чонгука. Он промаргивается, пытаясь различить в ночной тиши, пробиваемой лишь стрекотом цикад и оставшихся сверчков, которые шныряли в траве вместе с светлячками, парящими у самого лица человека напротив, самого друга. Ночь стояла глубокая, острый месяц луны светил над головами, а Чонгук ещё не проснулся. Видится ли ему лучший друг или всё наяву, он почти не различает, пока хриплым, от этого более взрослым голосом не проговаривает имя друга, после этого прочищая гортань. — Чимин? — промаргивается Чонгук, смотря на знакомый силуэт. — Что ты тут забыл? Чимин внизу стоит как чертёнок с нимбом — иначе не скажешь. В тёмном плаще, по подолу расшитом цветочным узором, но это не важно, потому что сейчас в темноте отчетливо светятся его глаза и, словно жопка светлячка, горит ещё и его светлая копна волос, отражая серебром свет луны. — Я гулял, — честно признаётся омега, хлопая глазками. — А, то есть ты хочешь сказать, что я должен вернуть тебя домой, — закатывает глаза Чон, пока Чимин улыбается с долей застенчивости и кивает ему. — Снова. Чонгук выдыхает тяжело, опускаясь обнажёнными плечами на деревянный, достаточно холодный подоконник. Чимин такой… Словами не передать то, что чувствует к этому непоседливому омежке чуть ли не каждый, кто с ним знаком. Альфа качает головой, всё ещё пытаясь собрать сонный рассудок в одну целостную кучку, и что-то тихо цедит сквозь зубы. Он уходит ненадолго в глубь комнаты, а потом, напялив на себя лёгкую рубаху и сапоги, одни из которых он держал в комнате на подобный случай, спрыгивает из окна, приземляясь на землю рядом с Паком. — Почему ты научился сбегать из дома посреди ночи, но так и не научился залезать туда обратно?! — шипит Чонгук, на что Чимин уводит взгляд, вытягивая губки уточкой. — Ну, так вышло, — проговаривает омега. — Я пока не научился лезть на второй этаж самостоятельно, а отец всегда закрывает дверь изнутри на ночь. — Боже, Чимин, я сделаю тебе лестницу и поставлю её к твоему окну, чтобы ты меня больше не будил! Омега улыбается виновато, но отчего-то так довольно, что Чонгуку остается лишь выдохнуть тяжело, запахивая наспех надетую рубаху и проворчать: — Если малявка меня сдаст родителям, я тебя сожру! — шипит сквозь зубы Чонгук, а Чимин в это время весело смеется, оглядывая недовольного друга. Хотя, не будь Чимин таким же волком, как и Чонгук, можно было бы и испугаться, поскольку у того ещё в четырнадцать прорезались большие клыки. — Что смеешься? Я ведь реально покусаю тебя, Чимин! У Чонгука есть сестра, младше самого Чона на четыре года, и они были совершенно типичными братом и сестрой — вечно дрались, сдавали друг друга и поразительно слаженно работали, когда косячили вдвоём, коллективно подставляя отца семейства. Наён уже не раз сдавала Чонгука на вот таких полуночных выгулках, и каждый раз ему прилетали лекции о поведении от матери, к которым альфа уже, стоит быть честным, привык, считая то, что не с одним Чимином он в ночи гуляет. До дома омеги они идут тихо, не разговаривая, чтобы не привлекать к себе больше внимания. Рассвет скоро начнёт заходиться у горизонта, но до этого «скоро» ещё есть около трёх часов. Чимин немного устал и хочет вновь лечь спать, пока в голове мотыльками летают мысли о той поляне, альфе, и так и незамеченной Чонгуком корзинкой. Тот альфа прекрасно знал о том, что Чимин к нему приходит день ото дня, однако всё ещё аккуратно подкладывал ему в корзинку то кролика, то ягоду и не проявлял никакой агрессии. Да и интереса, если быть точным — тоже. Складывалось впечатление, что альфа просто благодарит, чтит законы леса, но не более. Он будто чувствовал приход Чимина всякий раз, когда омега только помышлял о визите, и тут же становился частью леса, пропадая в темноте стволов, и его запах так же растворялся среди воздуха. Словно дух. Лесной дух, который исчезает и появляется только тогда, когда ему взбрендит. Чонгук рядом идёт тихо, ничего не говорит, лишь смотрит вперёд и всего раз оборачивается, смотря на тёмные окна маленького дома, где жил белокурый омега со своей матерью. Чимин знает, что, раз уж Чон вышел, домой он не вернется этой ночью до рассвета, скорее всего встретив его с близким человеком. И это кажется ему странным. Он никогда не знал, как это происходит. Как двое влюбляются в друг друга, и как вообще это должно выглядеть. Вон, Енхи влюбился в Сонхву-нуну, хоть та его постоянно обливает ледяной водой и травит на него злобного быка. Он всё ещё её любит, костьми ложится, лишь бы та улыбнулась напоследок, прежде чем задернуть шторку окна и уйти в темноту комнаты или площади. Странная у них любовь какая-то, однако, чем не странная любовь его друга? Чонгук ухлёстывает за монашкой-Тэхёном, который не подаёт никаких надежд, хотя Чимин на правах лучшего друга и знает, что друг его к альфе тоже не равнодушен. Это звучит так странно… Ведь они все когда-нибудь образуют семьи, будут вместе до конца своих дней, вырастят общих волчат… Разве можно проникнуться человеком настолько, чтобы пожелать с ним ребёнка? Для Чимина это слово, как и желания, были слишком сильными. Он понял это, когда впервые пережил свою течку в омежьем лагере, а затем вернулся домой. Слишком много внимания, слишком много какого-то фарса. К нему за три брачных сезона не раз приходили свататься, не раз он отказывал и даже не раз скандалил с родителями по этому поводу. А ведь кто-то правда создаёт семьи только по фактору красивой внешности и первых ухаживаний, которые тут же испарялись, как только на шее появлялась метка, а в утробе — волчонок. Жуть. Чимина передёргивает, на что обращает внимание Чонгук, спрашивает о чём-то шёпотом уже у дома омеги, но Пак лишь отмахивается, говоря, что его просто пронзил зябкий тремор, и начинает лезть на крышу. Чонгук помогает ему не свалиться, страхует, после чего желает спокойной ночи и просит так больше не делать. В который раз подряд. Чимин машет ему на прощание, вновь скрещивая пальчики при лживом обещании, и почти без сил падает на кровать, по дороге кидая на стул свой плащ с цветочной вышивкой по подолу и рукавам, и туда же кидает штаны. Тёплая хлопковая рубаха уже согрета телом и вовсе не морозит, когда он забирается под прохладное из-за сквозняка одеяло. Сон наступает на него стремительно, и в нём он видит вновь уже знакомые чёрные глаза, которые запомнил удивительно чётко, и там же гложет мысль, что завтра он явится на поляну в сумерках и точно застанет на месте предмет своего интереса. Вот только волей Судьбы всё пошло немного иначе, и он так и не смог вновь весело прибежать на ковёр из красивого клевера. ***

Всё стало странным…

По крайней мере так стал думать Юнги.

Что вообще произошло? Ночной лес совершенно дикий и холодный, одинокий и пустой. Та самая тонкая граница, не принадлежащая никому — ни двум пограничным стаям, ни людишкам, двоих из которых он за всё это время успел прикончить за любопытство и желание повесить его шкуру над печью в доме. Ещё чего. Хоть его человеческая форма и выглядела не столь выдающейся, зато всё компенсировал истинный вид, сияющий чёрными, словно ночь, глазами. Его внутренний альфа был явно крупнее средних волков и себя в обиду дать не мог. Страшнее любого дикого зверя мог быть только волк-одиночка на принадлежащей лишь ему территории. Осень наступила незаметно, будто в секунду ветром окрашивая листву в жёлтый и красный, принося ночью сильный заморозок, поэтому туман стал тяжёлым, густым, покрывающим собой покрытые инеем остатки папоротника, клевера и прочей травы, в которой альфа слабо разбирался. Он выдыхает носом пар, скалясь и смотря на полный месяц луны. Время позднее, однако он в очередной раз идёт на поляну из клевера, опасную и совершенно сильно граничащую с двумя стаями сразу. Та встречает его своим светом луны, не скрываемым лапами елей и одиночеством. Отчего-то от этого одиночества Юнги становится спокойнее, хоть он и знает, что это место как запретный плод, однако кое-что зародило в этом плоде ту самую сладость, от которой теперь Мин отказаться был не в силах. Запретный плод сладок. Верно, сладок и ядовит в случае Юнги. Сюда ходить было действительно очень опасно, однако что-то вело его туда изо дня в день, прося поваляться на клевере, понежиться на валунах, согреваемых последним солнцем, и погонять зайцев, что иногда туда заскакивали. В голове будто разом пропала вся рациональность, наученная опытом осторожность и опасливость. Что-то туда влекло, на том месте пел туман и зазывал его. Это было дико странно. Туманы начали петь тонкую песню ещё в августе. Юнги начало тянуть на границу, что-то ему там казалось безбожно привлекательным и манящим, от чего его внутренний волк скулил, скрёбся о подкорку сознания и выл зверем. Однако Юнги спуска дать не мог. Просто не мог позволить, зная, что в любой момент за наглость и нахальство он мог лишиться головы. Однажды он был близок к этому, когда появился он, выскакивая, как второе солнце из-за кустов и навлекая на Юнги проклятье. Происшествие прямиком из августа, когда туманы пели и шумели своими шепотками крайне басисто, не давая Юнги покоя даже на ночь. Именно в тот яркий, один из особо тёплых дней и появился этот белобрысый босой мальчишка, выныривая духом. В тот момент, стоит быть честным перед самим собой и молчаливой старушкой-ночью, Юнги почти напугался. Этот мальчик застал его врасплох, когда Юнги, ушедший из леса на несколько дней, не имея возможности обратиться, наконец-то добыл молодого оленя, он уже не мог себя сдерживать, принявшийся за трапезу зверским образом. Мальчик подошёл к поляне совершенно тихо, не издавая и звука: Юнги не слышал его до последнего, до тех пор, пока под его босыми ногами не треснула ветвь дерева, заставляя Мина резко одёрнуть окровавленную морду и устремить взгляд в пушистые ветви хвои, из которых выглядывал он. Сердце только и успело начать бешено биться, как тут же отлегло: не опасно. Мальчишка. Всего лишь мальчишка. Человеческий ребёнок, лет четырнадцати отроду на первый взгляд, может даже меньше. Тощий, местами напротив — с детскими припухлостями и едва ли складистый внешне. Напуганный до чёртиков. Такой как он угрозы представлять не мог, но где один человек, там их и вся сотня, готовая убить тебя и раскидать твою неповинную шкуру себе под ноги. В тот день Юнги ушёл с той поляны, лишь предупредительно оскалившись и порычав, надеясь достаточно напугать ребёнка, вот только на этом всё не закончилось. Этот мальчишка не оставил его ни только в мыслях, но и материально. — Какой же бред. Зло шипит сам себе альфа, смотря на звёзды в чистейшем небе той самой поляны, что пустовала уже третий день. Он приходил сюда из доли привычки ближе к полночи, в первый день одиночества пришёл с закатом, понимая, что помимо него клеверную поляну не посещал никто. С того дня время начало тянуться медленнее и как будто ленивее, из-за чего Юнги оставалось лишь в конфузе искать то, что изменилось и почему всё нутро так странно ведёт себя все эти дни. А изменилось только то, что мальчишка с пшеничными волосами и вечно босыми ногами перестал приходить к нему. — Полнейший бред. Этот мальчишка, не лишенный упорства, но явно обделённый мозгом, начал заявляться на эту поляну и ещё и нашёл себе забаву — подкармливать Юнги, будто тот дикая псина, а не свирепый зверь в конце концов. Заявлялся то ночами, то днями, приносил выпечку и иногда молоко, оставлял у валуна, где всё ещё оставалось пятно крови. В первые дни своих визитов он подолгу ждал Юнги. Сидел, о чём-то говорил то с птицами, то с бесящими зайцами, периодически подкармливал и их. Чем дальше шло время, тем чаще и дольше периодами он тут просиживал, говорил уже с лесом и самим альфой, прося прийти, или спрашивал что-то, хоть и знал, что ответа не получит. Юнги это вводило в полнейшее непонимание. Однако это маленькое человеческое отродье не на шутку заинтересовало его. Вначале его напрягало то, что они всегда приходили в одно время на поляну, однако потом он понял систему. Принимать подначки от мальчишки он не хотел, однако внутреннее предчувствие отнеслось ко всему этому как-то странно. Играюще. Отчего-то Юнги нашёл это забавным. Это была будто детская игра, которую диктовал тот самый светленький мальчишка, и Мин подстроился. Он тоже начал играться и взамен на чужие подначки приносить свои. В самом деле… Будто ему не двадцать три года, а двенадцать, и он всё ещё беззаботный волчонок. Всё это продолжалось почти больше полумесяца. Мальчишка всё приходил и ждал, а Юнги продолжал ходить на их общее место встречи. Незаметно это переросло в некое общение, от которого Мин отгородить себя уже не мог. Всё же прошло уже три года как он полностью один, и даже так, но внутри всё радовалось тому, что он перестал быть таким одиноким, ведь кроме общения с лесом у него не было ничего. Однако всему есть предел, и спустя пару недель мальчишка перестал появляться на той самой поляне. Юнги не паниковал. Не пытался найти его или ещё что-то, просто спокойно принял тот факт, когда мальчик не пришёл ни на следующий день, ни на последующие. И так уже больше недели. Вот только Юнги приходил исправно. В те же часы, иногда больше одного раза в день, супясь от того, как быстро на лес свалилась осень. В одно такое утро, когда шёл уже тринадцатый день отсутствия мальчишки, Юнги проснулся ото сна, что преследовал его с того самого дня, как исчез его немой собеседник. Каждую ночь он видел изнывающую светлую волчицу, сияющую через пелену густого тумана золотыми глазами. В эту же ночь она на него набросилась, из-за чего Мин подскочил и почти тут же сжал руками уши. Лес вопил. Буквально скулил и опять бешено громко шептался сотней голосов, жутко раздражающих Юнги. Он делал это всякий раз, когда поднимался туман с самого августа, зазывая всегда в одно и то же место, заставляя внутреннего альфу бесноваться и фырчать по всем углам сознания. Мин, если честно, в восторге особом не был, особенно в это утро, когда альфа внутри буквально решил сойти с ума. Он уже знал, куда его зовет Лес, и из-за внутреннего бунта даже не стал сопротивляться воле Судьбы, натягивая на горячее тело рубаху и выходя из старого дома. Несмотря на то, что внутри бушевали ураганы, сам он был переполнен утренним лёгким волнением. Он явно недоспал, чуть-чуть не хватило, буквально полчаса и было бы отлично, но природа решила иначе. О таких туманах он слышал когда-то от матери, пытался вспомнить, восстановить воспоминания, но те ушли от него, как и слова забытой колыбели, что снилась ему долгие годы лишь глухими напевами. Фыркнув, Юнги всё же пришел к поляне, которая, как и обычно, оказалась пуста. Солнце только начало свой жизненный круг, поэтому светило едва ли тепло, но уже заметно ярко сквозь пелену серого неба. Юнги привычно забрался на валун, раскидывая своё тело по холодному камню. Туман всё так же голосил, однако не так громко и раздражающе, из-за чего альфа позволил себе расслабиться, прикрывая глаза и замирая в ожидании чего-то. Почему-то внутри всё было полно уверенности того, что что-то должно произойти и мешать этой неизбежности не стоит, поэтому Мин лишь покорно отдал свою бледную кожу навстречу едва ли тёплым лучам света. Ветер тихо шептал свою песню, новый день нарастал с каждой секундой, когда Юнги даже позволил себе задремать. Ненадолго. В какой-то момент в голову будто опять стрельнул знакомый взвизг леса, но Мин не придал этому никакого значения, лишь выдохнул более грузно, но положения своего не изменил, зато прислушался. Неразборчивый зазывающий шёпот, громкий и немного бесящий, и что-то громкое, торопливое и неловкое, что Юнги с приятным удивлением узнал. Чем-то, что готовил ему Лес, оказался мальчишка… Забавно. Шорох и шум продолжали нарастать и в спешном шаге Юнги честно скажет, что узнал его. И правда… Тот ввалился на поляну спустя пару мгновений, позволяя себе наконец-то отдышаться, цепляясь руками за ручку своей сумки и склоняясь вперёд, чтобы выровнять стук сердца и дыхание. Юнги почему-то едва ли позволил себе улыбнуться. Незаметно и шустро, почти и не улыбаясь вовсе, а потом открыл глаза, впервые смотря на мальчишку так близко с того самого дня, оглядывая его светлые веснушки, раскиданные на раскрасневшемся щеками лице, сияющие тепло-карамельные глаза и пухлый узор губ, приоткрытых и хватающих жадно воздух. Он улыбнулся ещё раз. Судьба предрешила их встречу сама. *** Течка настигла его внезапно и неожиданно. Никаких предпосылок, до брачного сезона ещё без трёх дней неделя, а он проснулся в горячке, понимая, что всё тело сковало горечью болезненного спазма. Чимин явно потёк ещё ночью, потому что воздух вокруг казался горячим до предела, густым, тяжело проникающим в слипшиеся лёгкие, от чего дыхание было затруднено, и он едва ли не задыхался. Низ живота зажало, не отпуская болью, и он жалобно скулил, понимая, что организм решил над ним знатно подшутить. За всю его жизнь у Чимина было лишь четыре течки, и все начинались вовремя с остальными, поэтому данный сбой его знатно напугал, заставил нервничать, из-за чего горячая смазка выделилась ещё больше, обжигая бёдра, а голова окончательно отказала в мыслях. Внутри туман, разливающийся вместе с кровью, всё так же зовущий в глубину Леса, туда, куда он так и не смог попасть, а за закрытыми веками чёрные глаза, сияющие, словно два уголька в темноте зимнего леса ночью. Его омега воет волком, впервые за всё время показывая себя, напоминая, что он тоже часть его, и рвётся наружу, туда, где туман сходится в листах клевера. В то утро мама пришла взволнованная, учуяв сильный запах липы, сладкий и тягучий, как её мед, и свежий вольный запах лютиков. Запах осеннего леса, слащённый и немного сахарный, попадал в нос густыми комьями, совершенно неестественно для того, кто этот запах всегда прекрасно контролировал. Женщина тогда буквально ворвалась в его спальню на чердаке дома, заставая сына в свёртке из одеял, всего скомкавшегося в кокон, поскуливающего и изнывающего от неприятных болей. То утро перечеркнуло целых полторы недели в жизни Чимина. Даже немного больше, ведь во время брачного периода улицы лишь казались безлюдными — на деле альфы в гоне могли бродить, не сдерживая своего затуманенного разума, выполняя всё на поводу тела. Омега просидел дома около двенадцати дней, изнывая сначала от боли, а потом от тоски и скуки. Сутки тянулись медленно, словно всё тот же уже такой родной туман, клубясь густым молоком по земле. Чимин часто смотрел в окно, где за крышами домов, вниз по склону, рядом с большим пожелтевшим полем был тёмный лес, уходящий куда-то так далеко тёмными макушками сосен. Он знал, что если идти два часа туда, вдаль за горный хребет, то можно прийти в людскую деревню — далекую, но такую манящую. Новое утро застало его так же, как и все прочие, что наступали друг за другом уже так долго. Омега со стоном открывает глаза, чувствуя в них тяжесть, как и тремор во всем теле. Воздух в комнате холодный, немного бодрящий, но неминуемо заставляющий зарываться под одеяло по самые глаза, пытаясь уснуть вновь. В эту ночь ему приснился сон, в котором он был в тёмном лесу и там не было ничего — только он, звёзды на зеркале неба и колыбельная. Та самая странная колыбель, которую он знал с самого рождения, но не знал, на каком она языке. Её пел женский мягкий голос, ласковый и нежный, будто кого-то баюкающий и всё ещё играющий в голове. Чимин скулит, чувствуя, как по телу идёт дрожь. Заставить себя встать с постели сложно, практически невозможно, а Чимин и не пытается, честно. Лежит с закрытыми глазами, обнимает себя руками и пытается упасть в сон ещё раз, но тело отчего-то не соглашается. Внутри омега мечется по углам, бесит жутко и не даёт провалиться вновь в сон, поэтому Чимин супит брови, внутренне ругает её за такой бунт с утра пораньше. — Ну хотя бы ещё полчасика! — скулит он, всё ещё ощущая внутри себя тревожность и рукой ведя по голове, проверяя не появились ли опять уши. Отчего-то контролировать свою внутреннюю сущность стало сложнее. Та была суетливой и неспокойной с самого августа и, как итог, всю свою течку Чимин провёл в образе волка. Тело от такой махинации ломило больше не от самого факта течки, а именно из-за этого. В волка он не обращался около трёх лет, так что привыкшие к людскому виду кости сильно скрипели после того, как внутренняя омега насильно вырвалась на второй день, когда сил сдерживать её не оставалось уже совсем. Это немного пугало, однако Чимин искренне старался не думать об этом, хоть та и напоминала о своём существовании посекундно, становясь живой впервые за всё это время. Дыхание затруднилось. Омега фыркнул на самого себя, понимая, что уснуть уже не сможет, и откинул от себя одеяло, тут же взвизгивая от пронзившего разогретое сном тело холода. Этот озноб заставляет встать с постели спешно, подрываясь к шкафу и стаскивая оттуда тёмные вещи, спешно натягивая на обнажённый торс мягкий овчинный свитер. Сонная голова соображает туго, лениво перебирая поток медленных мыслей, однако они в секунду прерываются, когда уши улавливают знаковый шёпот. Чимин замирает, оборачиваясь на запотевшее окно и подходя к нему. Шёпот повторился будто стоном. Окно с ночи немного запотело, скрывая за своей гладью лес и поселение. Омега с неким неоднозначным трепетом смотрит на него, видя, как с домашней стороны стекает одинокая капля, убегая к оловянной раме, и слышит новый шёпот, который вновь звучал уже более разборчиво. Тот звал прямо как в августе, когда омега впервые его услышал. За окном белая пелена раннего утра, а внутри вновь селится бешеная смута. Омега внутри его тела шалит, резко начинает выть, вырываться навстречу шёпоту и лесу, сердечный ритм ускоряется в разы. Шёпот раздается уже звоном в ушах от безумного сердцебиения, когда Чимин окончательно не выдерживает, открывает оконную раму с треском и ёжится, потому что холодный утренний ветер разом дыхнул ему прямо в лицо. Вокруг ещё тихо, все отдыхают и деревня только-только начинает оживать вновь. Он кутается плотнее в цветастый свитер, оборачивается на комнату и подрывается за своей сумкой и плащом, тут же натягивая её через плечо, а плащ так и остаётся висеть на его предплечье. Он лисицей выныривает в окно — снова босой в светлых брюках и звенящими браслетами из бусин на лодыжках. Дерево на крыше зверски холодное, и Чимин ёжится, когда скатывается по накатанной вниз, почти сразу падая на землю, едва ли шустро цепляясь за дерево, по которому всегда слезал. Внизу его встречают всполошенные куры, тут же разбегающиеся в стороны от испуга, однако Чимин лишь шикает на них и, накидывая свой тёмный расшитый плащ на плечи, цепляет его за брошь у шеи. Омега осматривается по сторонам, заверяя себя, что его никто не видит, и выдыхает едва рвано, кидая взгляд в ноги. По земле клубится туман, густой и лоснящийся по земле духом. Он остужает ноги ещё сильнее, заставляя спешно делать шаги. Сердце шумно бьётся в груди, заставляя дышать чаще, и Чимин, даже не оборачиваясь на родной дом, бежит вниз по улице, обходя домишки и дворы, вылетая на поляну, ведущую вниз, к долине. Шёпот леса не утихает, с каждым новым шагом вперёд, напротив — он становится лишь сильнее и напористее. Он хочет что-то ему показать, и Чимин не сопротивляется, успевая удивиться тому, как почти за полмесяца листва быстро сменила свой окрас, почти полностью избавившись от своего зелёного живого цвета, сменив его на солнечный рыжий и багряный. Омега почти кубарем скатывается с холма, оказываясь на поле у кромки леса и бежит вперёд, вслед за течением тумана. Мягкая пожелтевшая трава и сухие цветы скоро остаются позади, и на их месте появляется ковёр из иголок. Вновь лиственный лес меняется на хвойный, и Чимин в секунды признаёт, куда бежит и куда его ведёт лес. Он вновь возвращается на ту самую поляну из клевера, которую оставил, и почти спотыкается по пути, чувствуя, что внутри становится ещё более неспокойно. Внутри разливается суетливое ожидание и преддверие чего-то. Он надеется. До заветного места остается около десяти метров, совсем немного. Совсем немного, и он будет перед лицом того, что его так старательно звало. Он прибавляет шагу, жмурится, почти что кричит, как и его омега, пытаясь приблизить этот момент. И он настаёт. Поляна кажется ярким пятном, когда Чимин видит её спустя десять минут беспорядочного бега, и он не боится. Что бы там ни было, он так долго этого ждал, что вылетает на неё так скоро, как только можно, не слыша ничего, кроме спешного сердечного ритма, который шумит в ушах как море из рассказов дедушек, и резко разнившегося всюду звона. Дыхание вырвалось из груди клубом пара, а перед глазами было лишь одно… В пяти метрах от него, на большом валуне, поставив беззаботное лицо к лучам холодного солнца, сидит мужчина. Его фигура расслаблена, лицо обращено к небу, совершенно умиротворённое: линия губ ничем эмоций не выражает, остаётся ровной, и лишь её уголки поднимаются наверх, совершенно невозмутимо; кнопка носа так же не дрогнула, как и ни одна мышца, когда незваный гость ввалился на край пустой территории. Глаза прикрыты, отчего длинные ресницы рядом касаются бледных щёк с лёгкой розовинкой от мороза. Всё его лицо выглядит словно нарисованным, однако весь этот образ перечёркивает шрам, рассекающий правый глаз ото лба до середины щеки. Чимин едва выдыхает, смотря на мужчину в чёрных свободных штанах, такого же босого как и он сам, в чёрной полурасстёгнутой рубахе, который руками опирается назад и на него внимания не обращает. По крайней мере в первые замершие в голове Чимина секунды, потому что потом он открывает глаза, обращая своё внимание на мальчишку, и губы его едва расходятся в полуулыбке. — И всё же явился. И в сиянии его угольных глаз Чимин понимает, что наконец-то встретил того, кого так давно видел во снах. Сон наконец-то стал его реальностью. ***