За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Я зеркала соберу осколки,

Чтобы снова увидеть отражение в них

И покажет мне эхом в видении

Твоего прошлого отчаянный крик.

***

Страх.

Первое, что перечеркивает ту боль от обиды, которая режет чувства внутри. В принципе, как обязательно сказал бы Хосок — «опять». Опять Чимин забегает на чужую территорию и опять встречается с медведем, вот только сейчас это было далеко за гранью веселья, когда они с Чонгуком дразнили медведей забавы ради. Сейчас все было взаправду, страшно и пропитывало ужасом каждый атом его тела. Страшнее шатуна в зимнем и осеннем лесу нет ничего. Зверь, полностью лишенный покоя, пристанища и разума, готовый разорвать только от того, что ты стоишь и дышишь рядом. Озлобленный на весь мир, не ушедший в свое время в спячку и не считающийся с хозяевами территорий, на которые заходит. В своей жизни с таким Чимин встречался лишь раз до этого дня, когда такой же мишка забрел в деревню, нанес сильные ранения крупным альфам из их поселения, и в итоге его пришлось лишить жизни. Тогда Чимину было восемь и тогда это было не страшно — была защита, а сейчас он был совершенно один. Он плачет. Новые и новые слезы льются с его глаз, а тело сковано. Сил хватает лишь на то, чтобы откинуться с колен на спину и начать отползать назад, медленно и без резких движений в дрожащем теле. Медведь перед ним огромный, больше шести футов в холке, от чего тень от его фигуры накрыла Чимина тучей. В его точках-глазах, нет ничего сущего, только звериный гнев, из пасти валит тепло вместе с отвратительным запахом тухлятины, что обжигает щеки. Омега старается ползти медленно, пока зверь рычит, стоя на своем месте и поднимая на горбе шерсть дыбом, от чего та выглядит как огрубевшие шпили скал. Листва под его телом, кажется, будто помогает, почти не шуршит и не норовит внутри себя спрятать острый камень, но подлость все же настигает Чимина, когда он спиной сталкивается с горной породой. Дрожь тут же пронзает все тело, сковывая движения и посылая новые воды на глаза, от чего слезы уже бесконтрольно скатываются вниз, опаляя грязные щеки. Он старается не спускать взгляд с медведя, однако позволяет прогуляться взглядом по тому, где же он все же находится и с ужасом осознает, что действительно далеко. Даже если он сейчас обратится, даст спасительный вой, — никто не придет. Не услышит и не почувствует. В этот раз Чимин осознает свое одиночество. Вокруг него начата горная местность и он у «врат» на границе с человеческой землей. Спасения точно ни от куда прийти не сможет… Люди не знают волчьего отчаянного зова… Даже она. От этого лучше не становится. Чимин плачет, оборачивается снова на медведя и вжимается в скалу, пытаясь не провоцировать зверя и прожить, может быть, чуточку больше. По крайней мере он надеется на это.

Но, к сожалению, не все надежды оправдываются.

— Нет… — шепчет Чимин, — Пожалуйста, уйди… И стоило только из гортани Чимина вылететь незадержанному всхлипу, как медведь сделал шаг, заревев во всю свою глотку. В эту же секунду омега несдержанно заплакал. Внутри все пошло вверх дном, резво переворачиваясь и выламывая реберные кости. Внутри головы будто сжался космос, превращаясь в одну маленькую пылинку, внутри которой было выведено одно имя. В бреду, Чимин плакал, не слыша себя; кричал чужое имя, что смешивалось с всхлипами в один неровный вопль, когда медведь заревел и ринул вперед, преодолевая пять метров за секунды и тут же оказываясь нависшим небом над Чимином.

Все…

Это конец…

Ураган звуков вокруг превратился в звон тишины. Чимин сжался, зажимая уши руками и щуря глаза. Последнее, что он видел — то, как медведь заносит свою огромную лапу, вставая на дыбы и ревя на весь лес. В эту же секунду все стиснулось до размера атома и… омега простился с собой, крича от внутреннего страха смерти и сгорая от неизбежности. Однако… ничего так и не произошло. Тишина накрыла с головой, от чего Чимин кое-как заставил себя открыть глаза и усмирит дрожь, бьющую по всему телу. Внутри что-то звонко треснуло, посылая новые и новые стройные слезинки ниц с глаз. Медведь стоял в оборонительной позе в трех метрах от него, ревел, но не подходил, а прямо перед Чимином — черная спина с лоснящейся шерстью, что сейчас была поднята теми же пиками гор, что и на горбушке медведя. Черная волчья спина, за которой на него смотрели два черных сияющих вытянутых глаза. — Юнги… — Беги. Лишь успел проскулить Пак прежде, чем услышать ровный голос в своей голове. Тело трусило. Омега не мог заставить его ожить, однако все же постарался встать на ноги, в ту же секунду, как и волк сорвался с ног перед ним, заставляя из глотки вырваться крик. Медведь тоже не стоял на месте. Он заревел, будто выпуская из пасти души погибших, что не хотели умирать, вставая на задние лапы и роняя свою исполинскую тушу наземь, от чего та пошла рябью. Юнги рычал. Внутри все дрожало от давно не испытываемых чувств. Голову сковал страх. Его не пугал медведь, не пугало то, что тот рычит и куда крупнее самого оборотня, но его жутко пугала даже крохотная мысль о том, что бы было, не подорвись он за Чимином сразу, как только внутренний альфа сорвал все цепи. Осознание собственных слов долетело до него уже эхом, когда он за пеленой собственного гнева увидел зеркальные озерца глаз Чимина, заполоненные водами слез. Те сверкали, все больше наливались грустью и обидой, и в один момент малец просто развернулся и убежал, будто сдуваемый ветром. На удивление, Чимин бегал быстро, слишком резво для человека. Вокруг все будто пропахло тлеющей золой, теряя Юнги и не позволяя сконцентрироваться на чем-либо. Чем же пах Чимин? Чем пах этот дурной мальчишка, который не давал ему покоя, а в итоге обратился в этот самый покой сам? Очевидно, он пах теплом. От него вечно пахло выпечкой, чем-то приторно сладким и лесом, пропитывая одежду и делая каждое дерево вокруг ярко рыжим и сияющим. Его запах… Будто вспышками рождающийся дымкой вел петлями и Юнги ни раз путался, вылетал не туда и снова срывался, лишь бы найти этого непутевого мальчишку. Он искал, старался как можно быстрее, и в итоге нашел. Нашел через двадцать минут, но увы, не одного. Он увидел Чимина еще за пол версты. Мальчишка прижимался к холодной каменной высеченной глыбе, весь заплаканный, смотрящий куда-то перед собой и трясущийся всем своим телом. Мин рвался настолько быстро, как только мог, и когда он увидел перед Паком огромного медведя, то даже не тормознул, наращивая гон еще больше, стараясь буквально долететь до Чимина. — Беги! Кричит Мин, даже не задумываясь над тем, что мальчишка не услышит его слова, доносящиеся до него лишь рыком, однако он все понимает, тут же отбегая от спины волка, а тот сразу же бросается вперед. Шатун… Уже третий за эту часть месяца, но первый, с кем Юнги вступает в бой. В этом году их особенно много и это не к лучшему. На том несчастном куске земли, где Юнги заклеймил свое господство — он самый страшный зверь, и, естественно, его клочок земли даже шатуны, коим закон не писан, обходят стороной. Здесь же, на чужой территории закон один и он достаточно прост — либо ты, либо тебя. Юнги накидывается первым. Он не хочет всерьез грызться до последнего, тягаться с полу-тонной тушей, но он хочет лишь выиграть время. Время, так нужное Чимину для побега с этой чертовой горящей точки. С его выпадом медведь отходит назад, рычит и машет лапами, от которых альфа кое-как уворачивается, украдкой оглядываясь на Чимина, что отчего-то замер в нескольких метрах, что-то кричит оттуда, но Мин даже не обращает на это внимание, поднимая вой. Он озлобленно налетает на зверя, лесного монстра, пытаясь не попасть под удар чужой лапы, но, к сожалению, пропускает один выпад зверя. Отлетает он… порядком далеко, слыша землей, как она содрогается, но пытается быстро встать, рыча во всю свою пасть, приказывая Чимину стоять и не рыпаться. Не теряя секунд, альфа бросается вперед, пытаясь прыгнуть на чужой хребет. Голова едет, звон от удара в ней все еще не прошел, но он все же прыгает, вгрызаясь в толстую кожу, от чего медведь встает на ноги, издает вопль, от которого в кронах нагих деревьев поднимаются птицы на многие мили от них. Юнги держит в пасти кусок кожи, сжимая все сильнее и яростнее, пытаясь показать свое господство. Он жмурит глаза, давя из всех сил, что были, и в секунду дергает голову назад, чувствуя гадкий привкус металла на языке. В его пасти остается кусок толстой кожи с смольной шерстью. Вокруг брызнула кровь, осыпаясь рябью по морде Юнги, от чего он жмурит раненный когда-то глаз со шрамом, отбрасывая кусок скоры. Медведь издал громкий рев, начиная неистово биться, пытаться скинуть с себя волка, но Юнги спрыгивает сам, несясь к Чимину и тут же выбивая его, заставляя бежать. Чимин кое-как заставил себя встать, но уйти не смог.

Ведь там был Юнги.

Прямо сейчас, Юнги побежал за ним и нашел тогда, когда омега мысленно взывал к нему даже несмотря на то, что Мин только что причинил ему столько боли. Он не мог уйти. Просто не мог оставить там того, кто все равно пришел на помощь. Ноги снова подкосились, когда он позволил себе обернуться — это стало его ошибкой. В ту же секунду, как он затормозил, оборачиваясь и встречаясь взглядом с хеном, медведь откинул его в его сторону, от чего волк проехался на боку по земле, собирая на себя всю сырость остывшей земли. Крик вырывался изо рта сам, разносясь визгом ветра по воздуху. Он был пропитан той самой болью, страхом, отчаяньем, но ни смотря на это, Мин встал сразу, набрасываясь и будто взлетая на горбушку медведя, а дальше… Дальше Чимина захлестывает истерика. Юнги оторвал кусок кожи с горба медведя, откидывая его сторону и тут же ринул к нему. Медведь вопил. Ревел и будто разносился громом, проклиная черного волка со шрамом на правой стороне морды.

Но волк не мог поступить иначе, чувствуя страх своей омеги.

Юнги оказался рядом с ним в секунды, толкая, но ослабленное тело Чимина не могло пошевелиться. Внутри него кричало все. Юнги взволнованно обернулся за спину, где в тридцати футов от них ревел медведь, озираясь по сторанам. Мин встревоженно посмотрел на Чимина, падая на брюхо и пристально оглядываясь на мальчишку. — Садись. Быстро! Командует он, и малец послушно падает на его спину, руками окольцовывая шею, держась крепко. Мин же отталкивается лапами от земли, унося их от чужой земли как можно быстрее и дальше, стараясь вынести дрожь в собственном теле тоже. Чимин на его спине все еще сопит от слез, всхлипывает и плачет, трясясь, словно последний лист на ветке от ветра, а внутри альфе ни капли не легче. Его альфа сходит с ума, воет и кричит, стараясь выпустить успокаивающий феромон, но от собственного встревоженного сердцебиения это выходит сложно. Курс взят на его территорию, туда, где ничего не будет угрожать ни ему самому, ни мальчишке на его спине, из-за которого волк внутри Мина обливался слезами. Дом. Дом стал виднеться уже за елями и, как только Юнги подлетел к его округу, то тут же упал вместе с Чимином на землю, оборачиваясь и прижимая плачущего мальчишку к себе. Чимина трясло нестерпимо сильно, он захлебывался в своих слезах, не в силах успокоится. Сердце Юнги сходило с ума ровно так же, стуча в ушах, когда он пытался успокоить себя, дыша глубоко, и выпуская весь свой феромон, зарываясь в светлые волосы. Дыхание давалось тяжело, и он кое-как нашел в себе силы, чтобы вымолвить шепотом самые сокровенные слова: — Прости… Прошу, прости меня, Чимин… *** — Юнги-хен… — тихий голос звучит плавно, расходясь по равнине обрыва вместе с гуляющим холодным ветром, доносясь до Мина непринужденно, но вдумчиво. — Да? — Ты говорил тогда… что живешь здесь уже три года… — тянет Пак, — почему?.. Почему ты здесь и почему один? Юнги выдыхает. Со стычки с медведем прошло два часа и вот Юнги там, где и планировал быть, но увы, не так, как думал об этом первоначально. Сейчас он лежит на земле, пока его голова покоится на коленях этого дурного мальчишки, а чужие руки ласково гуляют, словно ветер, в его волосах, вороша их. Успокоить Чимина получилось не сразу. Он будто медленно таял в его руках, стекая воском с свечи, плача и пытаясь втянуть в легкие все больше воздуха, утыкаясь в белую шею. Всхлипы разлетались по лесу и Юнги самоотверженно поднял легкое тело на руки, внося в собственный дом, к которому никогда не позволял даже приблизится Чимину. Мальчишка плакал, хватался за него руками, пока Юнги пытался отстранить его от себя, усадить на своей постели и принести либо чай, либо хотя бы воды, чтобы заглушить слезы. В какой-то момент это все же получилось. Чимин тогда лишь всхлипывает и поскуливает, сидя на постели Мина, укутанный в теплый плед, пока сам Юнги даже не смотрит на него, подкидывая дрова в печь и сидя спиной к пацану. Говорить не хотелось. Он и так наговорил лишнего, однако пока альфа падал в свои мысли, погружаясь на дно, Чимин аккуратно встал, подходя к нему со спины и утыкаясь лбом в ложбинку лопаток на обтянутой темным льном рубашки. — Спасибо… И вот, спустя не столь долгое время, Юнги совершает вторую несвойственную для себя ошибку, от которой, не будь этот день этим самым днем, он бы с ужасом отшатнулся. Он сам позвал Чимина с собой в горы, позволяя залезть на свою спину. Удивительно, считая еще и то, что он добровольно позволяет себя касаться прямо сейчас. На самом деле, он даже не рассказал, почему в этот день уходит. В тот момент, когда он оглянулся на солнце, маячащее тусклым сияющим диском за дымной пеленой заволоченного тучами неба, к нему пришло осознание, что время терпеть уже не велит. Альфа тяжело выдохнул, вставая с места, где под боком сидел, обняв ноги, Чимин, и внезапно сам для себя проговорил: «Пойдешь со мной?». И вот они сидят тут, и Пак спрашивает правильные вопросы, утопая в непривычных чувствах и ситуациях. И правда. Почему же он здесь? То, что происходило в этот день, более насыщенный, чем все годы жизни Юнги до, непонятно даже для него самого. Мин удивлен с самого себя, отречено смазывая все на урчащего внутри волка, что грезил о таких прикосновениях со стороны мальчишки и близости. Причины этого поведения Юнги не видел, но отчаянно пустил все на самотек, чувствуя внутри штиль от этого дня. Успокоить Чимина было важнее, но помимо этого прямо сейчас альфа позволяет успокоиться и себе самому. Вопрос заданный Чимином вводит Юнги в небольшой транс. Он смакует историю своего бренного существования на задворках сознания, обдумывая все, но в итоге лишь прикрывает глаза. — Хочешь услышать правду? — спрашивает он, с хмыком, после которого на лице родилась полу-усмешка. Немного горькая, но беззлобная. — Да, — кивает тихо Чимин, аккуратно, стараясь сделать это незаметно, спускается на линию шрама на лице Юнги, но тот приоткрывает пересеченный глаз, тут же находя теплые глаза Чимина. Чимин тут же одергивает руки, вспыхивает, уводя взгляд. — Прости, я не… — Можно, — перебивает его Юнги, вновь прикрывая глаза. Омега тут же вспыхивает еще сильнее. Он аккуратно подносит небольшую ладошку к лицу Мина, совершенно гладкому и белоснежному, будто кукольному, разве что перечеркнутому этим большим алеющим шрамом, едва прерывающимся на веке и, вероятно, только благодаря этому у альфы сохранилось зрение. Кончики пальцев, теплые, почти горячие, мягким прикосновением проходятся несмело по коже, Юнги сегодня странный. Незнакомый и будто чужой, не тот, кого Чимин знал все эти месяцы, однако именно на такого Юнги его омега реагирует так, будто впервые за долгие годы встретила родного ей человека, заставляя сердце биться сильнее, а голову улетать куда-то далеко. Омега выдыхает, чувствуя, как краснеют щеки и отпускает это на самотек. Вокруг них только бесконечное небо и пейзаж, расходящийся на сотни километров. Они сейчас в горах, прямо у отвесного обрыва, от чего под ногами цветочные склоны, поросшие каменными розами, редкими цветочками, а у самой земли полу-уснувший лес. От сюда видно его родную деревню, соседнюю стаю, откуда родом Хосок-хен, и поселение людей. Чимин заглядывается в ту точку, смеряет ее взглядом и обещает наведаться в гости, потому что кое-кто явно не сильно рад тому, что омега перестал ее посещать. Пак выдыхает, немного вдумчиво, возвращая все свое внимание на Юнги, что лежал так, будто уснул под натиском ласковых касаний. — То, почему ты здесь, связано с тем, как ты… получил его? — спрашивает Чимин, и вопрос этот вылетает из его уст неуверенно и не впервой. Когда-то, когда они только начали свои встречи, он уже делал попытку узнать историю этого шрама, однако тогда Юнги нарычал и ушел, оставляя омегу одного. Тогда Чимин понял, что эта тема для Юнги закрыта, однако и сам не знает, почему именно сейчас, рискуя потерять такой момент, он решил озадачить альфу еще раз. — Это следствие, — немного удрученно выдыхает Юнги. Он легонько пожимает плечами, а Чимин, прикусив губу, решает, что раз Юнги все же настроен сегодня поговорить о себе, то он ни за что не упустит этот шанс. — Следствие чего? — докучает он, но Мин, на удивление, не фырчит, как обычно, а спокойно открывает глаза, смотря куда-то в небо, где гуляет ветер и серые облака, переливаясь морской пеной. — Детской ошибки и проклятья. — спокойно говорит он, и в эту же секунду Чимин удивленно вскидывает бровью, заглядывая в черные глаза. — Я родился на Севере в горах. Мои родители были самыми обычными северными волками, однако все свое детство я провел не в стае, а за ее пределами. На самом деле, на это была веская причина, однако в детстве я едва ли это понимал, а родители ничего толком не объясняли, просто говорили, что из-за того, что я особенный, волки из стаи не смогут принять меня. Юнги прикрывает глаза. На его лице селится безмятежность, но Чимин сквозь нее чувствует, как в глубине Юнги больно. Слова вылетали птичками, непринужденно, будто он рассказывает о себе каждый день и ему уже наскучило точить лясы на эту тему, но на самом деле Чимин, даже если не на прямую, знал, что внутри Юнги давно живет тоска и одиночество. Это было видно в глубине его глаз и ему однажды рассказал это его волк, когда одной ночью, они были вдвоем в лесу. Мин шел вместе с ним волком, о чем-то тихо думал, не пытаясь прикрыть мыслей, но в какой-то момент они совсем стихли и Юнги потерялся. Где-то внутри себя, просто идя прямо и смотря вниз, под ноги. Омега следил за его шагом, положением глаз и старался прислушаться, но мысли Юнги были где-то слишком далеко. Вокруг Чимин снова слышал тот самый мелодичный трепет, который напоминал ему то ли шепот, то ли песни, а от Юнги, стоило лишь прикрыть глаза, опять исходил голубоватый свет, заставляя его шкурку переливаться. Чимин долго не решался его окликнуть, но когда все же едва коснулся его холки, Мин на секунду обратил на него тот самый взгляд: полный отчаянья, гулом тишины, одиночеством и тоски. Всего секунда дала Чимину возможность заглянуть в чужую душу, что приоткрыл для него далеко не сам Юнги, а его альфа. Тогда Чимин узнал достаточно много про своего хена, а сейчас, спустя столько времени, Юнги наконец-то приоткрывает дверцу внутри себя сам. — У оборотней с рождения цветные глаза. — Парирует дальше альфа, все еще не вкладывая в свои слова эмоций и чувств, — Это и отличает нас от обычных волков, помимо того, что мы оборачиваемся, естественно, — Чимин знающе кивает, вспоминая зеленые глаза Хосока, фиолетовые Чонгука, лазурно голубой взгляд Тэхена, да и свои собственные глаза… Но тут же в голову стреляет мысль о том, что у Юнги глаза были цвета ночи и обсидиана — совершенно черные, с мелкими звездами внутри зрачков, — Мои глаза были черными. Когда я родился это было не видно, но волчата начинают учиться обращаться с нескольких месяцев — кто позже, кто совсем рано. Так вот, я был одним из ранних «зайчат», так что впервые перекинулся вместе с тем, как и научился хоть чуточку координировать. Как говорила мама, мне было едва ли больше четырех месяцев, — он выдохнул, поведя носом после сказанного. — Тогда они с отцом и узнали, что у меня черные глаза. Чимин сводит брови к центру. Причем тут одиночество хена? При чем тут его глаза? Несомненно, Чимин никогда раньше не видел черноглазых оборотней, однако… разве это плохо? Он задается сотнями вопросов, оттягивая смольные волосы немного сильнее, от чего Юнги буквально физически чувствует его вдумчивость, продолжая и поясняя. — На Севере черные глаза считались признаком дьявола. — Пожимает плечами альфа, — На самом деле, хватило бы и того, что мой отец был черным волком. Его даже не допускали в поединки за омег, от чего он почти умолял допуск у вожака. Они с мамой уже были вместе долгое время и в том году ее внесли в список невест. Если честно, я до сих пор не понимаю северных обрядов, когда омег ставят перед фактом того, что «ты и еще трое несчастных, чей возраст подошел, сейчас будете стоять и смотреть, как куча альф дерутся в мясо за вас и кто вам нравится — не спрашивается». — он фыркает, когда цитирует глупый стандарт правил когда-то родной земли, — На Севере ты не встретишь особо много «цветных» волков. В основном все белые, поэтому идет сильная дискриминация. Папа сражался за то, чтобы его просто допустили до бойни за маму… — выдыхает Мин, впервые бывая таким откровенным. — Он буквально сражался за свою омегу, которая уже давно отдала ему свое сердце. — Зверство, — не выдерживает Чимин, и Юнги тут же кивает. — Ты прав, — выдыхает Мин. — Север пропитан этим. Они притихают. Чимин чувствует, как внутри поднимается буря, но от чего-то она не одна. Ураганы мечутся внутри него гулко и угнетающе, заставляя волчицу внутри прижаться шеей к земле, скуля и зовя кого-то, чтобы он защитил ее, и этот кто-то порывается, но так же не может, погребеный в снежной буре. Чимин смотрит на Юнги на своих же ногах, отчего-то чувствуя еще больше тревожности, но лицо напротив все такое же безмятежное, погребенное во льды воздержания от эмоций. Омега смотрит на него, чувствуя в ушах гул своего сердца и тот будто удваивается, стучит не одно, а в унисон, заставляя его думать. Думать, к слову, ему не к лицу. — Твои родители тебя бросили? — спрашивает Чимин немного боязно, и Юнги поглядывает на него из-под полузакрытых век, будто посмеиваясь глазами, но выходит это отчего-то грустно и тоскливо, от чего внутри Чимина селится дрожь. — Нет… Это скорее я бросил их, — хмыкает с грустью Юнги, — Родители любили меня, не выпускали в стаю, не показывали меня никому, но, когда мне было тринадцать, я сам полез туда. — Кратко говорит он, — Додумался же еще прибежать в шкурке щенка, в итоге, когда меня увидели местные поднялся ураган. Все, кто меня видел, кричали, пытались ударить, как видишь, у кое-кого даже получилось, — он горько указывает на свой глаз, зажимая его, — Я кое-как сбежал… — кивает он, — но вот моих родителей застали врасплох и они, как сказал старейшина, «поплатились за то, что скрывали чудовище». В конце голос Юнги становится неприкрыто грустным, и он тоскливо выдыхает, вставая на ноги и потягиваясь. Чимин же остается на месте, все внутри него сотрясалось, взбудораженное и холодное. Опять его всего пронзил холод несмотря на то, что на нем была теплая кофта Юнги под накидкой. Омега опять обнимает себя, чувствуя, как холодный ветер неприятно касается своими руками его ног, где недавно только покоилась голова Юнги, оказавшаяся там совершенно случайно и неуловимо. На глаза просятся слезы и Чимин почти позволяет им скатываться по своим щекам. За этот день он плакал от обиды, страха, облегчения и теперь не может сдержать рвущиеся наружу тоску и одиночество, что охватили горло своими ледяными руками. Омега обнимает себя руками, осмысливая то, что только что рассказал ему хен, и тихо, почти не слышно, проговорил свое умозаключение, пришедшее словно листовый шорох. — И ты приходишь сюда… Чтобы потосковать? Вопрос пропадает где-то в холодном порыве ветра, пропадая почти сразу, вместе с шальным потоком воздуха срываясь вниз с обрыва. Чимин чувствует на ладошке горячую слезу, которая упала с его глаз, а Юнги за спиной лишь выдохнул, не предавая значения словам младшего. — Ну, что-то типа этого, — выдыхает он, — Ладно, пошли. Нечего лишний раз напоминать погибшим, что по ним тоскуют. Чимин все еще сидит, слыша, как Мин делает неспешные шаги, но тут же жмурится, впервые всхлипывая. — Хен! — выкрикивает он, срываясь с места, и Юнги даже не успевает обернуться, когда Чимин впечатывается в его спину, обвивая руки вокруг его талии и зажимая в тиски. — Чимин? — тихо спрашивает альфа, чувствуя рокот внутри, когда он понимает, что мальчонка плачет, пропитывая огнем слез его накидку и тонкую рубашку под ней, — Ты чего, мелочь? — Ни-чего, — на всхлипе произносит Пак, потираясь носом, когда Юнги все же поворачивается в кольце рук, обнимая несмело, аккуратно, опускаясь носом на чужую голову, откуда так сладко и свежо пахнет отцветшими лютиками и осенью, так решительно их покидающей. — Не плачь, — просит Мин, пытаясь успокоить, но в итоге не может придумать ничего лучше, как кое-что вспомнить. Он прикрывает глаза, начиная напевать мотив, почти забытый, но такой родной, отдуваемой горным воздухом, песней. За глазами, глубоко внутри сердца теплые вечера, их одинокий дом, догорающая лучина, а рядом с его постелькой мама, которая укладывает его спать ближе к полночи. Вокруг тут же будто становится тихо и пусто, погружая его в темноту. Он не умеет успокаивать людей, но почему-то Чимина именно сейчас хочется успокоить лаской. Темнота поглощает его, заставляет забыться, пока перед закрытыми веками, внутри которых он тонет в полной темной дымке, вдруг не вспыхивает огонек. Ярко золотой, сияющий, словно пушистый светлячок, огонек, а сквозь звон Юнги… Слышит колыбель… Он внезапно открывает глаза, слыша, как Чимин в его руках заплаканно, тихо напевает колыбель его покойной матери. — Noite de inverno vai nevar… Ele vai esconder as casas... — он всхлипывает, но сипло, своим нежным голосом продолжает напевать колыбель. — Estrelas caindo do céu... Ouve a música, miúda... Юнги чувствует, как трясутся его руки и он аккуратно хватает Чимин за плечи, отодвигая его от себя. Он смотрит на покрасневшее, красивое лицо, где от слез проступили яркие звездочки веснушек, а глазенки смотрели непонимающе. Пак всхлипнул, дотягиваясь рукавом чужого свитера до носа и утирая слезы, что скатывались по крыльям носа. — Откуда ты знаешь эту песню? — почти трясущимся голосом задает вопрос Юнги, заглядывая в чужие карие глаза, внутри который что-то сияет в этот момент. Мальчишка, пожимает плечами, становясь крошечным. Он уводит взгляд, руками теребя длинные рукава, а сам хлюпает носом и ничего не понимает. — Не знаю, — честно отвечает он, — я ее… всегда знал. Еще в детстве пел ее в те вечера, когда было тоскливо, но… никто не знал этого языка, никто не мог мне ее перевести, поэтому взрослые решили, что я просто сам выдумал слова. Мама до сих пор, когда слышит, что я ее пою, говорит так. — Ты понимаешь о чем она? — тут же спрашивает Юнги, стараясь делать это аккуратно, — всю? — Да? — будто спрашивает Чимин, начиная петь ее дальше, и уже в этот момент Юнги растворяется в звучании чужого голоса, не понимая, когда именно с его глаз стекла первая слеза, падая в ночном небе кометой. *** — Юнни! Спать, волчонок! Голос матери расходится совершенно ласково, пропитывая собой тепло нагретого от печи воздуха небольшого дома в всего две комнаты — небольшой кухонной зоны и основной комнаты, где в углу стояла кровать Юнги, а на печи спали его родители. Юнги волчонком выбегает из-за той самой печки, тут же прыгая на колени матери, и та смеется, обнимает зверька, прижимая к груди и целуя в смольную шерсть. Волчонок виляет хвостом, сияет своими черными, словно два уголька, глазками, облизывает ее лицо и руки. Его мама самая красивая, он в этом был убежден. У нее красивые белокурые прямые локоны, стекающие лунным светом по светлым плечам, касаясь груди и закрывая спину. Глаза… Такие красивые, округлые и обрамлены такими же светлыми ресничками, что вечно слипались в пучки. Она улыбалась самой красивой улыбкой, которую передала сыну, а внутри ее зрачков светился лазурный отблеск неба. Мама всегда была ласкова, всегда спокойная и никогда не ругалась, лишь укоризненно и тяжело вздыхала, убирая осколки очередной побитой тарелки и аккуратно спрашивала у плачущего первенца, не поранился ли он. Юнги ее сильно любил, любит и будет любить, особенно сейчас, утыкаясь мокрым остреньким носом в ее шею, чтобы вновь утонуть в ее запахе. Мама пахла молоком, чем-то сладким, с едвазаметной примесью тонкой горечи, а если понюхать ее немного глубже, там, где уже почти начало затылка, то можно почувствовать запах папы. Тот на ночь вечно уходил куда-то… Обращался в большого и сильного черного волка, сиял своими синими, словно озеро, глазами, игрался с Юнги, откидывая его в сторону носом, и прощался с женой, облизывая ее руки и прижимаясь лбом к чужой груди, пока мама тормошила его загривок с жесткой шерстью. От папы пахло приятно. Дымный запах самого настоящего костра с примесью какой-то травяной гадости, как всегда говорил Юнги, от которой хотелось чихнуть. Как он выяснил позже, проживая долгие года вдали от дома, отец его пах розмарином и календулой. Мама его щекочет, смеется вместе с собственным дитя, прижимая его крепко-крепко, и целуя в обе щечки, пока Юнги вырывается и не позволяет ей это делать. Он только делает вид, что не любит, когда мама так делает. Все же, он уже взрослый и серьезный альфа. В конце концов по весне ему стукнет целых восемь лет. Он перекидывается резво, под нотации мамы, чтобы больше так не делал, а то косточки болеть могут, но тем не менее, Юнги тут же хохочет, сам падает в руки мамы и целует ее в щеку, заглаживая свое непослушание. Женщина смеется, тиская мягкие щеки сына и тут же отправляет его в кровать, похлопывая по попе. Юнги хихикает, ныряет, словно ласка в снег, в свою кроватку, маленькую и устеленную теплым одеялом, и выныривает на самой подушке, раскидывая черные волосы по белому льну. — Я лег! — тут же сообщает он, хотя мама сидит совсем близко, буквально руку подай — и она ее возьмет, поглаживая нежными движениями большего пальца. — Вы на что-то намекаете, молодой человек? — спрашивает она, хотя прекрасно знает, что Юнги не может уснуть без ее колыбельной, появившейся на свет совершенно случайно. — Песенку! Белокурая красавица смеется, поправляет волосы сына, пряча отросшие пряди за ушко, а потом присаживается поудобнее, смотря в окно, за которым с неба звездочками сыпет хлопьями снег, покрывая землю пушистыми шапками. Она приминает одеяло ребенка, пока тот с серьезной моськой смотрит на нее, выжидая, пока с ее губ, словно белый голубь, сорвется первая строчка, а за ней еще и еще, и в итоге Юнги уснет, на прощание чувствуя ласковый поцелуй матери, которая просидит рядом с его постелью с пяльцами на руках, пока с охоты не вернется отец. Она прикрыла глаза, поглаживая сына по голове, который резво переполз ближе к ней, утыкаясь своим лобиков в ее колени, и она аккуратно положила свои руки, перебирая прядку за прядкой. — Noite de inverno vai nevar Ele vai esconder as casas. Estrelas caindo do céu Ouve a música, miúda.

Seus sonhos vão te esconder,

Minha canção vai aquecer amando

Mesmo que a hora chegue,

sair-me como um pássaro a voar,

À noite, eu sei que nos encontraremos novamente.,

Quando ignorando as ruas de Inverno,

No frio dos ventos, a minha música vai encontrar-te outra vez.

Meu filho, meu coração e caminho…

Cubra os olhos como se fosse uma brasa

Eu acredito que vai queimar neles uma luz de amor,

Anos se passarão e minha música te encontrará

Agora durma bem, adormeça,

enquanto as minhas mãos afastam a adversidade.

Não vai ouvir o teu choro esta noite.

Durma adormecer durma Meu doce lalibai...

И голос ее разливался скрипкой, становясь в какой-то момент звенящим снегом. Юнги еще никогда не было так спокойно. Никогда, как тогда, когда мама со всей своей лаской пела свою колыбель и спустя долгие пятнадцать лет ее же запел неугомонный светлый мальчишка, которого, кажется, полюбил его волк. *** Зимней ночью снег пойдет — Он укроет кров домов. Звезды падают с небес… Песню их услышь, птенец.

Сны твои укрывают тебя,

Песнь моя согреет любя

Даже если час придет,

уйти мне, словно птице в вольный полет,

Ночью, я знаю, мы встретимся вновь,

Когда минуя зимние улицы сквозь,

В стужу ветров, моя песня снова тебя найдет.

Мое дитя, мое сердце и стезя…

Прикрой глазки, что будто уголек.

Я верю, будет гореть в них любви огонек.

Пройдут года и песня моя найдет тебя,

А сейчас спи спокойно, засыпай,

пока руки мои отгоняют невзгоды прочь.

Не услышит твой плачь эта ночь.

Спи… Засыпай… Мой милый лалибай…

***