За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Прямиком в ту ночь, когда океаны звезд были прямо перед нами,

внутри твоих глаз и рассыпались в воздухе пылью.

*** Юнги никогда не верил в чудо. Никогда не мог представить, что мамины сказки про истинность правдивы и никогда не понимал тех, кто в них верил, но то, что он увидел за окном в то утро, было для него неожиданным исключением. Снег. На улице во всю шел мягкий, словно раскромсанные перины, снег, покрывая наконец-то сиротскую землю. Он пошел в ночь. Почти в тот же самый момент, когда тонкая фигура Чимина скрылась в тумане за стенами из стволов деревьев в ее лиственной части, что чем дальше уходили, тем более блеклыми выглядели на фоне ряда позади. Будто где-то там, в самом сердце леса, куда медленно уходил Чимин, провожаемый его взглядом, была сама луна, которая прямо сейчас заберет этого мальчишку с собой на кристальное небо, пропитанное едва заметным потеплением, опуская хрусталики преддверия. Юнги четко помнит, как, ложась спать, сквозь сон слышал их пение. Тонкие голоса, схожие с таким нежным и звонким звуком пения звезд. Они звучали, с трепетом встречаясь с простывшей землей, с сиянием отлетали от нее, стучали об стекло окон и пели еще громче. Именно с этим звоном с небес начали падать звезды, в первую ночь зимы, опаздывая на долгие дни и извиняясь за недели ожидания. Выдох сорвался из легких, хоть и казалось, будто с самого сердца, неконтролируемо, снимая с губ клубистое облако пара, что тут же взмыло ввысь, растворяясь в небе, что сплошь было усыпало крупными снежинками. Раннее утро, лишенное солнца, зато усыпанное звездами, оставшимися на земле пушистым покрывалом на сиротах-кустарниках и деревьях, скрывая всю жухлую траву и упоминания о еще вчера существовавшей здесь осени. Мальчишка, будто кудесник, был прав. Сегодня, именно в этот чертов день, пошел снег. Юнги уже и не помнит, когда в последний раз с восторгом смотрел на небо и чувствовал внутри себя что-то дикое и странное, что будто рождало в нем тепло, ни смотря на то, как медленно таяли на его бледной коже плеч комки из снежинок. То, что заставило внезапно оглянуться назад, куда-то за спину, где будто наяву пронесся какой-то добрый дух, играя на рожке, тонко и весело, будто уже сейчас рассказывая о том, что сегодня будет значимая ночь. *** Чимин и не заметил, как провалился в сон, пропадая внутри него настолько глубоко и отчаянно, что утро для него бы и вовсе не наступило, если бы он не услышал, как за окнами что-то звенит и словно осязаемо переливается столькими цветами, что и сказать сложно. Из окон светило прямо на лицо, мягко окружая комнату своим мерцанием. Омега нежился в постели, чувствуя сегодня свои покрывала особо мягко и приятно, пока прижимал к себе кофту. Ту самую кофту, которую он так и не отдал Юнги после их первого откровенного разговора, с которого все поменялось до неузнаваемости. Внутри так тихо и спокойно, по-настоящему счастливо, настолько, что в голове будто слышится мерцание звездной песни, а сердце, словно настоящая музыкальная шкатулка, которую когда-то мастерили Чонгук с Тэхеном, поет само, кружась медленно и мягко. Глаза открываются как-то сами, заставая перед собой сначала букетик сухих лютиков прямо на столе у окна, а потом и само окно. Сонный, он смотрит в даль, где отдыхало лавандовое поле, лес и горы, вдали которых, где-то за хребтом, была людская деревня, которая ждала его этим вечером, однако не это было примечательно, потому что все, что показывалось за окном было белым, скрываясь за тонким узором от арки рамы окна. Чимин тут же подлетел с постели, чувствуя, как причудливо едет голова, и подбежал к окнам, одергивая свои желтые шторки и тут же оглядывая долину. Белая. Полностью сияющая белокурая долина, усыпанная снегом, который все падал с небес и звенел по всюду так тонко и звучно, что хотелось петь с ним. — Наконец-то. С восторгом выдохнул Чимин, зачёсывая рукой лохматые пшеничные волосы назад, и тут же отталкиваясь от окна. Он срывается со ступенек лесенки на второй этаж, оттуда тут же, почти по деревянным перилам, летит вниз, очутившись на жаркой материной кухне, где вовсю пахло свежим хлебом и жженым сахаром с посыпки, разливалось нежное пение матери, что тут же вышла на шум. Она все так же, как-то даже слишком привычно, держала в руках скалку, вся измазанная в муке. Ее взгляд бы мягкий, однако Чимин успел лишь мазнуть по нему своим собственным, почти не оборачиваясь и не смея скрыть искры на собственном лице. Внутри все пело, шумело и ликовало. Наконец-то за окном выпал снег! — Доброе утро, мам, — выпалил Чимин, даже не тормозя и лишь бросая взгляд на свою маму. Та тут же проследила, куда он торопиться ее сын и успела лишь выкрикнуть в след: — Чим, куда собрался? — вскрикнула она, когда дверь тут же открылась, на пороге появился отец семейства, держа в руках охапку занесенных снегом дров, и в щель двери тут же нырнул Чимин, в секунду оказываясь на крыльце. Отец охнул, плотнее прижимая к груди дрова, мама что-то причитала вдогонку, когда омега кубарем вылетел на порог дома, становясь, как есть, босыми ногами на занесенное крыльцо и тяжело вдыхая холодный мягкий воздух. Глаза сияли, он это чувствовал и сам, вдыхая все больше и больше мягкого холодного воздуха, слыша, как снег говорит с ним и мерцает, переливаясь всеми оттенками цветов, сияя на свету и все еще звеня всякий раз, как его грани касались земли. Омега затормозил прямо на крыльце, выдыхая пар, и несдержанно взвизгнул. Хотелось смеяться и кричать о чувствах настолько громко, настолько это было бы возможно. Секунды он подпрыгивает на месте и тут же выбегает прямо во двор, усыпанный снегом. По ступам мгновенно до самого сердца идет стайка мурашек, позволяя ожить всем подснежникам и цветам, что могли цвести внутри его души даже тогда, когда реки стынут и останавливаются. Смех вырывается из груди сам, заставляя глаза становится полумесяцами, а руки в мгновение расходятся в стороны, ловя каждую падающую снежинку. Он кружится, чувствуя всем телом это невероятное волшебство момента, и почти сразу позволяет телу в свободном падении встретиться со снегом, приземляясь немного жестко, но этого не чувствовалось из-за мягкой подушки только что выпавшего снега, что нагонял пурганы всю ночь. За спиной что-то кричит мама, говорящая, что он в одних лишь штанах и ночной рубахе, на лицо падает снег, вокруг него сугроб, который он руками зачесывает на себя, а из груди так и рвется смех, счастье и свет. Если бы людские сердца умели светиться в лучшие секунды жизни, Чимин уверен, он был сейчас сиял весь — с ног до головы. — Чимин! Сейчас же поднимись со снега! — выкрикивает почти отчаянным голосом мама, когда на ее плечи падает шаль, надетая мужем, и потом он с улыбкой на устах заводит ее в дом, где сейчас пахнет все тем же хлебом, а в печах трескаются дровишки, заставляя тишину вокруг погрузиться в белый шум. … Всего полчаса времени. Всего лишь, а Чимин уже бежит сломя ноги вперед, чувствуя, как снежинки остаются на его непокрытой голове, под подол его плаща забираются вихри зимнего воздуха, а в душе селится ребяческий восторг. Оборотни всей деревни здороваются с ним, как и он в ответ, так же радуются первому в этом году снегу, расчищая площадь и свои дворики. Дети бегали всюду с игрушками и самодельными дудками и колокольчиками, наводя ритмичного шума. — Чимин-оппа! Чимин-оппа! — радостно взвизгивает девчушка, с которой они часто играли, и бежит навстречу с заливающемуся смехом Чимину. Пак смеется, наклоняется торсом вперед, расставляя руки по сторонам и подхватывает ее на руку, ураганьчиком прокручивая ребенка. На девчушке вязанная шапочка, покрывающая кудрявый пышный волос, раскиданный в беспорядке крупных завитков, пальтишко и милые валеночки, что так и норовят слететь с ног. Она смеется, держится за шею Чимина ручками в рукавичках, а вокруг них тут же набегают дети, волчатами взвизгивая и пытаясь завалить старшего омегу в очередной сугроб, большой, нагребенный с самого утра альфами со всей площади. Чимин выискивает момент, оглядывается по сторонам, светя из глаз-щелочек, что прятались от улыбки, а потом, когда большая часть стайки детей была за его спиной, он заваливается назад, прижимая их всем своим телом и заливается новой волной смеха, пока волчата под его спиной взвизгивают и накидывают на него снег. На их фоне он кажется совсем большим, да и на деле является таким же. Он уже давно не волчонок, — до этого подросток, а после первой своей течки — юная омега. Когда они и сами были волчатами, их пол мало чего значил в жизни, сейчас же мог поменять все, начиная взаимоотношениям с другими волками, заканчивая отношением к самому себе. Когда-то, еще пару лет назад, даже Чонгук не сильно-то и отличался от него и Тэхена, а сейчас, в особенности после его первого гона, что пришелся за прошлую зиму, Чон все больше и больше с каждым днем стал походить на что-то огромное. А ведь пару лет назад, скажи кто Чимину, что младший станет сильно выше него и раздаться в плечах, он бы не поверил. Сейчас волчата вокруг него приятно навивают воспоминания с его ребяческого возраста, от которых становится тепло. Омега хватает одного ребенка — мальчишку-омегу, которого с визгом вокруг прижимает к себе с начинает щекотать, забираясь под подолы теплой одежды. Мальчишка в его руках, словно ящерка, вошкается, смеется с редкими возгласами и писком, а Чимин заливается смехом, чувствуя, как какой-то альфочка закидывает его лицо снегом, пытаясь спасти волчонка в руках старшего. — Ну что за детский сад? — слышится голос откуда-то сверху, и Чимин кое-как открывает глаза, засыпанные снегом. Перед ним высокий силуэт альфы, сейчас кажущийся бесформенным из-за накидки и длинного шарфа. Пак старается смазать снег с лица, слыша, как волчата радостно перескакивают с него и уже крутятся вокруг внезапного гостя, а сам Чимин, так же хихикая, пытается рассмотреть лицо. Голос приятный, мягкий и немного бархатистый, знакомый, от чего внутри как-то приятно разливается тепло. Они давно не виделись. — Детский садик «Солнышко», группа «Лучики», — смеется Чимин, смотря на вытянутое лицо с пролегшими тенями возрастных морщин по щекам. — Привет, хен! — Здравствуй, — отвечает вожак стаи, откидывая от себя волчат одним взглядом, отгоняя их своей дорогой, и тянет руку к Чимину, чтобы достать его из сугроба. — Вы вечно где-то пропадаете, молодой человек, мы давно не виделись. Проговаривает Сокхен — высокий и уже постаревший мужчина около пятидесятилетнего возраста, которому Чимин весело и шустро кивает. — Очень давно! — соглашается младший. С вожаком они не виделись очень давно. Сокхена Чимин и в правду считал за родного человека, называл его с малолетства «хеном» и, когда был помельче, вечно крутился вокруг него, висел на руках, как и прочие волчата, и вечно влипал в неприятности, из которых его вытаскивали брат, отец и нередко сам вожак стаи. С малого времени этот человек стал для юного омеги важным и поэтому встреча с ним была для него радостной. Чимин немного задумывается за этим, от чего не успевает завалить старшего вопросами о его самочувствии, потому что тот улыбается и начинает первым: — Ты сейчас к Тэхену с Чонгуком? — спрашивает Сокхен и Чимин с секунду подвисает, но потом улыбается ярко и кивает. — Да! — почти в смехе отвечает он, сводя глаза в кучку и поднимая их к переносице, куда упала прядь светлых волос, — Мы всегда встречаемся в день первого снега в лесу. — Знаю, — улыбается Ким, — Я видел их только что в хвойной части недалеко от болот. Они игрались, но думаю, они тебя ждут. Чимин благодарно кивает старшему, почти сразу же разворачиваясь и прощаясь. Он счастлив. День первого снега всегда был таким волшебным, что и словами не передать, но этот был втрое, если не в четверо, особенным. В этот день они встретятся с Юнги и вместе пойдут на фестиваль первого снега в поселение людей к Розе. Что может быть лучше, когда сердце влюблено, рвется на встречу и чувствует, как к нему бегут в ответ? В этом дне просто не могло быть изъянов, Чимин был в этом настойчиво уверен, от чего заливался в смехе, даже не пытаясь снять улыбку с лица, и выбегая на встречу друзьям к окраине леса. Чудная часть хвойного леса, прямо в глубь которой уходило их селение. Чудное… чудное место, сейчас белесое и сияющее, от чего звук сияния и сказочная мелодия, словно от капели, расходились детскими хохотками и тонким ласковым пением, коим пела сама чаща. Чимин бежит в глубь, отодвигая руками в варежках мягкие лохматые лапы сосен, пока ноги уже по щиколотку зарываются в сугробах. Впереди он слышит голоса. Слышит смех Тэхена и Чонгука, что звучат всюду совершенно по-разному: смех Тэ бархатистый, мягкий, а вот Чонгук смеется звонко, словно колокольчик, что висит в комнате у среднего из них на оконной раме и все лето тонко звенит всякий раз, когда ветер залетает навести визит в его дом. Шаг становится тише, вскоре прекращаясь вообще, от чего от звуков остается только глубокое дыхание. Чимин выдыхает клубы пара изо рта, восстанавливая дыхание, сбитое во время бега. Он останавливается в хвойной баррикаде, за которой расстилается небольшая занесенная снегом поляна. На ней сейчас происходит то, от чего на лице Чимина расплывается лезет улыбка: Чонгук играется с волчицей Тэхена. Нападает на крупную белую волчицу, что сейчас сливается со снегом и сияет своими небесно-голубыми глазами, сверкающими всеми спрятанными в свете дня звездами, когда его взгляд направлен на альфу. Ким скачет щенком, виляет пушистым, немного кучерявым хвостом, облизывает чужое лицо, немного ребячески округлое и угловатое, но уже сейчас принимающее точенные черты, создавая красивый рельеф. Между этими двумя определенно самая особенная связь. Она начала тянуться меж ними нитями еще в тот год, по лету, когда юные омеги вернулись домой с обучения — в тот год Тэхен официально закрепил статус омеги, ранее ему не причисленный, и где-то там же Чонгук кардинально поменялся в своем мнении о старшем. Чимин этой особой связи не понимал, вплоть до этой осени, когда начал встречаться с Юнги вечерами. Внезапно он и в правду стал понимать все слова Тэхена. Все его тонкие и мечтательные вздохи, алые щеки и влюбленный вид. Странно. Все было странно, ведь все с малого возраста твердили Чимину, что такой, как он, едва ли сможет найти себе альфу, который будет терпеть все его выходки и которого полюбит его строптивое сердце. Однако именно оно, это самое сердце, что Сокхен иногда именовал Мустангом, в честь вольных лошадей, выбрало чужака — нелюдимого и скрытного, но, отчего-то, такого родного. От мыслей о Юнги на лицо просится улыбка, и Чимин, не сдерживая ее, все же решает показаться, выходя из своего укрытия и несясь на встречу друзьям. День просто волшебный. Пропитанный этим звучащим сиянием и искрами счастья, внутри которых затесался тонкий запах лютиков и клюквы. … — Готово, — проговаривает Тэхен, когда закалывает последнюю булавочку на мофуку Чимина нежно-розового цвета. Чимин стоит едва ли сдерживая внутри визг счастья. День прошел волшебно и весело, унося на своих крыльях воспоминания, а на его место пришел вечер. Раннее солнце уже почти ушло за тонкую грань горизонта, прощаясь с миром реалий и отдавая царствие грани грез и забвения. Сумерки зимой, когда снег отражает в себе тонкую линию рыжего горизонта, невероятно прекрасны, сияют всеми оттенками розового и фиолетового, от чего земля, точно цветочные поля, становится наполненной чудом. Чимин любил такие вечера, когда снег обещал вернуться грузными тучами по ту сторону горизонта в то время, как солнышко подсвечивало весь минувший день своими холодными лучами. В дом Тэхена он пришел час назад, принеся с собой две коробки и выкидывая содержимое одной из них прямо Киму на кровать. Старшая в доме, — мама Тэхена, — по вечерам обычно выходила вместе с прочими женщинами и мужчинами омегами на вечерню, где обсуждались последние новости, так что мальчишки были предоставлены сами себе. Умелые руки Тэхена аккуратно завязывали все хитровыдуманные лямочки и вязочки, пока Чимин подпискивал от восторга и без умолку рассказывал, что в этот раз интересного будет в поселении. Ким, впрочем, хоть и не показывал отсутствия заинтересованности, но радости Чимина особо не разделял, потому что людей боялся и считал, что их мир для мира волков не предназначен. Чимину же об этом говорить было бесполезно, поэтому оставалось лишь улыбаться счастью друга и помогать сбегать в ночь раз в год на праздник, внутри которого Пак видел добрую горсть волшебства и неизведанного искрящегося чуда. — Тэхен, твои ручки просто золотые! — взвизгивает довольно Пак, осматривая себя со всех боков, куда мог оглянуться. Мофуку было аккуратное, приталенное, нежного цвета с ручной вышивкой в виде весенних цветов и лютиков, коими пах сам омега. Радости, от того, что такая красота сейчас на нем, было не убавляемо, и Тэхен лишь улыбнулся, выпрямляя спину и откладывая котомочку с булавочками и иглами. — Ты говоришь это уже четвертый год подряд, — посмеивается Ким, когда взгляд его падает на коробченку из все того же очень легкого и тонкого дерева, сейчас аккуратно оставленную открытой. — А что во второй коробке? — А это, — Чимин тут же накидывает на себя свой плащ, варежки и все прочее, чтобы скрыть теплое мофуку, — Для праздника. Тэхен хмурится, но вопросов больше не задает, будто понимает что-то, обворачивается, но потом возвращает свой взгляд с улыбкой, которой обычно матери смотрят на своих неугомонных детей. Чимин этот взгляд знает, потому что мама его, в силу сердобольности, ругать в детстве особо не могла, — этим занимался его старший брат, — поэтому на все его странные выходки она смотрела именно так. — Пошли я тебя провожу, — кивает Тэхен, озираясь на окно, где постепенно сумерки превращаются в темноту. — Вот мне интересно, как тебя вообще родители отпускают на ночь к Хосоку, даже если это и сказка, чтобы сбежать к людям? — Чудом, — соглашается с мыслью Чимин, беря коробку за пазуху и подходя к двери, дожидаясь Тэхена, что тоже начал спешно собираться. — Вообще, они же все еще греют надежды, что Хоби-хен позовет меня замуж, вот и отпускают, наверное. Надеются, что я угомонюсь с нормальным альфой, — фырчит Чимин, закатывая глаза, на что Тэхен рядом смеется. — Зная тебя, альф к себе вообще не подпускающего, они и в правду надеются на чудо, — посмеивается Ким, но отчего-то в глазах Чимина проблеснуло что-то странное, до этого никогда не появлявшегося, а на губах расцвела нежная улыбка, раздаваясь по лицу мягким румянцем. Дальше они шли почти ни о чем не говоря, чтобы не привлекать к себе больше ненужного внимания. Дорожка к лесу вниз по долине хорошо была протоптана волчатами, что, не смотря на запреты, часто бегали туда играться с зайцами. Она вилась змейкой в лесную часть — где сейчас деревья были покрыты слоем пушистого снега по всем своим нагим ветвям, а земля всюду была заволочена сугробами. Тэхен молчалив, идет рядом, аккуратно держа Чимина за руку, что поет себе что-то под нос и светится, как кажется, изнутри. Чимин… такое солнце. Самое настоящее солнце, светящее круглый год так же жарко, как и на Купало в июле. Его солнце, которое сейчас светит ярко и так странно… Тэхен с детства учился ведовству и знахарству, от чего его связь с немного иным миром была ближе и тоньше, а значит, в его власти было заметить даже мельчайшие изменения вокруг его дорогого друга, и он заметил. Чимин влюблен. Влюблен сильно и светло, настолько, что свет вокруг него стал чистым и искрящимся, как блики от ручья в особо солнечные дни. Тэхен это видит и чувствует, от чего рука на чужой ладошке неосознанно сжимается сильнее и крепче, а беспокойное чувство только сильнее поднимает жар внутри его спокойного очага. Он не волнуется тому, что прямо сейчас ведет Чимина на фестиваль, не беспокоиться и о том, что может догадываться с кем он туда пойдет, — его тревожит то, что может произойти потом, но об этом он подумать не успевает. Чимин вырывается из его хватки, отпускает руку и уходит, маша ему рукой на прощание, а в воздухе, вместе с вновь начавшимся снегом, снежинками разлетается его веселый смех. *** Сердце почему-то замерло. Остановился назойливый звон мыслей, а перед глазами застыл он, стоящий под снегом с широкой улыбкой и этим его звенящим колокольчиком смехом. Чимин пришел после заката, словно сам был солнцем, что окончательно ступило на землю и тут же побежало в чащу леса на встречу к своей судьбе. Совершенно светлый, веселый и сегодня по-особенному красивый — вновь будто неосязаемый дух леса, стоящий неподалеку от дома Юнги и смотрящий с восхищением на небесную гладь, откуда хлопьями падал снег, оставаясь на его светлых волосах и растворяясь на пухлых, от холода более розовых, губах, а внутри нее на нарастающую луну, что уже через неделю, едва больше, станет полной. Та была словно зачарованная, в окружении перистых тяжелых облаков со снегом, в окружении звезд и, им подобным, снежинок. Юнги ждал его весь день, пытаясь унять внутри этот неожиданный трепет, и вот, смотря на ночь, пришел этот мальчишка. Красивый, приевшийся своей надоедливостью, но отчего-то будто родной. Тот, кто не испугался и тот, кто спустя долгие и долгие годы показал Юнги, что жить возможно не только в одиночестве. — Что это? — этот вопрос — первое, что удается произнести Юнги, разрезая нескончаемые восторженные возгласы Чимина, что, зайдя в его дом, снял верхнюю одежу, оставаясь лишь в причудливых, но безумно красивых одеждах, совершенно неожиданных на Чимине. В них младший выглядел совсем не так, как Юнги привык видеть его. Обычно Чимин ходил в чем-то свободном, никогда не прилегающим к его щуплому силуэту, по осени вовсе босиком и с вечными косами или бусинами в волосах, но сейчас… Вещи аккуратно облегали силуэт, делая его аккуратным и каким-то утонченным и ласковым, а волосы, совершенно пушистые, мягкие и воздушные, от чего кажется, что прямо сейчас где-то должен послышаться шорох зерновой пшеницы. Единственным, что нарушало сейчас их настроение — лента, за которой, почти на затылке, у Чимина висела аккуратная маска из бумаги, из которой была сделана морда волчицы с резными узорами и пришитыми бусинами. Юнги засмотрелся. Правда засмотрелся и поймал себя на этом уже тогда, когда Чимин протянул ему в руки какой-то небольшой легкий короб, улыбаясь и смотря на него своими глазенками. — Открой! — тут же светится Чимин, — Это тебе. Юнги недоверчиво посмотрел на младшего, но все же положил коробку на стол, аккуратно выдвигая крышку и видя там маску, лежащую на ткани. Он аккуратно протянул к ней руки, доставая такую же легкую бумажную маску волка, на которой, подобно той, что была на Чимине, были вышивки и прочие украшения, которые добавляли ей праздничности. Мин осмотрел ее, но потом вернул взгляд на коробку и понял, что для одной лишь маски — коробка слишком большая, и не ошибся, ведь из всех ткани на него смотрела синяя ткань с вышивкой. Чимин рядом почти слышно радостно подвизгивал, словно довольная молодая лисица, заигрывающая со своей второй половинкой. Эта картина забавляла, от чего улыбка на лице едва тронула уголки губ, пока Юнги аккуратно вытащил ткань. Это была какая-то сборная конструкция из чего-то похожего на халат с большими свободными рукавами, объемной рубахи с плотными рукавами до локтя, что плотно прилегали к коже, такими же, как и рубаха штанами, кучей поясков и безрукавкой назапах, что с обеих сторон должна была завязываться за шлевки. И все это вышито вручную всяческими узорами и символами. Юнги держит все изделия в руках осторожно и внимательно разглядывает их. Удивительно красиво… Даже он, особо в этом не смыслящий, удивляется тому, как все сделано аккуратно и искусно. — Я сделал это для тебя. — Голос Чимина доносится застенчиво и как-то любовно даже, что заставляет Юнги перевести на него свой удивленный взгляд. — На это ушло порядком времени, именно поэтому я не мог приходить к тебе часто. Вообще, в деревне не знают, что я умею шить, поэтому приходилось это все делать ночью и с моим другом, он здорово помог. — Ты… сделал это для меня? — спросил немного робеющим голосом Юнги, — Даже не зная, соглашусь ли я пойти с тобой? Чимин застенчиво увел взгляд, в руках теребя одну из вязочек его мофуку. — Я очень люблю надеяться на лучшее, — посмеивается Пак, возвращая взгляд на Юнги, в котором точно только что упала одна звезда, красиво окрашивая теплую радужку. Он на какие-то секунды задержал свое внимание на глазах Юнги, а потом резко взбодрился и браво произнес: — Так. Тебе надо быстро переодеваться, а то скоро все начнется, а нам еще дойти надо! Быстро надень все, что сможешь, а я помогу застегнуть все, что сам не сможешь! Юнги ничего не успевает сказать, как Чимин вручает ему вещи и разворачивает в сторону купальни, чтобы тот переоделся. Времени это занимает порядком, но Чимин даже не налегает на это, весело скачет вокруг Юнги, шнуруя очередную стяжку и все причитая, какая же это великая удача, что он не ошибся с размерами и все подошло почти идеально. Он что-то подцеплял, завязывал и буквально цвел, от чего на лицо Юнги выплыла улыбка. — Сейчас, — проговаривает Чимин у него за спиной, — Я подвяжу тебе стяжки на поясе и можно идти! Юнги кивнул молча, прикрывая глаза, а потом неожиданно для себя почувствовал какой-то теплый прилив. — Хей, Чимин-а, — позвал он Пака, и тот, от неожиданного мягкого обращения, резко выпрямился, выглядывая из-за плеча старшего. — Да, хен? — спрашивает младший, отчего-то рдея щеками и тут же скрываясь за плечами Мина, аккуратно подтягивая последний поясок, вшитый на спине. Его руки скользя по ткани мягко и трепетно, обхватывая вязки, пока Юнги берет воздух глубже и проговаривает тихо, но так откровенно и честно, что верить в это хочется как ни во что другое: — Спасибо. … — Мы почти пришли! — Радостно улюлюкает Чимин утягивая Юнги за руку вперед, туда, где уже виднеется свет огней. Чимин заверил, что их встретит на безопасной территории его друг, от чего Мин все еще был немного напряжен, но присутствие младшего немного успокаивало. Чимин держал его за руку, вел вперед и обещал, что фестиваль пройдет просто чудесно. Рассказывал, какие там есть развлечения и свои странные и веселые обряды, рассказывал и о том, что до сих пор не понимает, как местные узнают о первом снеге, потому что из года в год они попадали по датам безошибочно. Юнги лишь слушал. Слушал о соревнованиях в меткости, о том, как молодые парни лезут на столбы, соревнуясь, о том, как в центре площади жгут большой костер, где молодые девушки и юноши жгут сплетенные ленты, задабривая Богов и надеясь найти свою пару в этом году, рассказывал и то, что готовят на этот праздник, — особо его интересовал теплый хмельный напиток с пряностями, что до этого он себе пить не позволял в силу возраста, но в этом году хотел допустить хотя бы полкружки. Мин, честно, заслушался, от чего резкая тишина напугала его, однако Чимин, смотревший с широкой улыбкой на устах вперед, заставил его обернуться туда же. В нескольких метрах от них стояла высокая девушка, едва ниже Чимин сейчас ростом, со светлыми заплетенными в косы волосами, в таком же одеянии, за исключением того, что цветом оно было нежно-голубое и фасон едва отличался от того, что было на них с Чимином. Она стояла с фонарем, а по бок от лица у нее была маска лисицы — вытянутая и так же разрисованная. Первое, что Юнги чувствует после ступора — то, как рука Чимина покидает его ладонь, от чего холодок тут же забирается под рукава и ползет выше, а затем он слышит спешные шаги. Младший, словно освобожденная из клетки птица, бежит на встречу девушки, смеется и на лице второй так же расплывается улыбка. — Рози-я! — визгливо произносит Чимин, налетая на девчонку, того же возраста, что и сам Пак, обнимая ее и разве что щекой не трется. Юнги так и остается в стороне, смотря, как Пак обнимается с этой особой, и как в ответ обнимает его она, и от чего-то внутри что-то кольнуло. Точно… Чимин ведь… не такой, как он. Мальчишка — человек, а им свойственно любить девушек, быть с теми, с кем быть правильно. Альфы… Омеги… Беты… — все привилегии его мира, где вы люди лишь на свою половину и вынуждены делить тело с кое-кем еще, кто так же требует свои правда и отстаивает место. Тем, кто почему-то привязался к людскому мальчишке, требовал быть рядом и защищать. Тем, кто делал все это и, к ужасу Юнги, не был причастен к тому, что внутри сердце появились чувства. Альфа чувствует, как перестает на секунду дышать, утопая в этих мыслях, от чего голос Пака звучит для него не сразу, однако он все такой же веселый и радостный, что внутри наведенная тьма просится рассеяться. — Юнги-хен! — Выкрикивает Чимин, подбегая к нему и вновь обхватывая его руки. — Что? — нелепо спрашивает Мин, очнувшись от беспокойный мыслей, которые тучами настигли его. Чимин улыбается, смеется с его потупленной реакции, а потом тянет за собой. — Пошли говорю! И он идет. Наверное… Неважно, что чувствует он, или как должно быть, если сейчас все так: Чимин тянет его за руку в людское поселение, смеется, представляет Мин девушке, а потом на ушко аккуратно шепчет, что все будет в порядке. Наверное, именно этому и хочется сейчас поверить. … Сколько времени проходит, Юнги и не знает. Очнулся он от этого только тогда, когда уже вокруг все шумело и кипело какой-то неведомой ему жизнью. Все было таким ярким и странным. От домиков друг другу тянулись фонарики из бумаги, внутри которых теплился небольшой огонек, даря свет и освещая, как кажется, каждую падающую снежинку в ярко-рыжий свет, от чего те превращались в живые холодные искры. Люди ходили разодетые так же, как и он сам, всюду бегали и игрались дети, что буквально набросились на Чимина как только они втроем зашли на территорию деревни, заваливая мальчишку, весело щебеча и обнимая. Пак будто был предводителем маленькой банды, смеялся с детьми, обнимал в ответ и мягко гладил по голове, спрашивая, как проходят их дни. Юнги на это смотрел с интересом. Он ни разу не видел, чтобы Чимин взаимодействовал с кем-то еще, кроме него, да и пары лесных тварей, которых настойчиво просил понять, а не пугать так, что те разбегались в разные стороны от одного только взгляда волка. Сейчас, не важно с кем общался Чимин, Юнги украдкой наблюдал за ним. То, что он испытывал, говоря с кем-то из старых знакомых, как говорил со старшими и как общался с младшими. Все, что появлялось на лице младшего было для альфы интересным и каким-то особенно трепетным сейчас. За первые полчаса он не говорит почти ничего. Розанна, — как ее представил ему Чимин, — и сам Пак таскали его всюду, показывая веселые вещи, рассказывая что к чему и, как понял Юнги, Розе была вполне себе в курсе, кто такой Юнги. Это он слышал в словах, понимал по ее взгляду — вовсе не злому, но заинтересованному и проникновенному. Розе причудливая, красивая и вечно ходит с Чимином под руку, обнимая предплечье пока о чем-то щебечет и смеется, и младший ее активно поддерживает в этом. Между ними с Чимином проскальзывало что-то доверчивое и странное, что прослеживалось в невесомых касаниях и шутках сквозь самые глаза. Внутри зверь негодует, хочет подойти и вырвать Чимина из чужих рук, однако сам Юнги в этом забывается. Решает отпустить сейчас все мысли и попытаться наслаждаться тем, о чем без умолку лепечет под боком Чимин. Младший кружит вокруг него, то и дело впихивает ему какую-нибудь эдакую вкусность или острую закуску, от которой Юнги хмурится, а сам Пак заливается смехом. Со временем маска, которую до этого Юнги лишь иногда опасливо приподнимал, сейчас съехала немного на бок, открывая левую сторону лица со здоровым глазом, и даже проникся атмосферой. — Ой, — слышится откуда-то тонкий возглас Розанны, на который одновременно поворачиваются оба парня, — Скоро же мальчики на столб полезут! Радуется она, хлопая в ладоши и начинает бежать по улочкам к площади, где в центре стоит кострище, а недалеко от него — тот самый столб, на верхушке которого на крючках висят мешочки с подарками. Чимин тут же припустился за ней, утягивая Юнги за руку, и альфа, не проявляя сопротивления пошел за ним. — Твой Юндже полезет? — вдогонку спрашивает у девушки Чимин и Юнги видит, как Розанна кивает. — Мало Юндже, — смеется Пак, — Лиса обещала поддать жару всем мальчикам! На этих словах Чимин что-то восторженно выкрикивает, хватая Юнги под руку и ведя его вперед на встречу новым сомнительным развлечениям. Совсем скоро они оказываются на горящей площади. Люди вокруг водят хороводы, отовсюду трубит веселая музыка, а за костром копится народ. Юнги немного удивляется тому, как всюду много людей и шума от них, покорно идет за Чимином, что немного притормозил и сейчас шел ровным шагом. Розе ушла вперед, а вот мальчишка медленно провел его мимо кострища, куда подходили молодые люди и девушки, выкидывая сплетенную тесьму. Юнги эту заминку видит, останавливает Чимина, но тот тут же мотает головой: — Нам стоит пойти! — улыбается он, смотря на Юнги как-то мягко, немного даже грустно, что не ускользает от альфы. — Ты хочешь подойти к костру? — спрашивает Мин, и Чимин заметно мнется, отводит взгляд, который вскоре совсем уходит в запорошенную снегом землю. — ну так иди, чего ждешь? Я от тебя никуда не денусь. На этих словах Чимин поднимает на него взгляд широко открытых глаз, который омрачали лишь немного сведенные домиком бровки. Он еще раз воровато оглядывается на костер, на лицо Юнги, что смотрело на него в ответ только одной половиной, однако в глазах хена промелькнуло что-то теплое, подсвеченное мягкой улыбкой губ. У Юнги была привычка, которую Чимин заметил сразу же, как он удосужился ее показать: когда он улыбался доброжелательно и расслабленно, он прикрывал глаза и кивал, и отчего-то именно этот жест был такой мягкий и нежный, что ему хотелось довериться безотказно. Вот и сейчас он кивнул так же, заставляя Чимина укладкой глянуть на их руки, сейчас сомкнутые в замок, и мягко вытащить из некрепкой хватки свою руку. Он развернулся и тут же побежал к кострищу, присаживаясь на устеленные вокруг тряпки и поклоняясь огню. Его учила этому Розе год назад, однако он и ума приложить не мог, что это ему пригодится. Шепоток срывается с его губ ненавязчиво и в нем он просит Богов помочь ему добиться своего счастья до того, как сойдет с земли снег, а после вытаскивает из-под рукава ленту, которую сплел в прошлое полнолуние и носил не снимая, чтобы та пропиталась его желанием, и кидает ее в огонь. Цветы на замысловатом плетении таят на глазах, становясь пеплом, а после он встает на ноги. Он сделал, что хотел, от чего внутри все как-то тепло воспылало. За ним следил Юнги, он с улыбкой наблюдал за его спиной и действиями, что тоже грело душу, поэтому поворачивается он с широкой улыбкой и бежит на встречу к тому, о ком шептал огню. Во всяком случае, он надеется, что огниво его услышало. — Все. Теперь можно идти. — с румянцем на лице проговаривает Чимин, когда вновь падает в руки Юнги с счастливой улыбкой, — Я очень хочу увидеть, как жених Рози будет соревноваться с ее лучшей подругой! Жених… Почему-то это слово звучит очень легко внутри. Юнги оглядывает Чимина, заглядывает внутрь себя и почему-то сильно хочет выдохнуть полной грудью. Все это время он думал, что между Чимином и Розе есть что-то такое молодое и светлое, по типу симпатии или даже влюбленности, но… Было ли оно правда так? Возможно, просто подход в дружбе у Чимина ко всем разный… — Жених? — изгибает бровь Юнги спустя секунды затишья. — Угу, — активно кивает Чимин, — Юндже! Он такой веселый, но лучшая подруга Рози не хочет ее отдавать замуж, потому что ей всего шестнадцать, а ему девятнадцать. — Здесь Пак фыркает. — Разве у любви может быть возраст? Юнги пристально смотрит на него, но вновь молчит, кивая и утягивая младшего за собой к столбу, где сейчас все взрывается криками. Они дошли до скопища людей, и там же Юнги увел уже знакомую ему Розе, что подошла к какому-то рослому парню, оставляя ему украдкой поцелуй на щеке, а потом повисла на шее девушки с высоко заплетенным хвостом, сейчас одетой по-мужски — в рубаху и штаны. Она бинтовала руки какой-то тряпкой — альфа отметил ее находчивость в этом плане, ну а после началось само представление, после которого время опять потеряло свой смысл. Пляски…

Песни…

Выигранный цветок…

Чимин чувствует, как внутри все переполняет волнами счастья, что все больше и больше накрывает его с каждой секундой, в особенности с того момента, как они подошли к дядюшке-охотнику, что затеял веселую игру. По крайней мере, веселой она казалась самому омеге. Охотник — пожилой мужчина с только одним зрячим глазом — второй заполонило бельмо, — стоял напротив доски и вырезанными кругами, словно кольца у вековых деревьев, и предлагал молодым людям поиграть в игру. В сути ее, нужно было просто попасть пятью ножечками ровно в центр, и Чимин этой идеей загорелся, подходя к улыбчивому дядюшке и давая ему одну людскую монетку. — Черт… — обиженно пробубнил Чимин, когда из пяти ножичков в цель попал только один и то, из десяти колец он коснулся лишь оси второго. Юнги на это наблюдал со стороны. Еще с самого начала, когда Чимин подбежал к контуженному деду, прося у него ножечки, как замахивался и как бросал их, неверно поставив ноги и руки в том числе. До деревянного кольца было метра три, не больше, но в сравнении с маленьким Чимином даже это расстояние было каким-то недостижимо огромным. Наблюдать за этими попытками было весело, однако, когда у младшего не получилось того, что он хотел, на лице проскочила мягкая улыбка. — Дай монетку, — Мин подошел со спины совершенно незаметно, от чего Чимин вздрогнул всем телом, однако, после секунд смятения от того, как тихо альфа подкрался к нему из-за плеча, все же протянул ему в ладошку медную круглую монетку. — Я тоже хочу. Сказал Юнги и ему в руки тут же упали те самые ножички, коими орудовал минуту назад Чимин. Юнги уверенно подошел к колышку, от которого стоило кидать ножички, и прицелился одной рукой, смотря на круги. Круг за кругом, словно рябь на воде, выглядели как-то спокойно, от чего звуки вокруг стихли, внутри проснулся вой, тот самый охотничий, коим взывает волк на охоте, а глаза, если были бы цветными, засияли прямо сейчас, но вместо этого лишь по ним прошло сияние. Мин прицелился, кидая ножички один за другим, и каждый из них, будто птица, видел свою цель, попадая в десятый круг. Лишь один из пяти клиночков прилетел по девятому кругу, когда места в центральной окружности уже не оставалось. Это заняло какие-то секунды, может минуту, чтобы с него сошла пелена инстинкта, однако ее прервал визг со спины, где стоял Чимин, а потом его плечи окольцевали чужие руки. — Хен! Ты такой крутой! — взвизгнул Чимин, обнимая старшего, который сейчас смотрел на старика, так же дарящего ему улыбку. — Ну, что выберете в качестве приза, молодой человек? — спросил он, показывая рукой на столик рядом. Среди всех вещичек, которые там были, Юнги пробежался глазами по вырезанным фигуркам, мешочкам из трав, прочим безделушкам, но остановился на одной причудливой побрякушке. Это была странная подвеска, на которой был какой-то камень, а внутри — лютик. Будто живой лютик, маленький и красивый, за желтым сиянием прозрачного камня. — Вот это. — просит Юнги, указывая на подвеску, и мужичек хмыкает. За их спинами нарастает гомон — точно кто-то выиграл боровка в соревнованиях на силу, мимо которых они с Чимином проходили парой минут ранее. — Хороший выбор, — кивает старик, — Этот цветочек застрял в смоле дерева. Я его обработал и вышла чудная подвеска. На языке цветов, этот чудный цветочек обозначает «я хочу вас любить!», — мечтательно тянет охотник хриплым от лет голосом, — Если у Вас, молодой человек, есть на примете девица, то она будет в восторге от такого подарка. Юнги лишь хмыкает, забирает свой выигрыш, и не успевает повернуться, как Чимин за руку его утягивает куда-то в сторону; спустя секунду они оказываются в одном из больших кругов хоровода. … Смешинки падают за землю вместе со снегом, рассыпаясь яркими сияющими золотыми шариками, пока они покидают полосу деревни. Вокруг шумели барабаны, какая-то свиристель, пока младший буквально силком затащил его в этот порочный круг танца. Смех сливался с музыкой, уходил с ней в унисон, становился целым с каким-то бешенным свистом и песней, которую пели, как казалось, сотни голосов. Рядом Чимин, заливающийся смехом и веселым танцем, от которого жара шло не меньше, чем от кострища перед ними, и от чего-то голова плывет. Юнги отдается, пытается попадать в ритм и не знает отчего внутри разливается это безумие. Хоровод сходился и расходился, а в один момент он из одного кольца стал двумя. Кольца мешались, забирали людей и в этом неугомонном вихре из рук Юнги утекла ручонка младшего, которого с веселым смехом завлекли в образовавшееся третье кольцо. Сколько это продолжалось — известно только звездам, что смотрели на них с небес. Вокруг смех, свист и музыка инструмента, что гудела из каждого угла площади. Живой шаг хоровода и Юнги, оглядывающийся по сторонам и пытающийся найти его, найти мальчишку, чей смех он слышал где-то в глубине души, а альфа внутри рыскал взглядом и был готов завыть. На лицах людей маски, все они сейчас — разное зверье, все как и в лесу, так же вольно и дико. Кольца меняют друг друга, танец становится распылённое и напряженнее, и вот Юнги видит его. Чимина, танцующего в одном из колец, светящегося самыми глазами и, кажется, чувствует вокруг себя запах липы и тех самых чертовых лютиков, которые вечно сорняками растут вокруг его дома. Сейчас младший казался ему исключительным, таким светлым и красивым… словно свет. Свет солнца, того мнимого завтра и свет от самых прекрасных звезд. Интересно… когда же, все-таки, этот мальчишка стал для него чем-то большим? Как только они смогли выцепить друг друга из этих адовых колец, ноги сами понесли на выход из деревни. Пора было возвращаться. Луна освещала мир из-под тяжелых снежных туч в самом своем зените, уходя туда плавно и нерасторопно, но тут же плавилась в облаках. Сейчас, у самой кромки леса, куда еще долетал свит музыки и свет от огней, они с Чимином были наедине. Смех младшего заразный, веселый и живой, руки мягкие и теплые в отличии от миновых, а глаза сияющие где-то внутри. Юнги тоже смеется, без повода отдается этому порыву чиминова веселья, кружится с ним за руки и смотрит на чужое лицо, где глазенки прикрыты в совершенно очаровательные полумесяцы, а улыбка такая чистая и красивая, что внутри все сходит от нее с ума. — Это было так чудесно, хен! — улюлюкает Чимин, останавливаясь и тут же падая в руки Юнги, щекой потираясь о чужую грудь. Он как в бреду. Ластится ближе, обнимает без зазора и так желанно втягивает этот душок мяты и брусники, от которого все внутри млеет и становится горящим костром. Юнги не отказывает, обнимает в ответ, улыбается сквозь маску, что все так же прикрывает половину его лица, пока чиминова уже давно болтается где-то сзади. — Рад, что ты счастлив, — искренне проговаривает Юнги и младший отстраняется, заглядывает в чужие глаза. Руки аккуратно тянутся вверх по юнгеевой груди, оглаживая ткань мофуку, тянутся выше и совсем скоро ложатся на маску, которую Чимин, так же, как и мофуку, делал для Юнги сам, аккуратно и трепетно склеивая каждый кусочек рисовой бумаги и потом вышивая узор. Как только маленькие ладошки Чимина ложатся на маску, Юнги прикрывает глаза, доверяется, пока младший осторожно снимает ее, открывая все лицо альфы, а затем оглаживает щеки и шрам по правой из них. Их взгляды встречаются сразу же, как только Юнги открывает глаза, и тут же тонет. Внутри чиминовых глаз так много звезд, созвездий и сияний северного неба, что переливались сотнями цветов в особо темные ночи. Чимин светлый, теплый и такой нежный. Он тот, кто сумел растопить огромные айсберги льда в сердце Юнги и подарил гармонию, которой внутри альфы не было больше десятка лет. Он стал любимым. Чимин смотрит на альфу неотрывно, чувствует, как его руки мягко оглаживают его бока под мофуку, а потом теряется окончательно, чувствуя, как внутри омега берет верх, смеряет чужие губы взглядом и делает то, что в здравом уме никак не мог себе даже представить. Он привстает на носочки, все еще заглядывая внутрь чужих глаз, прикрывает свои и отдает себя на встречу чувствам. Поцелуй… Мягкий и трепетный поцелуй, совершенно неожиданный для Юнги, столь желанный для Чимина и наконец-то разошедшееся внутри светлое зарево: омега и альфа наконец-то смогли встретиться, отдавая скопленную любовь, в то время как с небес опять повалил мягкий снег. ***