За сумрачный лес: чужак с Севера

***

До заката осталось три дня.

*** — Тебе все это не кажется странным? Голос раздается тихо и немного хрипловато, теряясь в шуме нагих ветвей деревьев. От реки веет стылостью, а звук скатывающейся с порога воды приглушает мир вокруг, заставляя чувствовать дремоту. Чонгук, собственно, уже был где-то на ее грани, откинувшись на спину и прикрывая глаза. Погода уже внушительно менялась, неся на крыльях ветра холода и предвещая первые морозы с запоздалым снегом, что все никак не хотел идти. Хен позвал его гулять, однако после небольшой охоты на зайцев, они вернулись к пограничной части реки, где тишина сразила обоих. — Ты о чем? — хмурит брови Чонгук, переводя взгляд на Хосока, что сидел рядом, оперившись локтями расслабленных рук на колени и смотря куда-то туда же, куда несет течение. Его рыжие волосы сегодня были почти прямыми, не вились, как делали это привычно. На самом деле, по одному виду старшего Чона можно было безотказно угадать его настроение, проследить череду мыслей, утекающих вместе с водяным потоком и извечно застревающем на одном и том же имени. Его тело само давало подсказки, меняя запах, внешний вид, незаметно, совершенно тонко менялся даже тон кожи, поэтому озадаченность Хосока Чонгук заметил еще когда увидел его издали, чувствуя загустелый запах имбиря и меда. — Ты же понимаешь, — фыркает он, — Я опять про Чимина. Чонгук на его слова как-то фыркает даже, прикрывая глаза, чувствуя в душе неоднозначность. Чимин с самого сентября начал вечно где-то пропадать, а время уже близится к зиме, минуя десятые числа ноября. С одной стороны друг его совсем забросил, почти не являлся проведать и убегал почти сразу, как только Чонгук его вылавливал погулять, а с другой это давало юному альфе возможность чуть чаще быть рядом с полюбившимся ему человеком. — Какие ты странности видишь? — полу-обижено проговаривает юнец. — Расскажи, он ведь постоянно таскается с тобой, я его практически не вижу. Хосок тут же отрывается от реки, перенося взгляд на Чонгука, тот смотрит на него вопросительно, чувствуя, будто застал врасплох, однако тут же непонимающе стискивает челюсть, видя непонимание в чужих глазах. — В смысле «таскается со мной»? — тут же спрашивает старший Чон, — Я видел Чимина крайний раз полторы недели назад, дальше он вечно был чем-то занят. Не поверишь, но я, наверное, слишком наивный, потому что думал он все это время был занят с Тэхеном. — Нет… Из-за того, что Чимин вечно сбегал в лес, как говорил, к тебе, мы с Тэхеном остались в деревне одни, так что мы его тоже почти не видим… Чонгук после фразы ойкает и напугано смотрит на старшего альфу, что какое-то время пустым взглядом смеряет землю, а потом будто пугается, по крайне мере именно эта эмоция сверкает в его глазах случайной искрой. Хосок тяжело вдыхает, прикрывает глаза будто отчитывая, видимо, число всех звезд в небе и выдыхает ровно, через нос. — Мне кажется, что он что-то очень сильно хочет нам рассказать. А если не он сам, то Тэхен. *** — Хен! Звонкий смех раздается по всему лесу, звенит в нагих ветвях, раздаваясь всюду словно весенний ветер — свежо, ярко, тепло. Чимин совершенно ребенок, бегает за Юнги в осиротевшем лесу, выкрикивает и сияет вместе с то и дело скрывавшимся в тучках солнцем. — Хен, верни! — хохочет он, поджидая Мина, но тот все никак не сдается, лишь садится напротив, волком смотрит своими черными глазенками, а в зубах непринужденно держит стащенный наглым образом у Чимина шарф. Вчера мальчишка не пришел. Не пришел, к слову, с предупреждением и грустной моськой, когда говорил о том, что хена очень бы хотел увидеть, но завтра какое-то важное дельце обрисовалось и он просто не сможет прийти. Юнги тогда ответил, что ничего страшного в этом не видит, но следующий день показал обратное. Чимин был в лесу. Юнги его не видел, но чувствовал всеми частями себя, еле сдерживая своего волка от того, чтобы в прыжке не обратиться и не побежать вслед за этим чувством, чтобы привычно завалить мелкого на землю, убедившись, что тот не поранился, и весело повилять хвостом. На самом деле от такой части себя было страшно. Жутко, что внутренний альфа с такой чувственностью рвется, просит ласк и касаний, что стали проскакивать меж ними все больше и больше. Он хотел играться и быть ближе, а иногда все выходило совершенно абсурдно. Этот мальчишка, невесть откуда явившийся в сумрачной части леса, совершенно светлый, однажды предстал перед Юнги иным. На самом деле за тот день Юнги себя корит, однако перестать лелеять его в памяти не может. С самого августа, Юнги искренне думал, что ничего хуже, чем та их игра с мальчишкой — быть уже не может, однако, как оказалось, Чимин полон сюрпризов неиссякаемо. Эти глупые прятки, потом недели пустых прогулок, а теперь… салки. Юнги всегда был уверен, что он взрослый. Он потерял родителей и слишком рано стал отшельником, скитаясь по миру и не находя покоя нигде, где бы не остановился, а тут, на двадцать четвертом году своей бренной жизни, какой-то семнадцатилетний шкет однажды предлагает сыграть с ним в салки. Он — юный маленький человек, и Юнги — большой черный волк. Звучит почти как мамины старые сказки про истинность, в которую Юнги не верил и, наверное, он согласился только поэтому — у мальчишки не было шансов сбежать, а внутри альфы разгорался пожар азарта. Все начиналось безобидно и по-ребячески как-то. Так, как Юнги себя не осознавал уже больше десяти лет, а здесь внезапно все будто обдуло тем самым последним летним ветром — горячим, пылким, словно это было чье-то живое дыхание. Как бы то страшно не было признавать, этим самым живым дыханием для него стал Чимин. Этот ребенок со светлыми волосами и глупыми идеями, прячущийся, то и дело пропадающий будто в воздухе во время игры, пока Юнги находил его по странному, слабому запаху липы и выпечки, которой пропахли его тело и вся одежда. Чимин был будто осязаемым духом, за которым Юнги, словно ребенок, гоняющийся за мотыльком, пытался угнаться, увернуться так же ловко, как и извивался Пак, хотелось быстрее поймать, передать салку ему, чтобы в очередной раз не позволять этому юнцу даже подойти к себе. Иной раз приходилось искать Чимина по деревьям, где он умело и шустро лазил, с высоких сосен выдыхая восторженно и смотря поверх леса с пригорка на мир вокруг. Это куда захватывающе, чем смотреть на это же с гор — здесь ты словно птица. Юнги этими салками проникся. Проникся настолько, что в один день не заметил, как Чимин, перенявший у него салку, подкараулил его за большим валуном на освещенной поляне, глубоко сокрытой лесом. Альфа не мог скрыть глупой улыбки, пока стоял недалеко от этих самый камней, чувствуя спиной присутствие мальчишки, слышал его дыхание и будто бы даже отголосками внутри его стучало маленькое чиминово сердце, прячась за его собственным. Чужие шаги тихие, словно лисьи, и совершенно предсказуемые, потому что в ту же секунду, как Юнги оборачивается, Чимин выпрыгивает из своей засады, наваливаясь неловко на Юнги и они оба падают наземь. Чимин оказался сверху, наваливаясь поверх Юнги и держась на вытянутых руках, что уперлись в землю прямо по сторонам от головы его хена. Альфа же улыбается расслабленно, почти посмеивается, не сопротивляясь раскидывая руки в стороны и полуприкрытыми глазами поглядывая на Пака сверху. — Поймал! — вдруг радостно говорит Чимин, восседая на бедрах Юнги и в этот же момент внутри альфы что-то плавно перещелкивается. Совершенно неосязаемо, не резко, а доходчиво и постепенно, от чего Мин полностью входит в курс того, о чем толкует его внутренний альфа, тут же начиная цвести и пахнуть. В прямом смысле, ведь именно сейчас, видя, как доверчиво Чимин, совершенно нетронутый жизнью и невинный, сидит на нем, смеется, опускается грудью и улыбается до того, что глаза становятся сияющими полумесяцами, искрящимися от звезд внутри, запах выходит сам. Юнги чувствует, как вокруг холоднеет, воздух загустевает, становится кислым и ярким. В какой-то момент его клинит, голова заплывает дымом, а сам он с выдохом перекидывает их, меняя местами, и вот уже Чимин лежит под ним, смотрит распахнутыми глазами на лицо, такое знакомое и милое душе и омеге внутри него. Явно не понимая, чего-то выжидая и, где-то глубоко внутри себя, предвкушая. Юнги сам себя в эту секунду не понимает, однако смотрит в чужие глаза, видит, как внутри них что-то яркое, словно солнечный зайчик, промелькивает, освещая на секунду радужку глаз, но в чувства прийти приходится, поэтому он тепло улыбается, тычет пальцем в лоб и произносит тихо, немного ребячески: — Теперь салка ты, чудной. Реакция его волка, кажется, давно сложившего на колени Чимина свою голову, его собственная и то мимолетное желание. Именно это и пугало. Пугало до тех пор, пока Юнги не решил на это забить и продолжать играть в салки, вот только речь уже шла не об игре. Близился гон и альфа это чувствовал всеми своими частицами. Волк внутри него то и дело дергался, рвался к Чимину, пытаясь все чаще его завалить и просто полежать, как он периодически делал это, подлавливая моменты, когда мальчишка устанет и не будет сопротивляться этому порыву, поглаживая чужую смольную шкурку, тормоша всю шерсть. Предыдущий гон прошел так, словно его и не было вовсе, его внутренний альфа был слишком взволнован всю осень, а сейчас будто настал внутренний штиль, смешивающийся с какой-то сладкой эйфорией с душком липы. Юнги этого опасался, а альфа внутри, предчувствуя пик своих сил, с какой-то радости, выбрал того, кому хотел бы отдать всю свою силу, защищая чуть ли не от воздуха. На самом деле Юнги не особо сильно понимал систему гона, о котором узнал подробно от одного из своих случайных жизненных спутников. Юнги как сейчас помнит, что ему было в то время пятнадцать, его настиг гон и это было… полнейшим безумием. Он помнит, как попал в этот ураган, поглощающий его изнутри, дающий огромную силу, сводящий с ума его волка и вводя его в бешенство. Хоть это был и не первый его гон, но он был первым, который он помнил, ведь самый первый его настиг тогда же, когда он увидел бездыханные тела родителей. Внутренний альфа вышел из себя, разбушевался, на Юнги нашла четная занавеса, перекрывающая все воспоминания, а потом лишь шрам, кое-как уцелевший правый глаз, все руки в крови и тела разбросанные вокруг. Этот гон… этот пик его сил был настолько ярким, что оставил его на несколько следующих лет… Но, к счастью, когда он настиг его вновь, Судьба отправила ему Богома… Юнги почти не контролировал его, не мог упросить остановится и не мог его укротить, именно тогда и пришел Богом. В тот год Юнги жил все еще на Северных землях, прячась от людей и волков, но Богом был и ни тем, ни другим. Он, его жена и совсем маленький еще тогда сын тоже были такими же, как и он сам — изгоями, жившими где-то на туманной периферии лесов вечной зимы. Он был оборотнем, она же — простой человек, меж которым разгорелся пожар любви. Таким, как они, места в мире не было, ровно так же, как и не было места для Юнги. Альфа внутри Юнги вел его, управлял, был словно паразит, поглощающий все внутри и не дающий перекинуться обратно. Юнги помнит, как у него ломило кости, как было тяжело долгими днями без сна от того, как сильно переполняла его сила и злость внутреннего альфы, но ничего сделать не мог, пока не попал на территорию Богома. Тот его почувствовал задолго до того, как Юнги приблизился к их дому: феромон юного альфы, давящий и кислый, расходился на десятки метров, если не на сотни, так что не почувствовать его взрослому альфе было невозможно. Пак нашел его на границе леса, уставшего, разбешенного и совершенно неконтролируемого. Юнги зарычал, светя своими угольными глазами и перечеркнутым шрамом лицом, и прыгнул, пытаясь напасть, однако тело, пробывшее больше трех суток без сна, долго не продержалось. Он упал, в конвульсиях перекидываясь в человеческое изнеможденное состояние. Богом и Вайнона приняли его как своего, предлагая переждать зиму. Собственно, Юнги ничего не оставалось, как принять их предложение, потому что на Севере зимы… мало сказать не простые, они жестоки и убийственны, и, к сожалению, Юнги знает, каково это на своей шкуре, ведь уже кое-как пережил одну зиму в одиночестве, за все то время почти ни разу не перекинувшись просто чтобы пережить. Собственно, за всего один сезон, он научился многому. У Богома и Вайноны тоже рос сын-альфа — такой же волчонок, как и отец, поэтому старший отчасти шутил, что Мин для него — тренировочный вариант. Он рассказывал обо всем, что должен уметь и знать альфа, с удовольствием отвечал на все вопросы и научил главному — охоте, ремеслу, выживаю среди других людей. Эти уроки оказались самыми важными. — Мое! Юнги явно отвлекся на свои мысли, пасуя Чимину и тот ловко выхватил свой шарф, обматывая его вокруг своей шеи. Он понежился, ощущая мягкую овечью ткань на своей шее и щеках, а потом вернул все внимание к задумавшемуся Юнги. Тот, когда понял, что из его пасти стащили шарф, перекинулся, прожигая землю своим взглядом. — Эй, — зовет он мягко, подходя близко и с румянцем на щеках, кладя свою руку поверх чужой, — хен, что-то случилось? Юнги тут же отряхнулся, посмотрел на Чимина сверху вниз, хотя что-то подсказывало, что мальчишка когда-нибудь дорастет и до него, а потом улыбнулся, отряхивая от себя мысли о всех холодных зимах, и аккуратно щелкнул Чимина в нос. — Просто вспомнил свои семнадцать, — улыбнулся он и прежде, чем Чимин задаст кучу вопросов о том времени, разворачивается, подзывая за собой и меняя тему. — Ветер сменился. — Скоро зима. — идет на уловку Чимин, кивая чужим словам, но почему-то становится задумчивым сам, опуская глаза, но догоняя Юнги, что как-то привычно уходит вперед, закрывая его спиной и при этом оставляя позади себя. — Зима и снега. — Кивает Юнги, — на Востоке удивительно красивые снегопады, куда лучше северных. — Да? — удивляется Чимин, выравниваясь с ним и уже зная, что они идут ближе к дому Мина, где есть поляна с мховым ковром, на котором приятно и удобно сидеть, не беспокоясь о том, что «кое-чья нежная задница может застудиться», — почему же? Мин становится задумчивым. В его лице если и есть та капля ностальгии, то в ней и утонуть можно, так и не поняв, какие эмоции в ней бликовали. Внутри глаз как-то несоизмеримо пусто и неглубоко, от чего пустота эта не давит, а лишь дает понять, что сквозь нее Чимину не разглядеть грусть там была, приятные воспоминания, тоска или же сожаления. Поэтому Пак покорно ждет, заглядывает в чужие глаза, ища в них хотя бы снежинку, и к своему удивлению находит: одну, сияющую, ни о чем не сожалеющую снежинку на фоне черного ночного неба. — Северные зимы и снегопады очень холодные, снег будто острыми осколками отлетает, а тут тепло, поэтому хоть зимы и снежные, но снег почти всегда валит большими хлопьями, как перья. Чужое сравнение пришлось Чимину по душе. «Как перья»… звучало очень красиво, особенно с уст Юнги — немного хрипловатых, сейчас странных и незнакомых последнее время, но таких манящих. — Ухты, — тянет Чимин. Он смотрит в небо. Последние пару дней оно все было заволочено облаками, совершенно серое и неприглядное, но Чимину все равно нравилось. В нем было что-то свое, особенное, что хотелось толи запечатлеть на бумажке угольком, толи растворится в его краске. Внутри было тревожно, немного взволнованно и нервно, однако все эти чувства на добрую свою часть были отнюдь не страшными и пугающими, а трепетными и заставляли ползти на лицо улыбку, но потом вспоминалась цена за ним. Время… Завтра опять надо будет уйти. — Хен… — говорит Чимин после какой-то паузы, когда они уже давно сидели на той самой поляне из мха, Юнги уже даже привычно упал на его колени, а сам омега тормошил его черный волос, убирая его с лица. — М? — спрашивает Юнги немного сонно, находясь в некой дреме, но при этом приоткрывая раненный глаз, чтобы посмотреть на Чимина, но внезапно находит в чужих глазах тоску. — Я завтра опять не приду… — скулит Чимин, смотря виноватыми глазками и видя, как заметно расстроился Юнги, — прости. Мин же делает вид, что ничего не чувствует к этому. Прикрывает глаза обратно, кивает и единственное, что с головой выдает его расстройство — молчание. Полное молчание, в котором альфа топит чувства, мысли и тоску, которая уже сейчас, даже пока этот несносный мальчишка все еще рядом, начинает заполнять все внутри, разлетаясь бабочками. Пускай все так и будет… Пускай он оставит его хоть на какие-то дни, делая тем самым больно, лишь бы позволил найти себя в этих глупых чувствах, разрушающих его изнутри и руша снежные замки, выстроенные годами. Пускай. Пускай все так и будет, он ничему не будет мешать. *** — Спасибо, что помогаешь шить традиционные мофуку, Рози. — Да не за что, — тонкий голос все еще хохочет скрипкой, но потом немного тусклеет, оставаясь лишь улыбкой на губах, — Немного страшно шить что-то, даже не зная, как выглядит человек. Девушка тяжело выдыхает, откидывая голову на спинку стула. Ее белокурые волосы скатываются по лицу, не смотря на то, что плотно затянуты лентой в шишку на затылке. Она прикрывает глаза, пытается собраться в нечто цельное после кропотливой работы, но Чимин рядом молчит, полностью концентрируясь на каждом стяжке, что вышивает вручную особо бережно и с особой любовью. Вещь в его руках более чем важна, переливается в свете в синьку, плетется узорами, вышитыми вручную каждый, по подолу, горлу и рукавам — длинных и плавно скатывающихся вниз с рук. — Я уверен, что все подойдет. — Серьезно кивает Чимин, даже не смотря на девушку, что дует пухлые губы, смотря на его сосредоточенный профиль, — Я чувствую. — Мало что ты там чувствуешь, — фыркает девушка, одного возраста с Чимином, с такими же пшеничными волосами пухлой линией округлых губ и приятной округлой формой глаз, — а вот наводки более чем «ну, он выше меня вот на столько и в плечах вот такой вот» не помешали бы, Мин-Мин. Чимин цокает, фыркая и откладывая в сторону вышивку. Глаза жутко устали за четыре часа неотрывной работы над мофуку для праздника, спина скулила, как проклятая, будто сама уходила в воспоминания и травила байки о том, как в свои четырнадцать Чимин поспорил с альфами из селения и все лето батрачил на пашнях, которыми занимались исключительно взрослые альфы и беты, отдаваясь сейчас тем же ощущениям на встречу. Голова почти пустая, все мысли внутри ее нагих стенок сейчас только о Юнги. Его милый хен… При одном воспоминании, от которого щеки тут же шли ранимым румянцем, а омега внутри счастливо взвизгивала, крутясь волчком и мурлыча, словно кошка Розанны, что прямо сейчас сидела и урчала, как громовые раскаты, на коленях юного омеги, становилось как-то хорошо и спокойно на душе, разносясь свежестью после летней ночной грозы. Они сейчас так далеко друг от друга… но даже здесь, находясь в более, чем пяти километах друг от друга, где-то внутри он все равно чувствует, что Юнги где-то у себя, полностью спокоен и ничем не обременен, как и обычно. Так далеко и уже не первый день… К сожалению, он вынужден часто покидать его сейчас, не видиться с друзьями ради того, чтобы в итоге… В итоге что? Он даже не знает, согласится ли его хен на это, а времени становится все меньше и меньше — вечереет все раньше, холода крепчают, обдувая щеки мягким, но все же холодным ветром, а до определенного дня осталось всего неделя. Он обязан постараться, поторопиться чуть-чуть сильнее, сделать все как надо и все же упросить Юнги. После внезапного откровения альфы это уже стало маленьким принципом. — Почему ты вдруг решил позвать кого-то из волков? — неожиданно спрашивает Розанна, вернувшаяся в работу, как только поняла, что вечер начнет наступать уже примерно часа через два, а у них работы еще на пару дней. — Ты никогда и никого не приводил, даже Тэхена, а тут решил позвать оборотня, с которым знаком-то всего ничего. С чего бы вдруг? — Хен другой… — отвечает Чимин, позволяя себе немного отдохнуть и расслабить спину. Он берет в руки большую и пушистую белую кошку, что по-доброму замурчала еще громче и прикрыла серенькие глазки, — точнее не так… я чувствую что-то другое к хену… поэтому хочу, чтобы в этом году он был рядом в этот день. — Влюбился? — простой вопрос, заданный уже второй раз, вот только с иной интонацией — более понимающей, спокойной и обыденной, будто вопрос про усталость, а не сильнейшее чувство в жизни любого ранимого создания, — вводит в ступор, однако в этот раз Чимин к нему готов. — Я не хочу это так называть, — почти сразу отвечает он, — То, что я чувствую к хену — это… это нельзя просто так взять и описать чем-то одним и определенным, как «симпатия», «влюбленность», да что угодно. Рядом с хеном… все так странно, даже не то, чтобы рядом с ним, а вокруг него витает эта странность. Я будто знаю его уже ни один год, чувствую все, что он хочет сказать и слышу его альфу, — кивает очень серьезно Чимин, вспоминая, как однажды Юнги в обличии волка повздорил, не скрывая своего диалога, с собственным альфой. Он даже не знал, что такое можно слышать, и спрашивал ненароком у Чонгука может ли волк позволить услышать свою болтовню с альтер-эго, но Чон лишь ссупился и покачал головой. — С его альфой? — тут же интересуется Розанна, отвлекаясь от шитья, — что это значит? Сколько я с тобой общаюсь, ты ни разу не говорил ничего такого. — Все оборотни делят свое тело с волком, — невзначай бросает омега, — грубо говоря, вас всегда двое — ты и твой волк, который иногда совершенно другого мнения о ситуациях и контролировать его — тоже своего рода искусство. Я не просто так называю себя человеком, потому что моя омега спит, — он произносит это немного пренебрежительно, но где-то внутри сияет тоска, отливая в родное сияние, — но из-за того, что я не позволяю ей никак принимать участие в жизни, я потом почти не помню период течек, потому что, скажем грубо, она отрывается на теле как только можно. — Звучит не очень, — морщится девушка, заправляя волос за ухо и продолжая заинтересованно бросать взгляд на Чимина, что все еще тискает кошку. — На деле так же, — пожимает плечами Пак, — Альфа Юнги и он сам живут в разладе и я это тоже чувствую… Обычно такое невозможно почувствовать… а еще это так странно, но мы… будто связанны чем-то. — он притихает, думая о том, как правильно выразить свою мысль, — Ты же помнишь колыбель, которую я часто пою? — Розанна кивает утвердительно, подтверждая свой кивок парой строчек, которые с годами и сама хорошо запомнила, — Хен… тоже ее знает и более того, эту колыбель пела его мама в его детстве… Она была сочинена специально для него. Розанна выпучила глаза, смотря на друга детства и приоткрывая рот в немом вопросе, который так и не успел слететь птицей с алых губ. — Это не все… — он кивает ей, — мои рисунки. Такие же символы были высечены на деревяшках в доме Юнги-хена, когда он пару раз приводил меня к себе. Омега прикрывает глаза, щуря их, но отчего-то отчетливо видя тут картинку, когда впервые пришел в дом Юнги без слез, вполне себе светлом разуме и увидел на всех резных деревьях рисунки почти в ноль повторяющие его собственные, которые он угольком рисовал от балды. Вокруг Юнги было слишком много случайностей, совпадений, сокрытого, что Чимин не мог понять, как бы не старался и не напрягался, от чего внутри все тянуло к Мину еще больше, превышая любую амплитуду, а врожденное дикое любопытство горело синим пламенем. — Моя омега рвется к альфе Юнги-хена и еще столько всего, что голова кипит! — Чимин уже на этом всхлипывает в собственном отчаянье, прижимая к себе Хвин, на что кошка возражений не имела, когтя чужую мягкую грудь, покрытую чужой кофтой. Розанна смотрела неотрывно. Что-то в Чимине и в правду изменилось, толи прямо сейчас, толи все это время светом пробивалось сквозь ветви его души, а в эту секунду откровения сверкнуло особо ярко, словно падающая звезда. Они не виделись месяц, впрочем, как и обычно. Когда-то давно данное обещание, что они выполняли с особой искренностью, раз в месяц встречаясь в деревне и еще раз в период весен и лет на полях нейтральной зоны. В этот же раз этот месяц стал каким-то провалом, из которого Чимин вернулся другим. Розе видела, что с другом что-то не так, пыталась как-то подначить на разговор и он все же произошел, когда омега с особой искренностью и чувственностью рассказал ей про Северного волка, что поселился в этих лесах и, как выяснилось, ранимом юном сердце тоже. Когда Чимин впервые рассказывал о незнакомом ей «Юнги-хене» все было немного иначе: тот ему не отвечал, не разговаривал и просто баловал тем, что разрешал гулять рядом по часу-два в день, но чем дальше шло время, тем более открытыми становились они оба навстречу друг другу. Настолько, что когда Чимин в крайний раз пришел в поселение навестить Розанну и услышал от ее отца о ежегодном празднике, почти сразу упал в ноги к подруге с просьбой. Когда-то они уже шили вместе мокфу, но та была для Чимина и он все еще ее носил, а эта стала куда более важной и требующей к себе особого отношения. — Ты не рассказывал это Тэхену? — поинтересовалась она, хотя, на самом деле, было невооруженным взглядом ее сердца видно, что «нет», не рассказывал и даже не упоминал. — Тэхену? — тут же оживился омега, — ты хочешь, чтобы он меня убил своими же холеными руками, а потом воскресил какой-то травой? — он говорит это с выражением, но потом притихает, выдерживает зрительный контакт и завершает совершенно спокойно, ничем не выражая интонацию, — Увольте. — Почему ты так думаешь? — хмурит светлые брови девушка, вновь беря в руки отдельные части кройки. — Потому что я и так проблема для стаи… — обреченно выдыхает Чимин, выпуская замученную Хвин, и так же возвращая в руки вышивку. — Я тот самый непутевый омега, который отшил уже девять альф за всего три сезона, не считая этого, потому что течка началась слишком рано, и я просто не знаю кто там на этот раз приходил; вечно доставляю проблем с тем, что гоняю овец; провоцирую на глупости детей; втягиваю в неприятности милого Тэхена; а теперь представь, что поверх этого я приведу в стаю Северного волка. — А что такого в Северных волках? — интересуется Розе, видя, как яро Чимин вшивает сияющие нити в атласную ткань. — Северяне слишком сильно отличаются от нас, — обреченно выдыхает Чимин. — Даже если я знаю, что Юнги-хен хороший, стая в это вряд ли поверит так же охотно, как и я открыл ему душу… Розанна выдыхает немного удрученно, пропитываясь этим настроением от самого Чимина. Она аккуратно нанизывает на нить мелкие бусинки, вшивает их в определенный рельеф, стараясь сделать все красиво, и уплывает в мысли. Слова Чимина, как и все его рассказы про волков, были жутко интересные и сложные. Она старалась что-то понять для себя, уяснить и сопоставить, но выходила не особо радужная картинка. На какой-то момент меж них прошла тишина, касаясь своими руками до плеч каждого и забирая все слова, погружая лишь сильнее в мысли. Розанна думала о словах друга. Вся эта красивая сказка про оборотней для нее давно перестала быть сказкой, ровно с тех пор, как Чимин впервые посмотрел на нее своими сияющими после перекидки глазенками, горя огнем внутри них. Сказки… наверное лишь Боги знают, сколько их рассказал ей сам омега. Он рассказывал и про лесных эльфов, живших в лесах пока сюда не пришли люди, рассказывал про Великое Древо, объединяющее все живое и являющееся Началом, и про чудную истинность, когда два сердца с самого рождения бьются в унисон, соединяя сердца и души… Внезапно в голове что-то щелкнуло, когда Розе обернулась на чужой ровный профиль, совершенно сосредоточенный и серьезный. Нам младшим лишь туч с редкими переливами молний и глухого грома не хватало, но девушка откинула от себя эти мысли, тут же вызывая Чимина. — Мин-Мин! — чужое ласковое имя слетает с алых губ отчего-то особо рьяно, так, как изначально не хотелось, но вышло. Чимин переводит на нее взгляд, смотря задымлено, поскольку еще сам не вышел из собственных мыслей. Он кивает подруге головой, прося ее продолжать мысль, однако смотрит немого странно, супя брови и не понимая, почему глаза напротив смотрят на него так опешенно, раскрываясь до пределов. Розанна же хрипит в кулак, отводя взгляд. — Помнишь ты рассказывал о предании истинности, которое тебе мама рассказывала? — интересуется с горящими глазами Розе, вновь ловя чужой карий взгляд, на что Чимин расслабляется. Рози всегда была любительницей послушать сказки его матери, которые она в свое время рассказывала сыну на ночь, так что омега просто решил, что девушка хочет сменить тему. Он выдохнул, принял более расслабленное положение. — Ты о тех сказках про истинность? — тут же спокойно переспрашивает Чимин, — Разве я не рассказывал тебе это уже сотню раз? — Все равно. — Серьезно парирует девушка, кивая головой, а Чимин выдыхает. — Это всего лишь сказки, Рози, — грустно проговаривает он, — Сказки о том, что двое волков рождены друг для друга, могут почувствовать запах истинной пары за сотни метров, их внутренние сущности чувствуют друг друга и так далее по списку не сбыточного, вроде совместных воспоминаний… — он проговаривает это как-то невзначай, на выдохе, однако в этот же момент перестает шить, опуская руку с иглой и смотря на узор, который почти готов. — чувства притяжения и осязаемого запаха… Проговорить это в слух становится сложно, когда он чувствует визгливый выход по левую руку от Розе, а внутренняя омега внезапно оживляется где-то прямо в сердце, тихонько поскуливает и почему-то не хочет утихать, когда Чимин за глаза ее об этом аккуратно просит. Она чувствует, она понимает и радуется, что теперь с этими знаниями не одинока. Рвется к своему альфе, просится на новые и новые прикосновения, от которых ток по всему телу и внутри расцветает самая настоящая мимоза. Теперь с этим бременем она не одна. Все то время, те годы, когда то и дело слезы сами падали звездами с глаз, его мама ругала Енхи за то, что он его расстраивает, это были не его слезы вовсе — это его омега оплакивала своего альфу. — Ты понимаешь? — аккуратно спрашивает Розанна, касаясь плеча друга. Конечно он понимает. Она видит это по его широко открытым глазам, сиянию где-то внутри них, недоверию и непониманию. Розе уверена, будь прямо сейчас здесь его омега, она бы удовлетворённо кивала головой, виляла, словно щенок, хвостом и урчала утробно, довольно. Чимин сидит не подвижно, смакует то, что сам сказал и медленно переводит глаза на Розе. — Теперь ты должен привести его на фестиваль первого снега. — Серьезно проговаривает она, — еще никто, кто был рядом в этот день, не избегали помолвки в следующем году, так что он обязан согласиться. Я верю в это. Чимин тяжело сглатывает, чувствуя внутри свечение и искру, которую хочется прямо сейчас схватить и согреть резко замерзшие руки. Он кивает медленно, смакуя чужие слова и мысли в голове, а в глазах начинает гореть огонь. Теперь он действительно должен проверить, чувствует ли тоже самое его альфа. *** Небо затягивает серыми облаками все сильнее, надавливая на полусферу горизонта все сильнее, однако Юнги нравится. Он вдыхает продрогший мягкий воздух, чувствуя в нем приближение вечернего пурпура, и прикрывает глаза. От чего-то на душе так спокойно, тихо, будто все хорошо и его жизнь не переворачивалась с ног на голову все эти годы. Впервые он позволяет себе быть согласным со своим альфой, дышать полной грудью и не волноваться. Он впервые чувствует присутствие дома. Уже не такое далекое и недостижимое, а маячащее на окраине леса. Он выдыхает это с полуулыбкой на устах и уже хочет зайти в дом, как внутри что-то резко будто вспыхивает, альфа поднимается из мирной спячки, отчего-то бурно мечется внутри, а в груди будто стало тепло. Тепло и совершенно приятно, от чего он, сам того не замечая, кладет руку на грудную клетку, где бешено колотится сердце и с удивлением замечает за ним еще один ритм, отбивающий танец в унисон. *** — Нет. Звучит так холодно, словно это их первая встреча, та самая, когда он набросился черным волком, рычал почти шепотом, грозясь разорвать глотку, если мальчишка не уйдет, однако он выдержал тогда, покажет характер и сейчас. Клыки никто скрыть не даст. Он тоже волк. — Исключено и думать не думай об этом. — Юнги трясет своими черными волосами, сияя черными, словно небо, глазами, внутри которых вьюги ходят, когда он вновь и вновь проматывает слова младшего, что остаются внутри противоречиво и неказисто. — Ну почему, хен? — ответ альфы категоричен, но внутри Чимина поселилась бурей уверенность и настойчивость. «Должен». Розанна сказала правильно, теперь он должен это не только для себя и своей несчастной омеги, которая и так на голову ударилась еще в детстве, но и чему-то куда больше, чем догадки и любопытство. Еще вчера они с Рози дошили последние стежки в мокфу специально для Юнги, и всю ночь Чимин набирался этой смелости. Сказки, те самые сказки, в которые он так свято верил, когда был совсем крохой, тайком разговаривая об этом с Тэхеном, который его чудесно понимал, могли оказаться и вовсе не соображением скуки и человеческого разочарования в одиночестве личного бытия. Все могло оказаться более, чем правдой. Почему-то сейчас, когда омега, спрятанная от глаз оных, внутри урчит и он слышит то же ласковое урчание за спиной Юнги от его волка, он наполняется уверенностью все больше, подходя к Мину впритык и смотря сведенными к чужому лицу глазами. Вся ночь прошла в раздумьях. Омега не выспавшийся, немного взвинченный и, кто бы знал, как сильно прямо сейчас его тело хочет просто упасть в чужие руки. До значимого дня меньше недели, до начала декабря, который так идеально выпал на этот же день — тоже. Он так хочет быть рядом с хеном, так хочет, чтобы тот держал его за руку, как и тогда однажды, когда это вышло случайно и то из-за того, что Чимин поскользнулся, а хен так и не отпустил. В какой-то момент этот долг стал принципом. Юнги встретил его утром, радостный после двухдневной разлуки, улыбаясь и даже позволяя обнять себя такому же растосковавшемуся мальчишке, что улюлюкал вокруг него, скакал и рассказывал все, что происходило с ним за эти дни. Юнги честно даже скажет, что скучал по мальчонке, но честным он будет только за глаза, тихо и где-то внутри себя, а младшему этого знать не нужно, хотя, Мину всегда кажется, что он и сам все чувствует. Вместе с Чимином на Юнги снизошли эйфория и покой, позволяя альфе раствориться в этом ласковом чувстве. Они, с Чимином во главенстве, окутывали, позволяли расслабиться, вот только ровно до тех пор, пока Пак не притих, идя опять где-то сзади и наконец-то не выдал то самое роковое: «Пойдешь со мной на фестиваль первого снега в деревне за хребтом Унмен?» — и вот с этого можно было заканчивать. — Ты себя сам слышишь? — выгибает бровь Юнги, стараясь быть спокойным и рассудительным, хотя внутри волк что-то урчал и был готов на все, что говорит этот светленький ангел, а логика билась головой о дерево в истерике прямо в стороне от них. — Ты приглашаешь меня в селение людей на какой-то фестиваль, утверждая, что в этот же день, как по волшебству, пойдет снежок. — По порядку разбирает Юнги, — ну, давай хотя бы начнем с того, что я не верю, что погода подстраивается под каких-то там людишек, без обид, — выдыхает он, смотря в ребяческие глаза напротив, — а продолжим тем, что я за этот сезон прибил двух охотников, потому что они хотели повесить мою тушку над камином или, того хуже, кинуть ее под ноги, — фыркает злобно Юнги, — упаси. — Тебя там никто не узнает, — бубнит Чимин, принимая позицию альфы. — мертвые болтливостью не отличаются, а живые тебя и не видели! Ты же не пойдешь туда в облике пятифутового волка, верно? Так что не переживай, тем более, там у всех будут на лицах маски, навряд ли кто-то будет требовать снять ту, что будет у тебя. Юнги недоверчиво смотрит на мальчишку, что с уверенностью налегает на него и давит, понимая, что за последнее время альфа стал ему безотказен. Слишком много «Конечно, Чимин», к которым этот несносный ребенок привык и теперь понял, как права качать и воплощать свои хотелки. Он глубоко берет воздух легкими, прикрывает глаза и старается дышать вместе с порывами ветра. Мысленно он кое-как досчитывается до тридцати, вспоминая детскую считалочку, которой учил отец. Мало бы ему мешало недовольное сопение со стороны мальчишки, так еще и его волк чуть ли не наружу просится, макушкой тычет в его спину и подгоняет согласиться, не видя в этом ничего страшного. — Хорошо, почему ты не позовешь Тэхена? — аргументирует свою позицию Юнги, вспоминая всех друзей его личного ужаса с красивыми глазами и невероятными губами, которые младший вечно облизывал. — Чонгука? Хосока? — Хосок из другой деревни, — начинает Чимин, не ожидавший такого хода со стороны старшего, но держится непоколебимо, — а Чонгука и Тэхена я брать не хочу! Я хочу, чтобы ты был там! — налегает Чимин, включая все свое детское непосредство, что оставалось лишь ножкой топнуть и все — образ готов. Прямо как и прочие омеги из стаи… неприятное сравнение, однако, как оказалось, работает это особо практично, — Хотел бы я позвать их, я бы позвал, но я хочу позвать тебя и зову. — Скулит он под стать внутренней омеге, — Этот фестиваль очень важен, поэтому я и хотел позвать тебя… — немного тушуется Чимин, расстраиваясь, но от своего не отступается. — Пожалуйста хен… Юнги смотрит на него, видит, как жалостливо он поднимает свои опущенные с предпоследней реплики глазенки и смотрит. Смотрит так красиво, что эти глаза никогда забывать не хочется. Утонуть бы в них… в таких красивых, карих, отливающих медом на солнышке, живых и веселых. Мин выдыхает тяжело и поступает совершенно брезгливо, «некрасиво» — как точно бы сказала его мать, а именно — разворачивается к Чимину спиной, оборачивается оборотнем и спокойно уходит в сторону чащи, оставляя Чимина одного, но совершенно не зная, что Чимин слышит то, что адресовано не всецело ему: «Это выше моих возможностей» *** Чувства угорали с каждым днем и на третий Чимин уже был готов где-нибудь расплакаться. На самом деле, он был полон энтузиазма, правда, ровно до того момента, пока не понял, что Юнги отвечать ему положительно и не думает, уходя в чащу, где проводил все свое одиночество. Чимин его понимал, все обдумывал ночами, когда не мог уснуть, слушая позвянькивание стеклянных баночек друг о друга на окне, что было приоткрыто и впускало жутко холодный воздух. Он понимал, что хену непросто взять, и принять то, что он идет почти буквально в логово врага, ведь и для Чимина они тоже станут врагами, стоит перекинуться и показать заместо карамельной кожи шкурку цвета пшеницы и ржи. Хотя если говорить точнее, — Чимин станет для них врагом, а не они для него. Омега знал, что играет с огнем. Знал и продолжал, втягивая в это еще и человека, что стал ему крайне близок за эти месяцы, проведенные вместе. Юнги шел перед ним, привычно молчал, но запах его смешивался во что-то кислое, тревожное, и одновременно умиротворенное, будто одно присутствие Чимина сейчас рядом делало его на мгновение не таким одиноким и давало секундный покой. Чимин, честно, вел носом от такого контраста, пофыркивал периодически и все никак не мог понять, что именно чувствует альфа перед ним. В целом, понять, что в голове у Юнги было сложно, ориентируясь на один запах, — почти невозможно, потому что Чимин остро чувствовал внутренний диссонанс его и его же волка. Небо уже начало принимать персиковый и рыжеватый оттенок, приветствуя на своей ровной глади вечер вместе с опускающимся с воздуха морозом, что следующим утром заставит траву покрыться коркой инея. Чимин выдыхает. Этим днем они почти ничего не сказали, просто проведя время рядом, и вот омега опять вбирает в легкие воздух, чтобы озвучить то, на что так хочет услышать положительный ответ: — Пойдешь со мной, хен?.. И в этот раз это звучит из его уст так потерянно и умоляюще, что самому от себя немного тошно. Он понимает, что его поведение совершенно детское, однако остановиться не может. Омега внутри так же скулит, просится наружу, тоже попросить хочет, но Чимин не дает, все так же не позволяя даже выпустить даже тонкую струю шлейфа собственного запаха, скрывая его почти под ноль. Он будет пробовать до последнего, хотя это… быть может и крайний раз, ведь заветный день уже завтра вечером и времени… не осталось. Вопрос звучит одиноко в этой тишине, где на какие-то минуты замолк даже стих треск ветвей и ветер тоже утих, погружая весь мир в полный ноль. Чимин видит и прекрасно чувствует, как внутри Юнги поднимается целая песчаная буря эмоций, мешая нервозность, панику, вину и еще что-то, что Чимин видеть уже не может, потому что прочие чувства перебивают друг друга, смешиваются и сбивают ищейку со следа, Мин останавливается, глубоко выдыхает, оборачиваясь, и уже хочет что-то сказать, как в нескольких метрах от них слышится треск. Юнги тут же очевидно напрягается, ведет носом, ровно так же, как и незаметно делает это Чимин, чувствуя запах, начинает волноваться сам, однако хену показывает, что все хорошо и позволяет уйти, как только тот перекидывается в волка и смотрит в сторону чащи. Ответа Чимин так и не получил, но очень хочется верить, что это все только из-за того, что Юнги буквально спугнули. И тут он тоже был в состоянии понять хена, ведь они почти на территории стаи, а Юнги здесь… делать нечего. Чимин выдыхает грустно, ведет носом, чувствуя тяжелый, яркий запах лаванды, убаюкивающий и сладкий, и считает шаги, думая, насколько же далеко от него Тэхен. «Достаточно», — подсказывает сознание и Чимин успевает уйти с места, где они были рядом с Юнги, чтобы друг не учуял запаха чужого альфы. Тэхен не опытный, все еще учится осознавать себя в волчьей шкуре и навряд ли с успехом определит, что где-то недалеко бродит чужой альфа, так что бояться нечего. Чимин вышел из линии хвойного леса, немного тоскливо оглядывая полностью нагую часть когда-то светло-зеленного леса. Там, где были лишь они с Юнги, всегда царствовал изумрудный цвет красивой пышной хвои, разносясь всюду вместе с душистым запахом, а здесь как-то еще более пусто, чем сейчас в голове. Омега выдыхает, выпускает феромон, чтобы друг не ругался и не заподозрил его в том, что старший опять ходил к людям, и очень скоро видит белоснежную волчицу (в пояснения: поскольку я разделяю понятия внутренней омеги и самого персонажа, волк (состояние внутренней омеги\альфы — в первую очередь) так же принимает род своей сущности = женский), стоящую в нескольких метрах от него. Крупная волчица, размером почти с волка, стояла поодаль и долго смотрела на самого Пака, пока тот не улыбнулся, пытаясь придумать себе оправдание, но та быстро кошкой шелестнула жухлой травой под ногами и в момент на ее месте появился Тэхен, воровато озирающийся по сторонам. — Чимин, — нарочито произнес Ким, подходя совсем близко, — Что ты опять забыл в чаще? Тэхен обеспокоенно положил свои руки на чужие плечи, однако Чимин лишь увел взгляд, смотря куда-то в сторону, где не было ничего сущего, лишь едва осязаемая струя голубоватого цвета, напоминающая длинное облачко и вскоре превращающаяся в туман. — Захотел погулять, — немного грустно говорит омега, падая вперед и прячась в объятьях друга. — Все хорошо. — Ты опять ходил к ней? — спрашивает знающе Тэхен. — Сегодня — нет. — Качает головой он, — Но завтра я уйду на весь день, легенду ты помнишь. Тэхен хочет фыркнуть, но не собирается, потому что внутри помимо некого возмущения живет еще и тревога. Чимин странный, и чем больше проходит времени, тем страннее и страннее становится его милый Чимин, что стал пропадать, от которого то и дело кем-то пахнет, хоть Тэхен старается этого и не показывать. Да и даже сейчас, — неуловимо в воздухе повис тяжелый запах мороза и ярким пятном брусники, что на фоне выглядела кровавым пятном посреди снега. Тэхен все чувствовал, но не говорил, даже ни разу не упомянул, что случайно всего раз месяц назад пошел в след за Чимином по просьбе Хосока и застукал друга в компании огромного черного альфы. Но это было лишь одной из тысячи мелочей. Прошлым вечером Чимин вновь пришел просить прикрыть его перед всеми, потому что в очередной раз собирался наведаться в людскую деревню на их праздник. Из всех их праздников, Чимин ежегодно посещал только один, который устраивали в день, когда пойдет первый снег. Из-за того, что омега не понимал, как они высчитывают эту дату, для него этот день был всегда полон чудес и важных решений Судьбы, складывающихся совершенно случайно. Этот год исключением не стал, так что завтра омега вновь исчезнет из стаи. — Помню, — неохотно отвечает Ким, — так и не хочешь рассказывать, что с тобой происходит? Он уже знает, но лишь подталкивает друга. Хочет все слушать именно от него. — Нет, Тэ. — отрицательно качает головой Чимин, — пошли домой, я жутко голодный. Произносит Чимин, чтобы отвлечь друга и перевести его на другую тему, на что тот ведется, супится и смотрит на него в своих руках порицательно. — Опять с утра ничего не поел? — строго спрашивает Тэхен, когда Чимин отлипает от него и уходит в стаю. Чимин не отвечает, лишь вновь впадает в свои мысли и понимает, что хочет прийти сегодня к хену вновь, только для этого нужно дождаться полного покрова ночи, дабы те, кто уже заподозрил неладное не преградили ему путь. Он очень хочет к хену и почему-то чувствует, что тяга далеко не односторонняя. Хену тоже есть что сказать. *** Вечер находит как-то нерасторопно, незаметно, закрывая небесную пелену сиреневыми облаками, сегодня отчего-то особо красивыми и нежными, похожими на лебяжий пух с грудинки. Юнги смотрит на это небо задумчиво, пропадая в нем и слушая тишину леса, внутри которой шумел ветер, тормоша его нагие ветви, что звенели друг о друга. На душе паршиво и становится все хуже день ото дня, потому что каждый день к нему приходит Чимин, а вместе с юнцом и тот самый вопрос, звучащий все отчаяннее и тоньше, будто изживая себя с каждой секундой все больше и больше, в конце так и норовя погибнуть.

«Пойдешь со мной, хен?»

И каждый раз Юнги либо сбегает, либо игнорирует. Чимин же ходит хвостиком, все еще уговаривает, третий день уже уговаривает, и Юнги чувствует, как внутри этого мальчишки все потихоньку тлеет, становится грустнее и безнадежней, а вся уверенность и настойчивость пропадает. Юнги тоже в этом вопросе пропадает, потому что слышать это жалобное «хен» стало невыносимо еще в первые два раза, а слышит он это уже даже не пятый раз к ряду. Чимин, по понятным причинам, стал грустным и вечно отмалчивался после того, как в воздух очередной птицей с губ слетал этот самый вопрос, и сегодня, кажется, мальчишка погас окончательно. Юнги винил себя за то, что в очередной раз сбежал, за то, что оказался столь категоричен, и за то, что в этот раз они с Паком даже не попрощались. Вообще, в последнем, дело обстояло не сколько в том, что Юнги в очередной раз попытался просто уйти от ответа и Чимина заодно, а в том, что в нос ударил запах волка, за кустами послышался шорох и Мину просто пришлось уйти, зная, что территория опасно-пограничная, а Чимин… он остался там. В запахе опасности не было, он был слабым в понимании силы противника и Юнги с ремарками мог даже сказать, что он принадлежал омеге. Пак будто тоже почувствовал присутствие внезапного гостя, посмотрел на Юнги с тяжелым вздохом, сорвавшимся больше неконтролируемо, чем намеренно, и одними глазами сказал «иди, все в порядке». И вот Юнги ушел, оставляя мальчишку одного, а сейчас смотрел на сиреневое грязное небо, в котором Чимин вечно находил что-то красивое, и чего-то ждал. Ждал и будто молил у Судьбы новый шанс, который он упускал раз за разом, но та молчала, давая понять, что поблажек не будет и не у нее ему просить в ногах, но прийти в людское поселение за Чимином он не мог, поэтому оставалось лишь ждать. Ждать того, что Чимин явится к нему сам. И чуда… не случается. Небо все боле пестрит сиреневым, откровенно фиолетовым и пурпурным, у самой линии горизонта скрывается едва видный за тучами диск тусклого, почти зимнего солнца. Мин выдыхает, встает с насиженного места и ежится от холода, что неприятно сковал тело. Он привык к холоду, но тут, к великому сожалению, дело шло не о том, что температура воздуха опять опустилась сильно ниже нуля, а о том, что волк внутри ушел. Ушел куда-то тосковать и грустить, заставляя Юнги испытывать стыд за свои слова и игнорирование. Ночь за окном потихоньку закрывала небесный свод темным одеялом с катышками из звезд, а вот-вот полная луна манила внимание на себя, освещая дорогу. Путь домой отнимает немного времени, которое он проводит в попытках избавиться от собственных гнетущих мыслей, но от чего-то не получается, те навязчивыми мотыльками все сильнее и сильнее лезут в голову, зарываясь в подкорку. Паскудно. Он давно себя так не чувствовал, а еще почти не помнит гадкого чувства мук совести и внутреннего альфы. Крайний раз так было еще в то время, когда были живы его родители. Он нагрубил матери и тогда еще несколько дней внутренний альфа фыркал, а голос внутри читал лекции. Отвратительное чувство, от которого не сбежишь, потому что оно в любом случае тебя нагонит. Дома тоже холодно, пусто и как-то неприятно темно. Он быстро зажигает лучины, закидывает бревна в камин и чиркает два кремня друг о друга и получая искру. Сухие бревна в секунду вспыхнули, разнося вокруг себя тепло и свет, но чувства, которые он испытал только зайдя в дом никуда не исчезли. Голова пустая. Там нет ничего… Ничего кроме треска дровишек, его ровного дыхания и… стука. Настойчивого стука. Юнги сильно отвлекается, чувствует, как голова в момент отключает всю тишину, звон воздуха и мира вокруг, и переводит взгляд на дверь, пытаясь понять, прислышался ли ему стук в столь поздний час. И он действительно повторился. С той же настойчивостью, ровным мягким ритмом, от чего казалось, будто это мистический дух весны стучит в оковы холода зимы, предупреждая ее о том, что стоит уже начать собирать свои пожитки. Мин же хмурится, встает с насиженной шкуры у камина и подходит к двери, не чувствуя опасности. Внутри всего лишь смятение и что-то еще, что заставляет волка внутри оживиться и весело подталкивать под спину мордой. Юнги честно признается, что, не живи они в одном теле, посадил бы этого волчару на цепь в метрах двадцати от дома и радовался тишине. Но тишина покинула его тогда же, когда и появился Чимин. Дверь сделана из дерева, достаточно аккуратно и с небольшим круглым окошком, что причудливо впускает в себя утренний и вечерний свет. Юнги обычно эту особенность не замечал — сделал это оконце только для того, чтобы видеть кто за дверью, но одним днем в его доме впервые появился чудной мальчишка, как раз-таки тогда и примечая красивые переливы света от стыка стеклянных граней, Юнги тоже стал видеть это, просыпаясь по утрам и наблюдая лежащий на полу диск сияющего света. Дверь, как обычно, не закрыта на засов, — Юнги все еще придерживался мнения, что страшнее его — зверя на помеченной территории быть не может, — поэтому отрывается с легкого толчка. Он даже не задумывается над тем, кого он может увидеть за ее гранью, однако, когда та все же открывается, к глазам предстает доставучий образ. Образ, что приходил во снах, о ком пели проклятущие туманы, образ, что таскался светлым хвостиком и дотаскался до самого сердца. — Чимин? Пак стоит на пороге его дома, когда на лес опустилась осенняя ночь, спуская облака с неба, заставляя то сиять кристаллами звезд, а землю вновь покрыться ледяными прозрачными морями тумана. Удивительно, Юнги задумался настолько, что и не понял, когда поздний вечер перетек в ночь. Чужое дыхание сравнилось с биением сердца, когда Чимин немного помято улыбнулся ему, придерживая рукой вязанный шарф ближе к носу и припуская только чтобы показать улыбку ровных пухлых губ. — Впустишь? Юнги отвлекся, но тут же отошел, пропуская тонкую и невысокую фигурку внутрь его небольшого домишки, состоящего из одной большой комнаты, отвечающей за все — она была и спальней и кухней, раскинувшись по разные углы помещения, а дверца, находящаяся недалеко от постели, вела к небольшому достою, сгущавшему отдельно отапливаемой купальней. Чимин это место знал уже достаточно хорошо, детально рассматривая его в тот же раз, когда появился здесь впервые. Два больших окна на пустой стене, меж которыми выложился камин, шкуры, обеспечивающие тепло пола, прямо перед ним всегда были нагреты; небольшой кухонный сектор, обзывавшийся подвешенными травами, которые притащил для хена сам Чимин, развешивая их под причитания старшего, маленький заварничек принес так же он, научив альфу готовить чай; и кровать, всегда застеленная, хоть и с долей присущей Юнги небрежности. Чимин это место любил. Оно пришлось ему по душе своим видом, приятным полумраком вечером и освещенностью днем, но самым главным он считал тут то, что от него пахло хеном. Причем пахло по-другому, не так, как тот пах всегда. Здесь запах был мягким, подходящим Юнги, играючи-кислым и по-своему свежим. В нем не было холода или той самой кислости, от которой даже челюсть сводило, когда альфа был чем-то недоволен. Вовсе нет. Это место правда пахло домом Юнги. — Я ненадолго. — Подмечает мальчишка, поворачиваясь к Юнги, улыбаясь ему ярко и красиво, будто скучал и будто не было в нем той дневной усталости и упадка сил. Юнги не отвечает ему, лишь кивает учтиво, и идет к кухонной зоне, перенося чугунный чайник с водой на специальный крюк в печи и оборачивается к Паку, что скинул с себя свой плащ и шарф, в которых вечно таскался и растер алые от холода щеки ладошками. — Почему так поздно? — спрашивает отрешенно Юнги, выискивая в памяти все, что происходило за сегодня, окончательно убедившись, что они не договаривались на встречу этой ночью. Альфа почувствовал это спиной и когда обернулся даже пропустил полуулыбку на лице, потому что Чимин немного засмущался. Он увел взгляд, зардел щеками, что и без этого от холода были розовыми, а в глазах как-то сверкнуло. «Просто захотел встретиться», — учтиво подсказывает сознание и Юнги выдыхает, улыбаясь и кивком приглашая его на ковер из медвежьей шкуры, чтобы мальчишка отогрелся от огня. — Я… — начал было Чимин, но запнулся о собственные слова и засмущался еще больше. Он планировал прийти этой ночью, но к самому времени понял, что этот непонятный порыв на встречу перерос во что-то более, чем спланированный визит, о котором он не предупредил хена. Юнги это понял. Это было видно по чужой мягкой улыбке, что всегда была полутенью его эмоций, а может и рефлексом — подходит больше — осветленное пятно, яркое на фоне тени, но почти не заметное у светлой стороны. — Ничего, — ответил Юнги на смущение Чимина этим вопросом, вставая с места и подходя к столу у стены, из шкафчиков снизу доставая мешочек чабреца. На какой-то момент на дом опустилась комфортная тишина. Чимин удобненько устроился у огня, смотря, как в окружности чайника пляшут искры, а сам Юнги глубоко задумался… Тишина не давила на него, молчать с Чимином было даже приятно, но чувства внутри так и не утихли с самого вечера. За те часы, что он провел один, задумавших глубоко, он успел сменить сотни решений, успел обдумать десятки тысяч слов и, в итоге, так и не нашел нужных. В этот раз Чимин пришел к нему не тоскливым, как приходил днями до, как только Юнги отрезал отрицательный ответ с порога, а сейчас будто старается все это забыть, будто сам себе говорит: «Нет — так нет…». Вот только из этого же вытекла небольшая проблемка, нарастающая, словно снежный ком — это «нет» перестало быть таким категоричным для самого Юнги. Волк внутри почти обиделся на своего человека за такое отношения к полюбившемуся мальчонке, от чего голова шла кругом, а верное решение все никак не всплывало с этого омута с дюжиной чертей, отчего впервые за долгое время, Юнги просто отдал решение в руки Судьбы. — Ты хотел поговорить? — спрашивает после затишья альфа, прикрывая глаза. Он сидел недалеко от самого Чимина, прислушивался к начинающему посвистывать чайнику и мерному дыханию младшего. — Если честно — то нет. — как-то безразлично и с тяжелым вздохом отвечает ему Чимин, прижимая собственные колени ближе к торсу и ставя на них подбородок. — Просто хотел прийти. — А я хотел. — Отвечает Юнги, вставая с насиженного места и садится рядом с Паком, заглядывая тому в глаза. — Не против? Чимин поднимает на него внимательный взгляд, в самых недрах которого сияет что-то яркое, живое и искрящееся, будто уже сейчас он знает тему, которую поднимет Юнги и ответ, что альфа подарит ему спустя дни отрицаний и долгих принятий. Мальчишка кивает, быстро тряся головой, от чего на его лицо тут же падают прядки светлой челки, делая его лицо совсем детским. Снова эта полуулыбка, расслабленная линия губ и чужая рука, что как-то ненавязчиво, с желанием невесомого касания, падает на эти самые пшеничные волосы, аккуратно зарываясь в линию роста на лбу и оттягивая их назад, убирая так же, как это делал по сто раз на дню и сам Чимин. — О чем ты хотел поговорить, хен? — и опять это его «хен»… Оно вновь звучит так, как еще не звучало ни от кого и никогда, от чего сердце внутри опять страшно пропускает один удар, а Юнги отрывает руку от светлой головы и откидывается назад, держа опору руками. — Да так, — пожимает плечами Юнги, играя, и чувствуя тонкость этого момента, — Просто хотел поговорить по поводу того, что ты все-таки не один пойдешь встречать первый снег. Альфа прикрывает глаза, чувствуя, как воздух пропитывается искрами, что летят от Чимина, и спустя всего несколько секунд молчаливого трепета, с нарастанием из Чимина вырвался писк. Писк, похожий на звон, расходящийся всюду вместе с счастливым смехом и ойканьем от Юнги, на которого Чимин, в порыве своего собственного долгожданного счастья навалился, вжимаясь своей теплой щекой в чужую грудь. В этот момент что-то внутри Юнги приятно оттянуло, позволило положить свои холодные ладони на чужую спину и лишь понять, что он впервые будет так сильно ждать завтра, а пока Чимин крепко обнимает его, на фоне закипает чайник, и он вновь будет провожать мальчишку до границы, сливаясь с тенью за вуалью лунного света. ***