За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Твои слёзы.

Мой крик.

Наша ошибка.

***

Незаметно это переросло в некое общение, от которого Юнги отгородить себя уже не смог.

И это стало его роковой ошибкой.

— Ты домой не хочешь, пацан? — немного раздражённо выдыхает пар Юнги, не оглядываясь на это неуклюжее отродье, следующее за ним по пятам уже месяц изо дня в день, умело находя его в лесу. Будто по запаху, как борзая, след берёт и не отступается, пискля настырная. Альфа выдыхает ком пара, пропитывая жаром тела и дыхания воздух, попутно смотря на этого мальчугана, который хорошо подходил под определение слова «недоразумение». Весь укутанный, ещё недели две назад начал дрожать от холода, как только останавливался больше чем на пару минут. Совершенно не такой, как волки, выдерживающие любые холода. — Ну я же только пришёл! — сопит мальчишка, кутаясь в шарф и недовольно смотря на обнажённую спину. — И у меня имя есть! Ч-И-М-И-Н — Чимин! Когда же ты уже запомнишь? — Никогда. С того утра прошёл месяц… Вот уже месяц как Юнги пытается пройти все стадии принятия проклятья, которое наслал на себя сам. Пока что он всё ещё на стадии отрицания, граничащей с гневом и агрессией, но Мин старается отгонять эти мысли вместе с самим Чимином. Этот мелкий парнишка, даже не похожий на будущего мужчину, щуплый и совершенно морально разнеженный, бесил хуже зайцев, которые то и дело воровали из корзин для мальчугана ягоду. Он шатался за ним по пятам, вечно говорил, переходил грани личного и публичного, рассказал историю своей жизни от и до, говорил, говорил и ещё раз говорил. Мин тяжело выдохнул, перебарывая в себе лютое желание удариться башкой о заледенелый камень, и резко развернулся, из-за чего Чимин стукается о его грудь, ойкая и отшатываясь, немного надуто смотря в чужие глаза, но, как только видит в них холод, отводит их, дуя губы. Он смотрит на чужую линию пухлых губ, глаза, спрятанные за ресничками, и редкие, едва заметные веснушки, то и дело разбросанные по всему лицу. Малец совершенно ребёнок, хоть и возрастом не является таким — Юнги уже довелось об этом узнать спустя неделю того, как этот мелкий ходил за ним хвостиком: — Хватит! — выкрикнул тогда он, оборачиваясь к малолетнему человеку, который без умолку рассказывал ему про какие-то травы уже час. Рассказывал он, не отсечёшь, интересно, вот только Юнги к такому не привык, его это уже начинало конкретно бесить и раздражать. Он обернулся, смотря в глаза ребёнку на полголовы ниже его. Тот посмотрел на него в ответ, светясь глазами и умолкая, радуясь как щёнок тому, что взрослый дядька аж второй раз за неделю заговорил с ним и хоть что-то сказал. В первый раз он поимел глупость ответить на вопрос про имя: теперь несдержанно рычал и шипел каждый раз, когда из кустов слышалось радостное «Юнги-хён!». — Что-то не так, хён? — аккуратно спрашивает Пак, и Мин борется с желанием не зашипеть на него со всей своей силы. В голосе мальчишки ни грамма страха или чего-то ещё в этом роде, что обычно люди испытывали к волкам, лишь живой интерес и восхищение. Юнги честно грел надежды, что когда мальчишка увидит его искорёженную жизнью морду, то испугается и больше никогда не явится. Как же он ошибался… В Чимине, как оказалось, страха к огромному зверью не было вообще. Этот глупый мальчишка как-то подкармливал яблоками здорового лося, который до этого дрался с медведем. Юнги видел это краем глаза и тут же улизнул, не желая стать ещё одним центром событий. И после этого Мин не грел в душе надежды, что этот светленький мальчишка испугается полутораметрового в холке волка, когда чудесно себя чувствовал с семифутовым лосем рядом. Ага, конечно. Звучит как сказка, — расскажи её младшему, тот посмеётся и поверх чудным назовёт, поэтому Юнги не говорит ничего вообще, предпочитая не льстить мальцу и надеяться на то, что тому наскучит, после чего он просто оставит его и дальше отживать остатки своей бренной жизни в одиночестве. — Мамка не потеряет? — завершает он, надеясь, что мальчишка и вправду резко вспомнит о том, что мать просила нанести воды или порубить дрова, хотя... Куда там дрова, если он весь из себя как спичка со светлой головкой? — Тебе вообще лет-то сколько, сопляк, что ты по лесу в одну харю шарахаешься? — интересуется он, впервые проявляя интерес к самому Чимину, а не к фактору того, когда же он соизволит его покинуть. — Шестнадцать… — почему-то тушуется от вопроса мальчишка, идя румянцем по щекам. — Но через месяц мне исполнится семнадцать, поэтому я большой! Почти… Юнги нервно выдыхает. На самом деле он даже позволяет себе за глаза удивиться, на эмоциях показывая это вздёрнутой бровью над ничего не выражающими глазами. Мальчишка реально выглядел ребёнком, совершенно не похожим на старшего подростка. — Выглядишь на двенадцать, — фыркает Юнги, продолжая идти куда шёл. Чимин на него смотрит с какой-то долей вдумчивости, а потом отвисает, срываясь с места и торопясь вслед за хёном. С тех пор прошло больше чем три недели, а ничего не изменилось. Чимин вновь срывается с места, шипит, потому что на ногах снова неудобные ботинки, которые спасали его ноги от застужения, и бежит следом. Не верится, что уже настала та пора, когда он добровольно-принудительно вынужден натягивать на ступни вот это недоразумение. Он торопится и вскоре опять идёт в ногу с Юнги, который ему никакого внимания не уделяет, но зато уже перестал откровенно прогонять прочь. С альфой очень и очень комфортно, даже невзирая на то, что он не говорит с ним, лишь иногда что-то произносит, а так просто ходит и часто занимается своими делами — то мелкой охотой или рыбалкой, то рубкой дров. На самом деле, омеге этого хватало сполна. Он был просто рад тому, что может быть рядом с ним. В душе разливалось непонятное тепло по отношению к этому насупленному на вид альфе с холодной и непробиваемой душой. За месяц хождения за Юнги золотистым хвостиком Чимин узнал совсем немного: его имя, возраст, откуда он родом и то, что Чимин жутко его бесит, прямо как зайцы. Собственно, что такого страшного альфе сделали зайцы, Чимин не знал, но догадывался, потому что этих мохнатых он частенько замечал в корзинках для него. Юнги немного странный, загадочный, жутко интересный и вовсе не страшный. Чимин, хоть и не принимал эту часть себя, но всё же чудесно орудовал собственным нюхом и распознавал все крошки эмоций со стороны северного альфы. Юнги пах жутко приятно, но что было безумно странно — его запах имел будто сияющий свет. Он искрился голубовато-сероватой дымкой, направляя и теряясь в тумане. Чимин ясно помнит тот день, когда Юнги впервые предстал перед ним в своём истинном обличии, почти светясь белоснежной кожей в свете пограничных утренних сумерек. Он помнит, как дыхание встало, а сердце забилось в сотни раз быстрее, заходясь бешеным струнным ритмом песни души. В тот день, как только Юнги скрылся в туманном море, Чимин побежал сломя голову к Тэхёну, кубарем скатываясь к едва живому другу и отпуская весь свет души, так ничего и не объяснив.

«И всё же явился»

Единственное, что сказал Юнги в то раннее утро, когда спокойно слез с валуна, опускаясь на землю босыми стопами, разрывая пелену тумана и почти сразу являясь огромным чёрным волком, уходя в глубину леса. Чимин был очарован: перед глазами до сих пор стоял образ чёрных угольных глаз, перечёркнутых шрамом с одной стороны морды. Альфа уходил, а омега так и не мог вымолвить ни слова, смотря на ровную спину волка, растворяющуюся в рассветной темноте и тумане. С того дня время летело незаметно, однако омега пытался поймать его всем своим «я». Он говорил с чужаком на все темы, которыми только бредил своей шумной головой, рассказывал про то, что любит, а что не любит, и, даже не видя отдачи, он знал, что старший его слушает. Первое время Мин откровенно на него рычал, в человека почти никогда не обращался, близко подходить не позволял, однако за последние пару недель всё чаще начал появляться Чимину в людском обличии, иногда холодно поглядывая вытянутыми, совсем лисьими глазами на светлую моську Пака, и периодически даже отвечая. На самом деле, Чимин не мог сказать честно: рядом с каким Мином ему было приятнее? Когда тот был волком, Пак слышал некоторые его мысли, иногда смеялся с них и даже умолкал на час-другой, идя просто рядом с новоиспечённым хёном. Юнги всегда перекидывался, стоило только устать молчать и кипеть, словно чайник. Мысли были обращены к нему, Чимину, омега их различал и слышал, узнавая всё новое и новое. Юнги он не боялся. Тот был для него лишь ворчливым и интересным взрослым, вроде старшего брата, который вызывал у него и его омеги страшный интерес и озорство. — Ты всегда ходишь полураздетым? — вдруг спрашивает Чимин спустя некоторые минуты тишины. Он сам сейчас укутан в тёплую накидку с шарфом, обмотанным вокруг шеи. Альфа же сейчас в одних, не сказать что тёплых штанах, в высоких сапогах из кожи на шнуровке. Честно, на него даже смотреть было холодно, потому что температура с недавнего времени перестала подниматься выше нуля даже в полуденное солнце, из-за этого река медленно покрывалась ледяной гладью живого стекла. — Было бы холодно, я бы оделся, — безразлично произносит альфа, даже не оборачиваясь на пацана и совершенно не чувствуя холода, который уже окутал мир вокруг. Он волк. Мало волк, так ещё и с Севера, из-за чего холода-то не страшны, что уж говорить о первых осенних заморозках ближе к концу октября? Чимин же ёжится, кутаясь в тёплую накидку сильнее, когда ветер обдувает его щеки. Вокруг ещё нет снега, но деревья стремительно теряют листву, оставляя лес серым. Радуют только ели и сосны — всё такие же красивые и пушистые, — и туманы. Из-за изморози, что вытягивала из леса всю его жизнь, туманы стали ещё более густыми, заменяя снежный покров ранними, уже тёмными и беспросветными утрами. Омега выдыхает с тоской по лету и ранней осени, поднимая шарф до носа, и смотрит на Юнги, который остановился, потягиваясь. — Ты всё так же не хочешь со мной разговаривать, да? — удручённо тянет он, смотря на спину альфы и его немного вьющиеся чёрные, словно смоль волосы, отросшие на затылке. — Ты поразительно догадливый, — саркастически фыркает альфа через натянутую полуулыбку. — Будет тебе, хён! — фырчит Чимин. — Я же хочу подружиться! Вот кто ещё из леса захочет с тобой быть рядом? — Никто, и замечательно, — будто отрубает Юнги, поворачиваясь вновь, и Чимин понимает по глазам, что тот вот-вот обратится. — До этого три года никто не разговаривал и всё было волшебно, вот и сейчас как-нибудь переживу. — Ну ты… Чимин смотрит на него побитым щенком, которому что-то не разрешили и обидели, однако для себя внутри делает интересную пометку — его хён живёт в этих лесах уже три года. Такого Юнги ему ещё никогда не говорил, как и не разглашал ничего личного, но и это казалось странным. Три года — это достаточно много, и то, что он решил выйти из мрака лесов только сейчас — наводит сотни вопросов. Все эти годы лес прятал его, а сейчас Мин по доброй воле вышел к Чимину, позволил быть рядом. Не загрыз мальчишку, хоть и понимал, что Пак — словно тот же заяц — прыткий, но маленький и слабый — убить такого ничего не стоит, так ещё и его дух породил слухи. Чимин никогда даже от базарных сплетников не слышал о том, что в окрестностях есть чужаки. Ничего, кроме несущих слухов о людском поселении в полутора часах от их земли. Всё всегда было тихо, а тут будто сам воздух пропитался пока что тихим слухом о том, что в лесах поселился чужак. Слух, словно дымок от зажжённой сырой травы, прошёлся по обеим стаям, поднимая беспокойство, навязчиво повисающее смогом в воздухе. Хосок ругался, шипел, что из-за этого альфам теперь стало сложнее вырваться из своей деревни, а сам Чимин это прочувствовал тогда, когда начал чувствовать спиной пристальные взгляды Чонгука, брата и отца, провожающие всякий раз, когда он пытался улизнуть из деревни. Когда это чувство стало более чем навязчивым, омега начал придумывать всё больше и больше способов скрыть свой уход, и пока это было успешно. Как однажды невзначай назвал его Юнги — борзая. Чимин знал о том, кто это, и согласился, почти не вникая. В чужих словах была чистая правда. — Опять уходишь, да? — выдыхает немного расстроенно и насупленно Чимин, смотря уже не на мужчину, а в сторону, где по посеревшей жухлой травке сайгаком скачут воробушки, совершенно не боясь жителей леса в паре метров от них самих. Чимин, Юнги, эти воробушки — все они часть большого леса, дети одной частицы мира. Слова срываются с уст как-то тоскливо и грустно, на выдохе. Чимин немного неловко, жалостливо поднимает глаза, смотрит на альфу, и у того даже взгляд смягчается. Он смотрит уже не так холодно, без льда и той толстой прослойки безразличности. Сейчас в его глазах странное мягкое ничего. — И тут ты прав. Проговаривает он, не прощаясь, отворачивается, делая несколько шагов, и тихо, лишь с мелкими щелчками костей, словно от костра, оборачивается в большого чёрного волка. Он уходит в лес, самую его глубь, спустя три часа их с Чимином прогулки, за которую он опять почти ничего не говорил, а омега так и остается на том месте, смотря вслед мужчине, чувствуя как внутренняя омега порывается за ним, а в душе расходится некая грусть из-за того, что Мин оставил его. Снова. *** — Чимин, я правда переживаю. Голос Кима доносится откуда-то из-за толщи воды, и Чимин честно чертыхается, смотря на стоящего по ту сторону стола друга, который ставит на стол три чашки и заварник травяного чая. Тэхён перед ним стоит обеспокоенный и немного скомканный внешне. Опять в белом, весь из себя светлый и воздушный, с почти серебряными волосами, кудрями, спадающими на лицо, и редкими родинками на лице. Младший омега всегда был таким: всё чувствует, видит насквозь и будто энергию сверяет. Недаром врачеванию учится и является одним из лучших учеников старшего сына вожака. Впереди его ждёт большое будущее в любимом деле, Чимин нисколько не сомневается. Чимин смотрит на него пристально, смакует каждое слово и с ужасом осознаёт, что Тэхён что-то мог знать. Вариантов «как» было немного, и один из них прямо сейчас маячил за окном. Неужели Чонгук что-то рассказал, а Ким умело сложил все нужные слагаемые? Боги, лишь бы не это, и Тэхён просто как обычно чудит. — Ты о чём? — супит брови Чимин, пытаясь считать чужие потоки мыслей, однако, судя по взгляду младшего, он говорил о другом. Ким огляделся на окно, увидя, что Чонгук всё ещё по просьбе тэхёновой матери рубит дрова, помогает и пытается выгодно себя показать, стоя на холоде в одних штанах и расстёгнутой рубашке. Невольно Тэхён на секунду засматривается, видя как тепло валит клубами от самого молодого альфы, а потом возвращает всё своё внимание Паку. Он сначала жмётся, уводит взгляд и плутает им по комнате, закусывая губу. — Пока не пришёл Чонгук, между нами, — сверкает глазами Тэхён, обожающий в тайне ото всех сплетни и прочие омежьи шалости, что раньше для него были табуированными. — Ты влюбился что ли?

«Что?..»

Чимин знатно подвисает. Смотрит на Тэхёна своими озадаченными глазами, изучая ряд белесых густых ресниц, ровный нос и ровную линию губ. Не был бы Чимин сейчас так выбит этим вопросом, который он даже переварить не успел, потому что вся голова была забита чёрным волком и его красивым человеком, то точно бы опять вздохнул от того, какой же его друг красивый, а потом спокойно сказал, что он ещё и кретин. Однако спустя секунду, две, три, голова всё же звонко щёлкает, выкрикивая заветное «Эврика», и Чимин чертыхается, вскрикивая и падая со стула из-за того, как сильно дернулось его тело. Вопрос дошёл до мозга, кажется, не напрямую, а сусанинскими тропами, чудом приходя в полсостава мыслей. — Чиминни! — испуганно выкрикивает Тэхён, подрываясь к лежащему на полу Паку, который только что будто лесного тролля воочию увидел и всё ещё не верит. — Не ударился? — Ты совсем дурной?! — хлопает глазами на полу Чимин, смотря на друга, который присел рядышком. — Я? Влюбился? Какой ещё к чёрту влюбился? Ты с дубу рухнул? Тэхён рядом садится на корточки и отводит взгляд. Ему на самом деле поведение Чимина казалось странным, и из его скромного опыта он мог допустить внутри себя эту мысль. Чимин, он же живой ураган, вечно ни на что не обращающий внимания и взмывающий своим духом вверх к самому небу, усыпанному звёздной пылью. По-своему застрявший в детстве, упивающийся мечтательными мыслями и волей к жизни, сейчас часто задумчивый и пропадающий где-то на Парадизе с растянутой сахарной улыбкой. Естественно, что после таких сияющих глаз и нежной спокойной улыбки Тэхён смел предполагать, что старший открыл своё сердце для кого-то, что было бы удивительно. Чимин же упал в шок. Он и влюбился. Смешно. Смешно настолько, что страшно становится. Вообще, Чимин в любовь верил, но не настолько, чтобы понять об этом в столь юном возрасте, да и в кого? Как будто вокруг него альф поразвилось. С чего бы вот такие выводы, если ещё около месяца назад Тэхён назвал его ничегошеньки не смыслящим в романтике чурбаном? Вот и Чимин не знал. Нет, он всё понимал, но вот такое всё же осмыслить не мог. Да и как тут всё обдумать и осмыслить, когда в носу всё так же приятно свербит кисловатый запах хёна, распространяющийся всюду невидимым серовато-голубым сиянием? Вот именно — никак. Ещё и из мыслей всё никак не хотело уходить дурное предчувствие, будто хён его провожал всё это время, потому что холодный взгляд, будто гладкий камушек, не сходил с его фигуры до тех пор, пока омега не вышел за грань пограничной территории. — Просто ты в последнее время такой мечтательный и вечно где-то в облаках… Будто влюблённый, но не как обычно. — Что значит «не как обычно»? — фыркает Чимин, поднимаясь с пола и ставя стул на своё место, смотря на то, как рядом в полный рост вытягивается и Тэхён. — Будто я обычно бываю влюблённым. — Да, — уверенно кивает друг, поправляя белёсые кудри, убирая их почти за уши, но те всё равно парой прядок спадают на лицо. — Ты очень сильно влюблён в жизнь, и оно видно. Сейчас ты будто влюблён в нечто иное и большее. Чимин с фырком, застрявшим в горле, смотрит на Кима, кривя пухлую линию губ. — Что может быть больше, чем жизнь, Тэхён? На этих словах Ким немного теряется, не в силах ответить, однако сам Чимин замечает, как в этот же момент сердце бьётся чаще и горячее. Щеки приобретают небольшой румянец, но он его смахивает, быстро приходя в норму и садясь заново за стол. В голове мигом образовывается метель, сковывая его тело изнутри и заставляя упасть в её нулевой видимости. Сердце будто стучит невпопад, пытается подстроиться под чьё-то чужое, но не может, поскольку оно слишком далеко. Кажется, что он сходит с ума, видя в этой метели лишь чужую чёрную спину, ровно идущую вперёд, будто провожающую, а вокруг этот самый запах, всё ещё будто мелкими мушками оседающий на его одежде и тянущий вперёд по следам северного волка. Чимин закусывает губы, просыпаясь от этого лишь тогда, когда сильно хлопает дверь и в комнату входит разгорячённый Чонгук, заставая двух омег в тишине с поникшими головами. — Эм… — скромно выдыхает он, пытаясь понять, не помешал ли он чему. — Что-то случилось? На эти слова тут же отмирает Тэхён, розовеет щеками и поворачивается на вошедшего, краснея ещё больше. Чонгук всё так же полураздет, смахивает сырые у корней волосы назад, отчего лоб его открывается. Чимин-то на это фыркает, приходя в себя, а вот от Тэхёна кубарем веет жаром, и он тут же машет руками: — Нет-нет! Мы с Мин-Мином просто говорили ни о чём, — горит Тэхён, пытаясь скрыть свои чувства, что пока что выходит не очень, но он и правда старается. — Не хочешь сполоснуться? Ты ведь сам утром воду приносил, поэтому если хочешь… Да и чай уже готов, так что давай скорей! Чонгук так же краснеет от общей неловкости, улыбается преданным псом, и кивает, принимая от Тэхёна полотенце и уходя вновь на улицу в небольшую баню. Тэхён провожает его след, кладет руку на грудь и выдыхает тяжело, возвращаясь к Чимину, который стёк щекой по столу, наблюдая за этой картиной. — И это ты мне что-то про любовь талдычишь, Ким Тэ, — посмеивается Чимин. — Вот что будешь делать, когда он придёт с омовения к твоей матери за благословением? — Не придёт, — фыркает Тэхён. На самом деле, омега был прекрасно осведомлён, что один из уже перспективных женихов положил на него глаз и никак это не скрывает, ходя по пятам, однако сам омега старательно тушуется, боясь за то, что юношеская любовь может уйти. Да, ему это льстит, но пока что он боится чего-то серьёзного, желая проверить себя и их общую готовность. — Да ты что? — тянет Чимин. — А я так не думаю. Тэхён выдыхает немного вдумчиво, поглядывая на стол с уже не такими горячими сдобами, половину из которых принёс Чимин в качестве гостинца, а вторую он сам пёк вчера вечером, чтобы порадовать маму. Чимин тоже падает в свои мысли. Задумывается о словах Тэхёна и пропадает. Он и влюбился… Всё ещё звучит абсурдно, но… отчего-то сердечко начинает так сильно биться, словно танцевать и петь от этого чувства, что внутри всё сводит. Юнги… Мин Юнги — северный волк с закрытой душой и холодным взглядом, внутри которого живёт вселенная — в этом Чимин уверен. Он стал его хёном, милым хёном, к которому он сбегает ночами, видит сквозь сны и старается утереть его печаль, что невидимыми бабочками летает над ним, оседая слоями пыли на душу. Тот, кто изначально сказал убираться и больше никогда не приходить всё же проявлял некую заботу, молча помогая Чимину в лесу, да и даже банально поддерживая эти мелкие детские игры, которые устроил в начале их знакомства омега. Всё это складывалось в его образ. Каждый раз, когда он приходил к Чимину во снах, его окружали прозрачные голубые бабочки, ночной лес и океаны звёзд над головой, что будто растворялись где-то внутри его глаз. Омега опять прикрывает глаза, надеясь увидеть чужой образ, но из-за тревожных мыслей он будто убегает от него. Влюбился… И снова это словно всплывает в подсознании, когда он открывает глаза и смотрит на такого красивого Тэхёна, что окутывает взглядом домашний цветок, который решил расцвести именно в это время. Белые аккуратные соцветья, раскинувшиеся с веточек и переплетающиеся друг меж другом. Очень похожи на своего хозяина… Даже слишком. Старший омега ёжится, снова думает о Юнги и выдыхает, понимая что когда-нибудь его секрет станет явью. *** Когда…

Когда же это успело произойти?

Когда… Он успел привязаться?

Это звучит почти страшно. Юнги даже может сказать, что немного этим напуган, ведь и в правду умудрился привязаться. И не сказать что это был прямо он сам, нет, всё куда страшнее — привязался его волк. Мин с ужасом заметил это, когда ни с того, ни с сего почувствовал приближение этого доставучего мальчишки и всё внутри будто встрепенулось и ожило. Его внутренний зверь, остывший даже к жизни, словно человеческая псина завилял хвостом и заставил тело оглянуться на место, откуда через минуты показалось уже въевшееся под веки улыбчивое симпатичное лицо одного ребёнка. И это было не единожды. Внутренний волк будто помешался, ожил, ждал новых встреч и сильно расстраивался, когда мальчонка не навещал его, что бывало некоторыми днями. Однажды Юнги даже дёрнуло, он заикнулся о том, что Чимин иногда не приходит и теперь этот парнишка всегда оповещал, если знал, что не сможет заглянуть на огонёк, или сильно извинялся в те дни, когда не получалось приходить неожиданно. В целом, за годы одиночества Юнги отвык чувствовать вообще. И то, что внутри селились хоть какие-то эмоции — его пугало, как бы не было чуждо это признавать. Рядом с Чимином становилось тепло и приятно. Несмотря на то, что альфа вечно рычал, сопел и прогонял его, собственный волк не хотел, чтобы малец покидал его, вновь будя внутри снежную пургу, что загребала его под своим гнётом годы напролёт. Чимин стал… солнцем, которое сияло так тепло и ярко, что что-то внутри Мина оттаяло, стало размягчаться и пугать его. Всё это было давно забыто, погребено детскими воспоминаниями беззаботных дней и голос матери, давно ставший ветром. Этот мальчик… мальчик, которого он впервые встретил ещё задолго до их знакомства в человеческой деревне почти тремя годами ранее, делал что-то невероятное и страшное. Явившись во сне и заставив Юнги остаться в этих лесах и перестать скитаться по миру в поисках покоя или смерти. Отчего-то Юнги и забыл о том сне, в котором видел лишь жёлтый образ, сияющий и искрящийся. Он был будто соткан из дыма или тумана, со смазанными чертами лица и линиями тела, но это совершенно точно был Чимин, который сам того не ведая, ещё годы назад круто развернул жизнь волка, а сейчас вписался в неё, обнимая всеми руками и не желая отпускать. Мысли не давали покоя — Юнги всё так же пытался понять, что же было такого в этом мальчишке? Что в нём, в таком маленьком, совершенно юном, словно цветок персика, мальчугане, что он смог пробудить жизнь в его внутреннем волке, давно утерявшего всяческое тепло. Мин был монстром. На родине. На чужой земле… Везде, где ступала его нога, потому что зверь внутри потерял человечность и видел лишь цель выжить, которую потерял сам Юнги. Они существуют в диссонансе с тех пор, как остались одни… И существуют до сих пор, пока волк рвётся на ласку с юнцом, а сам Юнги понимает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Он вновь выдыхает клубы дыма, когда стоит в нескольких метрах от небольшого домишки, в котором жил. Свет из окна падает на жухлую землю едва ли желтоватым отсветом, подсвечивая искринки инея на траве и в тумане, лоснящимся по земле дымком. Над головой лишь звёзды, бескрайнее небо и пушистые лапы сосен, перекрывающие созвездие Ориона. Руки ужасно замёрзли, хоть никогда и не были тёплыми, но не смотря на это голова кипела. Внутри была пурга, которую он прекратить был не в силе, принимая позицию наблюдателя. Завтрашним днём он уйдёт в горы. Он хочет побыть один, подавляя внутреннего волка, что тоскливо скулит уже сейчас, и просто на день стать ветром. — Десять лет… — выдыхает он вместе с паром, пока острая линия глаз впервые за долгое время сглаживается, брови изгибаются, а губы дрогают. — Десять лет, как мы одни. *** Совсем раннее утро, вокруг едва ли сходит ночная мгла, пропитывая воздух смогом, когда Чимин буквально кубарем летит с пригорка, чувствуя внутри необоснованную тревогу. Омега проснулся посреди ночи в слезах. Он подскочил в покрывалах, выкрикивая что-то на совершенно другом языке, вытягивая руку и не сразу понимая, что вообще сказал. Дышать было тяжело, тревога и слезы захлестывали его, когда он пытался понять, что же сказал, прикладывая ладонь к лицу и смахивая пальцами слёзы. Фраза… «Permanecer!»… Он украдкой понимал, что это мольба, мольба и просьба вернуться, но… кого он звал?.. Ему привиделся сон. Он был странным, смазанным, дымным, от чего воспоминания были будто засвечены, стирая чистоту образа. Омега прикрывает глаза, пытается восстановить образы, но помнит лицо женщины с длинными белоснежными волосами, на руках её ребёнок и она ему поёт. Поёт ту самую колыбель, что Чимин знает с детства и всё хорошо, но потом… всё резко вспыхнуло, обращаясь в огненно-алый. Огниво холодный, разливается вокруг льдом и топит женщину с ребёнком, она кричит, вокруг неё бегает большой волк и тоже погибает в этом огне, лишь напоследок сверкая синими, словно ночь, глазами. Омега плачет, но очень быстро стирает слёзы, начиная собираться с дрожащими руками. Ему срочно надо к Юнги. Он не знает зачем, почему внутренняя омега сходит с ума и воет на лес, но сопротивляться не может, открывая окно и отдавая себя на встречу к утреннему холоду. Холоднее, чем в том сне, ему уже не будет, так что разницу температур он почти не видит. Лес встречает его неприветливо в это утро, царапая кожу острыми еловыми сухими иглами, пробивая глаза на новые слёзы от едкого ветра и холода. Он почти раздет, в домашней кофте и штанах, а из тёплого только накидка, которую он даже не застёгивал, лишь накинув на плечи и на лету завязывая стяжки на шее от капюшона. Ноги привычно босы, стынут от острого холода, каждого заледенелого камня и игл когда-то мягкого елового ковра, но он это будто и не чувствует вовсе. Сильно торопится и резко останавливается прямо у той самой опушки, на которой впервые повстречал Юнги, пытаясь выровнять дыхание, но тут же почти падает на колени, чувствуя острую боль в груди и улавливая запах. Запах обжигал горло, как мороз в самые холодные зимы, не позволяя дышать, однако Чимин с новыми слезами на глазах оборачивается в сторону, откуда он его слышит и срывается туда. Наступает что-то нехорошее… Очень и очень нехорошее и его внутренняя омега буквально трубит об этом, усиливая запах, от чего воздух вокруг становится липким, пропитываясь липовой отдушкой больше, чем запахом сухой осени, которой приглушённо пах омега. Ноги уже начинает саднить, непривычно покалывая и невидимо раня обожжённую холодом кожу, но он бежит. Бежит, не видя дороги перед собой и захлебываясь, доверяя только омеге внутри себя, что указывает в сторону, тянет его и чувствует другого волка. Раненного, забытого и предназначенного ей. Запах Юнги почему-то острый, укалывает той приятной кислинкой внутри него, однако, несмотря ни на что, Чимин не оступается, стирает подошвы ног и вылетает на пустошь. Он стукается плечами о деревья, сквозь одежду царапая плечи и почти падает на пустой выжженный круг посреди леса, погибший когда-то от пожара. Вокруг него ничего кроме погибших силуэтов былых исполинов-деревьев, черни под стопами, но он останавливается. Останавливается в ту же секунду, как среди этого погибшего места видит блеск чёрных глаз, и сквозь пелену на глазах чётко различает силуэт: — Юнги! … Юнги уходил из леса, пытаясь не будить его дух и не оставлять от себя ничего. Этот день он хотел бы провести в одиночестве, отпивая печаль со старушкой памятью, которой только в этот день давал волю. В груди всё разбивалось, навязчивые мысли не давали покоя, придавливая волка за шею к земле и натягивая кандалы. Чувств не оставалось вообще. Он шёл привычной тропой, огибая лес по его грани, там, где он выгорел без останков ещё по весне и жизнь в той части на мгновение замерла, всё ещё осыпаясь пеплом с погорелых ветвей. Он шёл тихо, не слыша в утренней тишине ни пения птиц, ни других звуков, лишь завывающий холодный ветер, что немного жёг щёки и оголённые части рук, выглядывающие из-под чёрного плаща. Сердце стучало в разы медленнее, стараясь не шуметь, а голова была полна помехами, не замечая ничего вокруг. Внутренний волк так же молчал, всё понимая и скорбя вместе с Мином, скучая хоть по чему-то родному и нежному, что потерял когда-то давно безвозвратно. Вокруг не было ничего. Ничего и не могло быть. Ничего… Ничего кроме этого крика, который Юнги замечает не сразу, слыша его сквозь толщу воды и песни воспоминаний. «Юнги…»

«Юнги.»

«Юнги!»

— Юнги! Мин отшатывается, когда в него что-то врезается, обхватывая руку дрожащими то ли от холода, то ли от чего-то ещё ручонками, сжимая ткани одежд настолько сильно и отчаянно, как и звучало его собственное имя в чужих устах. Он кое-как приходит в себя, выныривая из глубин собственного сознания, где он загнал себя в ловушку собственными руками и закрыл на ней сложный замок, оборачиваясь и видя светлый волос. Воздух вокруг будто оцепенел, застыл и загустел, пропитываясь живым запахом осени, ещё не покинувшей эти леса, вместе с чем-то сладким, липким. Это точно был Чимин.

Чимин…

— Юнги… — отчаянно скулит мальчишка, всё ещё хватаясь за руку старшего, словно в нём его спасение. — Нашёл… я тебя нашёл… Юнги берет воздух глубже и сам того не понимая отнимает грубо свою руку от мальчишки. Его будто кипятком ошпарило от одного прикосновения светловолосого юнца, который тут же поднял на него заплаканные глазёнки, сияя раскрасневшимся от холода и плача лицом. Что? Что здесь забыл этот сопляк? Как он его нашёл, если Юнги старательно подавил в себе всё, по чему его мог найти кто угодно и даже такой же волк, как и он сам? Как? Что? И почему? Почему внутри всё вспыхнуло злостью от того, что этот мальчишка нашёл его? Хотя тут он ответ знает: Чимин нашёл его в явно не подходящий для этого день… Чимин сорвался сразу, как только увидел Юнги, тратя на это все свои последние силы, поднимая под ногами чёрный прах и чувствуя толику спокойствия. Он нашёл Юнги. Нашёл… Срываясь со всех паров, он и не понял сам, в какой именно момент так отчаянно прижался к чужому телу, слыша запах Юнги так чётко и близко, задыхаясь им и стараясь запомнить всеми своими остатками. Он надрывно шепчет, радуется и успокаивает внутреннюю омегу, что не могла усидеть на месте, пытаясь вырваться, лишь бы Чимин бежал быстрее. Юнги же стоял неподвижно. Неподвижно ровно до тех пор, пока будто не отмер и не вырвал свою руку из чужой хватки отчаянных глаз, что тут же устремили на него свой взор. — Что ты тут забыл? — голос стройный, пробитый хрипом, но холодный настолько, что это заставляет Пака отшатнуться. Он смотрит на Мина, тут же ощущая как тело начинает трусить и пытается действительно понять: «а что же?». Мысли влетают в его голову, но он тут же их откидывает, прижимая руку к груди, смотря снизу вверх и стараясь выровнять голос. — Я… — получается немного скомкано, потому что внутри тут же селится иная тревога — не пропитанная всюду ужасом и страхом, а неприятная, едва ощутимая, но до боли противная и гадкая. Чимин сильнее сжимает фетровую ткать своей накидки, уверенно поднимая взгляд на Юнги, но тут же теряя всё, что было у него внутри. У Мина взгляд не просто холодный, а пропитан всеми холодами и ночами Севера, собирая их тоску и озлобленность на мир. Альфа смотрит, не прерывая взгляд, сжимая кулаки и почти рыча, выбивая из головы все мысли одними своими чёрными, словно горячая смола, глазами. — Мне… пришёл сон и… меня будто кто-то попросил прийти к тебе и в общем… — он неожиданно даже для себя понимает, что сильно сконфужен и вокруг всё неуловимо пропитывается холодом, но далеко не от того, что на улице без дня ноябрь. — То есть ты просто прискакал, потому что тебе кошмар приснился? — перебивает его грубо Мин и в голосе его сосредоточены осколки льда, пыль раздражения и неприкрытая злоба в рыке. — Проваливай. Юнги пытается собраться и не накинуться на мальчишку, подавляя в себе желание прямо сейчас разгрызть ему глотку. Он разворачивается, но Чимин тут же делает шаг вперёд, хватая его за руку. — Нет! — выкрикивает мальчонка, вкладывая в это остаток уверенности. — Та женщина просила остановить тебя! Голос звучит надломленным, звонким, почти истеричным, и Юнги не выдерживает, снова вырывая свою руку, только на этот раз с такой силой, что мальчонка отшатывается. — Я сказал проваливай! — рычит он, впервые за годы срываясь на крик. — Как ты меня достал! Вечно носишься хвостом, нарушаешь мой покой и достаёшь со своими разговорами! В эту секунду будто все тормоза срывает. Он говорит всё, что только мог чувствовать и допустить в нескромных злых мыслях. С каждым своим словом, что вылетают словно человеческие стрелы, он делает тяжёлые шаги вперёд, нагнетая юнца перед ним, наступая морально и физически, выпуская ядовитые пары ледяного феромона. Чимин перед ним, словно волчица, поджимается всем телом, но стоит, пытается, смотрит испуганно и пристально, боясь даже моргнуть. — От тебя одни проблемы, пацан. Удивлён, что тебе дали твоё имя, а не назвали Бедокуром, потому что оно тебе бы подошло больше! — едко выговаривает Юнги, наступая всё пристальнее и озлобленнее, поднимая заледенелый пепел под ногами, что прямо сейчас будто вновь готов вспухнуть. — Думаешь, что имея сопливую моську и доставучий характер люди будут добры к тебе? Ты вообще из какого мира, сказочный? Из страны эльфов, где всё прекрасно, люди живут в цветах и жрут радугу? — грубо гаркает он, подходя почти вплотную. — В реальности люди злые. Оборотни — тем более. Скажи «спасибо», что я не разорвал тебе глотку в первый же день нашего знакомства. Если бы мне не было плевать на тебя, я бы не оставил и кровавого пятна, раздирая тебя по кускам. Ты не особенный. Не лесной дух и тем более не божество. Такие как ты — придурковатые скоты отпущения и твари, мешающие нормально жить! Он рыкает последнюю фразу особо яростно и озлобленно, смотря в чужие глаза и только сейчас замечает, что те полны слёз и едва читаемых эмоций, что исходят от него будто осязаемыми нитями золотистого дыма. С губ срывается выдох от одного внимательного взгляда на эти глаза, а внутри вдруг неприятно колет в ту же секунду, как линия губ младшего дрожит, складываясь галкой, а с ресниц всё же падает бриллиант слезинки, а Чимин разворачивается и сбегает, разнося в след за подолом своей накидки чёрный дым. Юнги выдыхает, смотря ему вслед, и лишь спустя пару минут широко распахивает глаза и обращается в волка, срываясь с места. Внутри сердце вдруг заколотилось невероятно сильно от одного осознания сказанного. Волк внутри выл и в панике носился кругами, а в сердце поселилась тревога. — Чёрт, — почти скулит он. — Что же я наделал? *** Слова словно стали лезвиями. Чимин никогда и не знал, что чужие слова, которые всегда для него были словно пёрышки — мягкие и волшебные, могут так сильно ранить и становится заточённым металлом. То, что говорил Юнги в последние секунды он уже и не слушал, видя лишь чёрный огонь в глазах, что сейчас казались зеркалами памяти места, в котором они находились, да и тот был размыт рябью поверх озёр глаз самого омеги. Чимин никогда не испытывал такой боли. Он был просто не знаком с ней, будучи любимым среди друзей, родителей, односельчан. Никто никогда не говорил ему горькой стороны его правды, но Юнги, как оказалось, был честен настолько, что не поскупился на истину. В этот же момент каждое слово его любимого хёна становилось новой и новой трещиной на юном сердце, что впервые обрело свет и засияло золотом. Он впервые за всю свою недолгую жизнь доверился сердцу и омеге, который прямо сейчас ронял звёзды слёз со своих горящих глаз, заполоняя этим звездопадом всего себя. Обида. Самая настоящая обида накрыла его вместе с истерикой, стекая с глаз слезами и захлёбываясь собственными всхлипами. Чимин уже и не знает куда бежит, зачем и почему в груди так сильно щемит, ведь он был уверен, что делает всё правильно. Та женщина… женщина с добрыми глазами цвета летнего неба, что держала на руках ребёнка. Она что-то говорила. Говорила на незнакомом языке, который Чимин слышал и понимал. Она шептала, просила, сводя брови внутрь и приоткрывая пухлые губы. Она была его сном… и этот сон был связан с ним… С Юнги, которого выбрала его дурная омега. Паскудно. Он бежит, не озираясь и стараясь не думать. Мысли тоже были лезвием. Такие же едкие, приносящие боль и разбивающие душу на стёкла. Ноги уже не чувствовали ни холода, ни боли от колющих застылых камней. Они просто знали, что надо бежать. На самом деле, Чимин был на грани того, чтобы обратиться и побитой волчицей спрятаться где-нибудь глубоко внутри себя, но принцип и годы воздержаний брали своё, не позволяя встать на четыре лапы. Под ногами слышен хруст и он не замечает, как забегает далеко за границу, там, где территория не принадлежит никому. Ноги несут всё дальше и тормозят сами, когда Чимин спотыкается, почти падая, а вокруг разносится рык. Внутри чувства очень схожи с теми, что он испытывал в конце августа, когда впервые повстречал Юнги. Он сидит на коленях, на жухлой земле, чувствуя жар от тела рядом и громкий звук рыка и тяжелого дыхания, когда всё же решается и поднимает глаза. Тело пронзало дрожью ещё до этого, однако когда Чимин всё же находит в себе физические силы оторвать взгляд от земли под собой, сквозь пелену от слёз он видит огромное тёмное пятно. Перед ним огромная вытянутая озлобленная пасть, два маленьких уголька-глаз и галка на шее… Перед ним огромный медведь-шатун, который явно не особо рад тому, что омега явился на его территорию, и готов напасть в любую секунду. Кажется, эта ошибка будет стоить Чимину его короткой жизни. ***