За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Настало время прощаться.

*** — Я провожу тебя, хен! Звучит так тепло и весело из уст Чимина, что прижимает к своей груди его руку, оглядываясь в самую чащу леса, где почти в часе спокойной ходьбы дремлет волчье поселение и одинокий домик самого Юнги, внутри которого до конца своих дней поселился тонкой струйкой свет только от того, что однажды младший пришел туда. Мин кивает и сам утягивает его навстречу лесу. Волк мурчит спокойно внутри, тянется ближе к Чимину, прося держать его за руку крепко и впредь не отпускать. Буквально получасом ранее произошло кое-что странное, настолько, что внутри Юнги до сих пор теплится это шальное чувство вместе с учащенным сердечным ритмом, пока душа поет отчего-то праздную песню. Чужие мягкие губы, что накрыли его собственные, совершенно нежно, неопытно и даже по-детски, так, как, он уверен, мог лишь Чимин, едва содрогаясь телом и улыбаясь на последнем издыхании поцелуя. Юнги ответил на поцелуй не сразу — как только смог понять, что именно сделал младший, отвечая ему с трепетом и понимая, что прямо сейчас он падает. Падает куда-то в пропасть из собственных чувств, победного воя альфы и ощущения чего-то тонкого и сладкого на губах. Чимин рядом опять о чем-то лепетал, совершенно обычный, однако сейчас сияющий светлячком, будто совершил лучшую вещь в своей жизни. Улыбка не сходила с его лица, а Юнги не мог отвести с него глаз. Сейчас было не важно, что мальчишка — человек, что младше его на шесть лет, и что это должно быть неправильно. На самом деле он никогда не чувствовал себя так правильно, как рядом с этим ребенком, что заставил давно погибшее сердце вновь забиться, расцвести полями лютиков, а нутру обрести покой после десятилетия противоречий и войн с самим собой и своей сущностью. Рядом с мальчишкой было хорошо. Настолько, что хотелось урчать, раз за разом падать в его руки и обнимать трепетно и мягко, будто младший фарфоровый и хрупкий. Хотелось вечно смотреть на то, как он сидит на земле в окружении белок или зайцев, протягивая им на своей маленькой ладошке ягодки и орешки; то, как он носится босыми ногами по лесным тропам и как зовет его за собой. «Я хочу вас любить!» — слова того старика-охотника, у которого Юнги выиграл подвеску с лютиком и которая сейчас была обмотана вокруг его запястья. До границ оставалось совсем немного, и альфа решает, что это хороший момент. Он знает, что Чимин разбирается в цветах, как никто другой — еще по осени, когда мальчишка ходил за ним по пятам, а он отмалчивался, Чимин рассказывал ему о каждом цветке в его домашней коллекции, рассказывал о их значениях и ценности. Самый настоящий травник, если так подумать, в этом Юнги удостоверялся ни раз за это время, поэтому лютик… Младший явно должен знать, каков этот цветок. — Чиминни, — тянет Юнги, останавливаясь на лесной тропке, припорошенной пушистым снегом, и Чимин тут же тормозит следом, смотря на него своими глазенками-звездочками. — Да, хен? — доверчиво и с львиной долей искренности проговаривает Чимин, останавливаясь совсем рядом и смотря в самые глаза, что в ночи сияли черным, делая радужку большой и рассеянной. Альфа мягко отпускает руку Пака, поднимая манжет левого рукава и отматывает тонкую плетенную веревочку подвеску, отдавая ее в руку младшего. Чимин внимательно наблюдает и, как только Юнги вкладывает ему в руку эту подвеску, то тут же принимается ее разглядывать. Лютик в молодом янтаре… Красивый и совершенно словно живой, запечатлённый природой. Тонкая обработка и оборка из тонкого металла, которую Чимин видел сам лишь раз, когда Розанна показывала кольцо ее матери, что передавалось из поколения в поколение от ее бабушки. — Я выиграл ее у того охотника, — проговаривает Юнги, видя, как внутри глаз Чимина что-то блестит, переливается вместе с тем, как этот желтый камушек с цветочком крутиться в его руках, — Думал, что тебе точно понравится. — Хен… — проговаривает Чимин восторженно и завороженно, — Он просто… Вау. Юнги улыбается, но в секунду ведет ухом. Тело почему-то напрягается, а сам он тут же выпрямляет спину. Ему показалось, что он слышал хруст снега где-то далеко. Альфа тут же прислушался, устремляя взгляд за спину Чимина, и от этого младший тоже напрягается. Чимин его смятение видит, тут же смотрит в чужие глаза и оборачивается на тишину леса за спиной. Рука Юнги мгновенно отказывается на его собственной, и волк напрягается всем телом, смотря в темноту. — Хен? — едва успевает произнести Чимин, как Юнги сильной дергает его на себя. Его глаза загораются адовым пламенем, волосы, будто колкая шерсть, встают дыбом, а из груди вырывается утробный рык: — Живо за меня! Рычит Юнги и только после этого мальчишка понимает в чем дело. Где-то в лесу он слышит хаотичный гул лап, что мягко ударяются о снег, а среди него тяжелое дыхание и глухой вой. Сердце в момент перестало стучать, когда Юнги оттолкнул Чимина прочь, оборачиваясь волком, а из чащи, с нарастающим шумом вылетела свора. Звуки смолкли, когда Чимин увидел маячащие хаотично и совершенно бешено огни средь деревьев. Рыжий, фиолетовый, зеленый… Они переливались в друг друга, слышались то тишиной, то оглушающим рыком, становясь туманным смятением, а потом произошло то, что Чимин почти не уловил. Из самой чащи вылетел волк. Большой светлый волк, который в один большой прыжок налетел на Юнги и в ту же секунду они смешались в неразборчивый ком: из чего-то темного и светлого. Словно сумерки, на чьих горизонтах смешиваются две силы. Раздался вой и визг. Юнги с диким рыком накинулся вперед, заслоняя собой подступ к Чимину, вгрызаясь в чужую спину, пока тело мальчишки сковал ужас. Он едва дышал, лежа на снегу и кое-как перевел взгляд на окраину, где в нескольких метрах стояли еще два волка. Омега мечется головой в стороны, смотрит на них на всех и с ужасом узнает чужие лица. Один за другим… Понимание бьет внутри током, расходясь тяжелым дыханием, от которого слипаются легкие. Тело совершенно каменеет, не слушается. Все почти так же, как и в той стычке с медведем парой месяцев ранее, вот только среди всего этого есть одно маленькое отличие: на Юнги сейчас нападает его родной брат. — Енхи! Вскрикивает Чимин, когда шерсть летит в стороны, а Юнги одним броском откидывает старшего Пака в сторону, рычит, а Ен опять встает и налетает на Мина, метя в шею. На глаза неожиданно проступают слезы, пока Чимин смотрит на этим побоищем, отвлекается на то, как Хосок пытается остановить Чонгука, что тоже рвется в пыл бойни. Почему они здесь? Почему не спят дома? Почему они вышли так далеко за пределы границ? Почему… Дыхание учащается, перед глазами все заплывает и все, что остается Чимину, собраться. Он с ужасом видит, как Енхи впивается в хребет Мина, однако тот сипит, рычит и откидывает старшего Пака далеко в сторону, от чего тот проезжается по земле почти мертвым грузом, рычит и какое-то время не встает на ноги. — Ублюдок, — сипит Ен, вставая на ноги, — я убью тебя! И он начинает бежать, пока Чимин все же истошно кричит, собирая всего себя по частям, а потом почти визжит от боли и хруста костей, что давно не помнили о том, что он тоже волк. … Юнги почувствовал этих волков еще за несколько миль, ощущая ногами дрожь земли от их шагов и слыша вой — отдаленный и глухой. Будь он один, будь его разум чище и не затуманен близостью с мальчишкой, он бы услышал их раньше, мог бы и вовсе увести их на безопасную территорию, но не смог. Услышал поздно, понял — тоже, поэтому все, что ему осталось — откинуть от себя Чимина, от чего мальчонка упал вниз на снег и вновь стал наблюдателем. Это были оборотни. Оборотни из поселений, рядом с которыми жил Юнги и за три года он встречается с ними впервые. Они напали на него, и первое, что почувствовал Юнги — была даже не боль от того, что один из волков вгрызся в его шкуру, — нет, вовсе нет. Он был напуган. Чимин… Человеческий мальчишка — легкая добыча и прямой враг, тот, кого они могли загрызть первым, но… Почему-то не сделали этого. Еще двое альф стояли позади и один, — более крупный, рыжий, останавливал второго — черного поменьше, совсем молодого, но с озлобленно горящими фиолетовым глазами. Чимин, содрогаясь от страха, все это время валялся в стороне, пока Юнги старательно не давал подойти к нему тому светлому кобелю, что нападал на него, истошно орал о том, чтобы Мин убирался, и клялся, что убьет его. Гнев застилал глаза. Чем дальше все это заходило, чем больше новых ссадин оставлял на его теле противник, тем сильнее бесновался волк. Альфа выходил из себя, все больше и больше забирал контроль над телом, а глаза теряли всякую человечность. Юнги жестоко откинул от себя светлого волка, рыча и щетинясь так, будто он — медведь-шатун средь зимы — обездоленный и сраженный ненавистью. «Защити!», — Истошно орет внутренний альфа. — «Защити его!». Мин тяжело дышит, чувствует, как горит огнем все нутро, и смотрит. Изводит взглядом волка напротив, что с такой же пеной у рта встает и начинает вновь гнать на черного волка. И Юнги почти сдается на поводу альфы внутри, отдает вожжи внутреннему естеству, пропадая почти полностью, пока в голове не слышит оглушительный и настолько родной голос: — Енхи, остановись, прошу тебя! Вместе со словами всюду будто вспышкой разлетаются золотые огни, освещая припорошенную снегом землю так же, как и глаза волком напротив. Внезапно, вокруг стелется тишина, опускаясь с небес на бренную белую землю падающими звездами. Светлый волк тормозит, а Юнги замирает на месте, смотря перед собой. Тело сковало. Волк внутри от чего-то провыл, а сам Юнги уставился на то, что оказалось прямо перед ним. Волчица. Перед ним стояла волчица, вся съеженная, испуганная и сотрясающаяся. Вокруг внезапно разошелся запах лютиков, чего-то сладкого с отдушкой липового цвета, от которого внутри Юнги все сперло. Запах… будто привел его в чувство, заставил внутреннего альфу пасть на колени прямо сейчас, просто от одного вида спины с поднятой дыбом шерстью и ушей, которые были сложены к голове так плотно, что почти сливались с ней. Она прижималась спиной ближе к Юнги, неровно дышала и смотрела на светлого волка, того же тона шерсти, что и у нее. Тот тоже остановился, смотря на волчицу не менее удивленным взглядом, осматривая ее, кажется, со всех сторон, а потом ощетинился и заревел. — Чимин, что ты делаешь? — вой волка разошелся ужасающе холодно, от чего младший вздрогнул. — Сейчас же отойди! Никогда он еще не видел Енхи настолько злым и свирепым, от чего на глаза выступили слезы. Он проморгался, съежился еще сильнее и замотал головой. Нет. Нет, он не может отойти… иначе его брат просто убьет Юнги, потому что тот мало чужак, так еще и был рядом с ним — омегой стаи. — Нет! — вопит омега, делая еще один шаг назад — ближе к черному альфе, — Я не отойду! Альфа явно вошел в бешенство, заревел, призывая к действиям волков, что в это время стояли позади них, однако ни один не пошел. Чонгук стоял за спиной Хосока, и только поэтому не ринулся в бой. Внутри глаз старшего Чона играла какое-то дикое непонимание, отчаянье и слепое осознание, на которое Чимин не мог смотреть, устремляя мокрые золотые глаза прямо на брата, что рычал и ходил кругами. — Живо отойди от чужака! — свирепым зверем вскрикивает Енхи, однако Чимин оставался почти не подвижен — лишь ближе прижимался к Юнги с каждым шагом брата. — Не отойду! Он не чужак! Истошным воем сипит в ответ Чимин, не спускает золотых глаз с родного брата и чувствует, как внутри заливается его омега, что в страхе почти впала в истерику. Мысли крутятся вихрем, издавая свист и вопль, и Чимин почти не слышит больше ничего, — хочет уберечь Юнги от нападок брата, хочет, чтобы этого не было и эта дивная ночь закончилась совершенно иначе — снова в объятьях старшего, который бы украдкой утыкался в его волосы, чтобы вдохнуть природный слабый запах. — Чимин… Голос Юнги становится неожиданностью, однако именно он обрубает эту нить, по которой волнами хлещет паника и ужасающее напряжение. Омега вздрагивает, не думая оборачиваясь на Юнги и тут же встречается с туманными черными глазами, что на секунды становятся опешившими, но почти сразу меняются. Мин отходит на два шага назад от Чимина, смотрит грустно и понимающе, будто в голове не теплиться сотни вопросов, и кивает ему. — Хен… — проговаривает едва слышно и безумно отчаянно Чимин, — Юнги-хен… Но альфа не отвечает, лишь кивает головой, и издает поверженный вой, признавая свое поражение: — Иди домой, — тут же слышится в голове у Чимина голосом Юнги, таким мягким и бархатистым, совершенно родным, и от этого становится еще хуже. — Хен… — навзрыд шепчет Пак, но Юнги опять мотает головой и указывает носом на рычащего за спиной младшего волка. — Чимин, живо отойди от этого ублюдка, — рычит за спиной Енхи, — домой. Сейчас же домой! И Чимин впервые не знает, что ему делать. Он мечется взглядом от Юнги к брату, поджимает хвост и скулит — так истошно и пронзительно, от чего сердце обливается кровью. Внутренняя омега, наконец-то освобожденная и вольная, сипло плачет и просится к Юнги, а разум говорит, что нельзя. Надо идти домой — так будет лучше для всех них. Пак в смятении мотает головой, в итоге сильно жмурится и отворачивается от Юнги, идя к брату. — Проваливай из этого леса, - шипит Ен, пока маленькая фигурка волчицы подходит все ближе и на его фоне выглядит совершенно крохотной, даже не смотря на то, что старший Пак не был сильно крупным. Чимин встает вровень со старшим и тут же начинает идти, стараясь не оглядываться. Внутри омеги вопит, кричит и скулит, — она не хочет покидать своего альфу, и Чимин, честно — тоже. Он плачет, чувствует, как начинает задыхаться, но не смотрит — ни на брата, что рычит что-то рядом, ни на друзей, к которым они подошли, ни на кого. Чувства настолько громко шумели в душе — что он даже не слышал чужие слова, однако в глубине души, будто наяву он услышал голос собственной омеги. Мягкий, шепчущий и глухой: «Прошу… последний раз…» И Чимин не сдерживается, пропускает скулеж и резко разворачивается, шныряя обратно к Юнги, уже не слыша, что кричит ему брат. Альфа точно не ушел, он совершенно точно провожал его плавным взглядом, не решаясь ступить с места. Отчего-то именно сейчас Чимин чувствовал Юнги где-то внутри себя, не мог просто так уйти и оставить. И в правду… Как только он обернулся, юнгеевы черные глаза ласково осекли его фигуру, а ноги все никак не хотели уходить, будто сами ждали порыва омеги. Чимин и не помнит, как оказался рядом с Юнги, прислоняясь к нему всем телом и льстясь мордой к чужой шее. Юнги отвечает ему, склоняет свою голову, обнимает и выделяет феромон, успокаивая и молча прося не плакать. Чимин, кажется, вовсе не замечает, что топится в истерике, шепчет глупое «прости», а сам Мин какое-то время смотрит на светлого волка, которого сдерживают другие двое, но и на это потом перестает уделять всяческое внимание: главным сейчас был Чимин, плачущий и так доверчиво прижимающийся к нему. — Чимин, — зовет его Юнги, и сам пугается тому, какое отчаянье промелькивает в его голосе. — Тебя ждут, иди домой. Все хорошо. Чимин с трудом отрывает свою голову от черной мохнатой шеи, смотрит своими сияющими золотом глазами, что сейчас похожи на два мерцающих солнца, на него, ищет в его собственных чернотах правду и находит ее там. Юнги кивает, наклоняется и трется шеей о чужую, от чего Чимин шумно берет воздух глубже и старается не слышать воя за спиной. Что он делает прямо сейчас — он и не знает. Просто волк внутри скулит, жмется к своей омеге и просит хотя бы так показать чувства внутри. Альфа метит его, оставляет свой кислый запах и успокаивает, от чего истерика вскоре превращается в тихие всхлипы, растворяясь в воздухе, и только тогда Юнги хочет отстраниться, но Чимин начинает тихо шептать: — Пожалуйста… Обещай, что дождешься… — всхлипывает Чимин, — не иди за мной, пожалуйста… Я постараюсь прийти сам, как можно быстрее… Пожалуйста, Юнги-хен… — Хорошо, — соглашается Мин, лишь бы младший мог уйти спокойно. — Я обещаю. Буду ждать. И сейчас Юнги сам подбивает младшего под бок головой и уходит в глубь леса, однако Чимин точно чувствует, что даже когда они доходят до деревни, Юнги все еще следит, чтобы все было хорошо. Вокруг стелится тишина, опускаясь на землю снегом, что сейчас заменяет поющие и такие родные сердцу туманы. За все это время никто из них троих не проронил ни слова, лишь Енхи иногда рычал и поднимал шерсть дыбом от злости и нервов. У всех на уме было свое. Чимин уже не плакал, лишь отягощенно искал так нужные сейчас ответы на сотни вопросов, которые секунда за секундой добивали его светлую голову. Тело гудело. Он не оборачивался волком больше трех лет, отрекая свою омегу от себя настолько, что и сам забыл, какого цвета у него глаза… Золотые, красивые, редкие золотые глаза, о которых он смел забыть. Ужасно. Почти так же ужасно, как и воющая внутри омега, сходящая с ума от встречи с альфой. Теперь, когда это произошло, когда омега Чимина наконец-то выбралась на встречу с волком Юнги, Чимин действительно понял в чем дело и почему его так тянуло на ту клеверную полянку, где оставался запах альфы и то злосчастное пятно крови. Вот почему он чувствовал его, вот почему знал ту колыбельную, которую когда-то давно для Юнги сочинила его мама, и вот почему она пришла к Чимину, имея на то возможность после своей погибели. Юнги… Юнги не верил в сказки. — Живо в дом. — голос Енхи выкидывает Чимина из мыслей и он с испугом смотрит на старшего брата, делая шаг назад и ударяясь спиной о бок Хосока. Омега зашуганно оборачивается на друга, собирает всего себя и пытается проговорить это так, чтобы слышал только его хен. Больше трех лет он не разговаривал в облике волка, поэтому почти не помнит, как это делать. Он чудесно слышал волков, чудесно всех понимал, но сам… Это было сложнее, чем могло показаться. — Хен… - скулит Чимин, оборачиваясь на Енхи и по лицу понимает, что у него вышло — тот стоит, уже человеком, озадаченный и почти порыкивает. — Да, Чимин? – спрашивает Хосок, понимая, что Чимину страшно. Хосок был странным. Еще тогда, когда Енхи напал на Юнги, он не дал сделать то же самое Чонгуку. В его глазах, что горели изумрудом в темноте, было что-то непонятное, в роде осознания и шока. — Хен… Пожалуйста… Я не хочу туда… - хнычет Чимин, прижимаясь спиной все ближе, пока Хосок тяжело выдыхает — запах чужого альфы, что ненавязчиво намекает «не трогай, если не хочешь собирать свой позвоночник по позвонкам». — Я могу пойти с тобой, если ты хочешь. — Предлагает Чон, поглядывая на Чонгука и, еще до того, как Чимин кивает в согласии, просит младшего идти домой. Чимин поглядывает на брата, когда Хосок за его спиной вновь оборачивается человеком и аккуратно гладит Чимина по горбушке. — Сомбэ, я зайду с вами? — аккуратно спрашивает Чон у старшего и тот с фырком кивает. Чимин испуганно смотрит на родной дом — свет горит, от этого не легче… Все эти годы из зимы в зиму Чимин врал всем, что уходит к Хосоку, и сейчас обман вскрылся. Мог ли об этом рассказать Тэхен? Навряд ли, Ким бы никогда не стал выдавать друга, как бы ему самому не нравилось, а значит, альфы сами заподозрили неладное и все спланировали. Страшно… Сейчас было страшно даже оборачиваться человеком, и Чимин с испугом делает это, тут же отходя опять назад, но его тут же за руку ловит брат. — Куда опять намылился, блудная душонка? — рычит альфа и тут же подтягивает младшего к себе, почти не слыша, как тот скулит от боли в нежных запястьях. Енхи больше не церемонится, с силой толкает дверь дома и буквально вталкивает туда Чимина, у которого на глазах снова наворачиваются слезы. Как только Чимин оказывается дома, дышать становится сложнее, а сердце мертвым грузом падает куда-то вниз: перед ним стоят оба родителя. Отец, словно освирепевший зверь тяжело дышит, скрестив свои крупные руки на груди, а мать, на его фоне маленькая и круглая, тоже почти плачет, ладонями зажимая рот и с облегченным, но рванным выдохом подбегает к Чимину. — Глядите кого привел. — Брезгливо проговаривает Ен, пока старшая омега цепляется руками за свое дитя, будто проверяя, правда ли это он. — Маленький мой… — выдыхает она и тут же оказывается у ребенка, что дрожащими руками обнимает ее за плечи. — Ты так напугал нас с папой и братом… Чимин почти выдыхает, чувствуя тепло матери, однако легкость пришла к нему ненадолго. Голос отца гремит словно рожок в центре их поселения каждый раз, когда намечтается что-то большое и грандиозное. Он всегда знаменовал что-то яркое, но Чимин чувствовал в этом вое напряжение и некое волнение, будто мир под ногами может пойти трещинами, как весенний лед и осыпаться прямо на руках. — Нечего сюсюкаться с ним! — хрипит отцовский голос, каким Чимин его никогда не слышал и от этого испуг заставляет кровь леденеть. — Ты где шлялся? — грубо спрашивает отец, однако омега боязливо поднимает на него глаза и пытается что-то сказать, но слова застревают внутри горла. Отец смотрит непрекословно грубо, а потом его глаза расширяются, и он подходит ближе, отодвигая жену и смотрит в глаза ребенку, — И кем от тебя несет?! — Мы выловили его у границ с чужаком с Севера. — Рычит утробно старший, отвечая за брата. Мать тут же тяжело вбрала воздух легкими, издавая тот звук, которому соответствовал и ужас, и удивление. Она что-то начала лепетать дрожащим голосом, явно испугавшись этих слов, вот только Чимин сжался еще больше, закрыл глаза и пытался не слышать того, что с шипением начинает говорить его собственный старший брат, перебивая маму. — Он не нападал на тебя? — остатками обеспокоенно и суетливо договаривает женщина, когда по всей комнате разносится рев и кулак Енхи с силой ударяется о стену, заставляя Чимина отойти от них к двери, где стоял Хосок — последняя ниточка, за которую держался сейчас омега. — Он лобызался с ним! — крик Енхи будто сорвал пусковой крючок, потому что после этого произошло необратимое. Отец внезапно пришел в бешенство. Его всегда спокойный и мягкий взгляд исказился, налился гневом и яростью, от чего запах перца нещадно зарезал глаза. Чимина затрясло. Взгляд отца был настолько распылен огненными осколками звезд, что тело само сжалось, исказилось и сейчас омега чувствовал себя совершенно исчерпанным. — Что значит с чужаком?! — воет зверем он, от чего все внутри Чимина сворачивается в ком начинает тошнить от прилива страха. — С тем одноглазым ублюдком, которой маячил на границе?! Страшно… Безумно страшно, однако… сказать он так же ничего не может. На глазах проступают слезы, что каскадами падают с глаз, а люди вокруг, кажется, только сильнее давят на него сверху грузом. Омега внутри мечется из угла в угол его нутра, издает душераздирающий вопль и визжит. Единственное, что его сейчас заставляет держаться — запах Юнги на его теле, что останется всего на пару дней, а дальше даже он пропадет. Тяжелый всхлип срывается с губ тихо, принуждая прищурить мокрые глаза. — Чего ревешь?! — выкрикивает на него отец, — Повелся с монстром! А если бы он тебя убил?! Северные же вообще бездушные твари! — Он не монстр и не тварь! — набираясь смелости, выкрикивает Чимин. Он не может позволить, чтобы один из самых близких ему людей прямо сейчас клеветал и унижал того, кому открылась его несчастная омега. — Молчать! — рявкает альфа, не позволяя продолжить, — Он чужак! — И что с того?! — в слезах спрашивает Чимин. Сейчас внутри начинает играть злость, от чего буйные чувства внутри застилают разум, а сам он открывает глаза и смотрит в упор на отцовы. — Ты тоже! На секунду вокруг расходится тишина, в которой Чимин берет глоток воздуха. Со стороны доноситься тихий мамин шепот «милый, не надо…», однако Чимин сдается сам себе и не может этого терпеть. Внутри уже бушует истерика, слезы капают с глаз, но он их сдерживает, чтобы хотя бы казаться сильным. — Ты ведь тоже! — повторяет Чимин с особым рвением. — Ты с Восточных берегов! Ты сам остался здесь, с мамой, во время служения! Почему тогда ты не чужак?! — вопит омега, повышая голос с каждым вылетевшим словом. — Почему ты считаешь себя нормальным, а Юнги, только от того, что он с Севера, сразу монстр? Почему? В чем причина? Вы же ничего не понимаете! Вы не общались с ним и не знаете его! Не знаете о чем болит его сердце и почему он здесь! — А ты знаешь, значит, — тяжелым голосом произносит отец, походя ближе к сыну. — Не говори мне, что мой сын шалава, которая таскается со всяким отребьем! Я и слышать ничего не хочу, мне осточертели твои выходки! С меня хватит! Чтобы вся эта дурь вышла из своей головы, ты в этот же сезон выйдешь замуж за первого, кто этого попросит! Слова отца эхом отражаются от стен, от чего внутри омеги селится пустота. Он тут же открывает широко глаза, перестает дышать и качает головой. В голове звенят слова, звенит тишина, которую разбивают оханья матери, но и ее вздохи тоже умолкают, потому что отец заткнул и ее. Выйти замуж… Нет… нет, нет, нет, нет! Истошные крики волчицы внутри оглушают, почти заставляют кричать, но омега почти ничего сказать не может, собирает себя по осколкам и едва ли слышно произносит: — Ты не посмеешь… — шепчет Чимин, делая еще один шаг назад, туда, где спасительный выход сейчас пригорожен еще двумя альфами. — Ты не посмеешь выдать меня замуж поневоле! Это будет предательство! Внутри ураган, бушует и пытается вынести все, но вырваться не может. — И слышать ничего не хочу! — грозиться отец, все тем же басом. — Ты выйдешь замуж! — Нет, — истошно выкрикивает Чимин, сжимаясь под чужими словами и почти скорчиваясь в ком, чувствуя, как сильно внутри сжимается сейчас сердце, будто оно там давно не одно, и вместе с его собственным, страдает и второе, бьющееся в такт, — Я люблю Юнги! Он мой истинный! Признание, что Чимин украдкой лишь иногда в особо звездные ночи произносил сам для себя и грел его внутри сердца, сейчас вылетело отчаянной стрелой, настолько, что новые слезы нестерпимо посыпались с глазниц, падая солнечными лучами на пол. Лицо отца стало еще злее, на нем появились играющие нервно желваки, а глаза налились кровью. — Истинность — это лишь дрянные сказки твоей матери! — проревел, будто медведь, он, — А теперь замолчи! Я свое сказал: ты выйдешь замуж, а пока не пройдет омовение ты будешь сидеть запертым в своей комнате и собираться с мыслями о том, что станешь прилежным мужем и не будешь позорить нашу семью! — Я ненавижу тебя! Слова, выпаленные сразу, как только отец закончил говорить, так и повисают в воздухе. Внутри Чимина же треснуло стекло. Последняя стеклянная сфера, за которой Чимин мог спрятаться и сохранить свои чувства сейчас разлетелась в дребезги, заставляя его сорваться с ног, ударяясь о грудь брата, что загородил ему путь к выходу, и стрелой взлететь по лестнице вверх к своей комнате. Внизу же воцарилась тишина, которую прервал рык отца семейства, что тяжелыми шагами прошагал к двери и вышел прочь. Мисс Пак тут же подорвалась за ним, но Енхи лишь выставил руку и сказал: «я сам, мам», после чего вышел прочь из дома вслед за отцом. В просторной комнате, едва освещенной несколькими лучинками остаются двое — Хосок и мисс Пак, тревожно мотающая головой и содрогающаяся от всей этой ситуации. — Что ж это такое… — еле слышно проговаривает низкорослая женщина, держащая руку на сердце, — Боги правые… — Она осматривает комнату и тут же смотрит на Хосока, на котором так же не было лица, — Хосокки, ты знал про этого Юнги? Хосок не отвечает словами, лишь мотает головой в сторону, а потом смотрит на маму лучшего друга. — Я поднимусь к нему? Не думаю, что он хочет кого-то видеть, конечно, но… Ему нужна поддержка, — проговаривает Чон, тут же стискивая губы, от чего те становятся линией. — Конечно… — кивает женщина, — Я… Попробую привести мужа в чувства… Он погорячился… Погорячился… Слишком мягкое слово по мнению Хосока, но сейчас это наименьшая тяжесть внутри альфы. Все это время, пока Чимин сбегал и врал им, своим самым близким друзьям, он уходил к северному альфе, на которого примерно тогда же от обеих деревни пошла охота. Черный огромный волк, с перечеркнутым глазом. Именно так его описывали те, кто начал видеть с сентября у самых границ… с того же сентября, что и стал пропадать Чимин… Три месяца, а может и больше, эти двое встречались и все это время Чимин светился, словно светлячок, яркий и счастливый. Дело было именно в нем. В том альфе, что заставлял Чимина улыбаться и врать ради встреч. Омега ненавидел ложь, ни в каком ее проявлении, поэтому Хосок даже представить себе не может, какой должна была быть тяга младшего к зверю, чтобы дозволить себе собственное табу. Чимин не был из тех, кто казался влюбчивым, не понимал любовь и этой тяги двух волков друг к другу, и кто же знал, что в свои семнадцать сам утонет в ней, найдя волка, против которого, как казалось ополчился весь мир. «Неправильная» омега и чужак… Звучит так абсурдно, как строчки какой-нибудь заумной сказки на ночь, однако… То, что это оказалось правдой Чимина, Хосок даже не сильно удивляется в теоретической ее части. Пак ведь всегда был таким… не от мира сего, цветущий и необычный… такой, будто родился вместе с падающей с неба звездочкой. Чон старается идти как можно тише, поднимаясь наверх, где селится тишина. Вокруг темно, и лестница на чердак смотрится совсем одинокой и порочной. За ней сейчас Чимин. Чем ближе Хосок подходит, с каждой пройденной ступенькой, он все четче слышит чужие тихие всхлипы и в итоге мнется прежде, чем постучать в дверь. И вот, тяжело вдохнув и выдохнув полной грудью, он все же подносит костяшки к деревянной резной двери, стучит тихие три раза, но ответа так и не последовало. Тяжелый выдох срывается с губ и Хосок прикрывает глаза. Сейчас он может угадать, а может словить чем-то тяжелым по своей персоне, но несмотря на это, он знает, что рядом кто-то должен быть — не он сам, значит мама Чимина или самый близкий для него друг — Тэхен. Хосок думает об этом с полминутки, а потом резко выдыхает в сторону и открывает дверь без дозволения и тут же видит Чимина, сидящего на своей кровати и держащего в руках какую-то мелочь, на которую то и дело падают слезы. — Чимин? — тихо спрашивает альфа, подходя ближе аккуратно, и садится на кровать рядом. Омега молчит, продолжает смотреть на медальончик в руках, что сейчас сияет особо ярко золотистыми красками от света самодельной лампы на столе. Тихие всхлипы пылинками разлетаются от него в стороны, и в конечном итоге он не сдерживается, кривиться всем лицом и начинает плакать громко и протяжно. Хосок немного пугается этого порыва, вздрагивая, когда омега падает в его руки, прикрывает глаза, с которых стекают крупными каплями слезинки, а руки, все так же сложенные лодочкой, прижимает прямо к сердцу. На такого Чимина смотреть невозможно больно, и Хосок с выдохом прижимает его к себе, чувствуя на волосах запах кислой брусники и лесного холода. Чимин скулит, плачет, прижимается ближе, чтобы найти хоть какое-то утешение, но судя по его слезам, получается это с трудом и особой тяжестью. Хосок молчит. Молча понимает, что Чимину нужно время и тепло рядом, гладит того по спине и старается не обращать внимание на усилившийся вместе с запахом Чимина запах того волка, — удивительно, что простая метка запахом закрепилась так, будто была поставлена самая настоящая метка на коже, но шея Чимина была все еще чиста. Проходит немного времени, буквально пара минут, в которых Хосок позволяет себе пропустить пару мыслей и едва ли не пропускает тот момент, когда с его плеча слышатся тихие, словно звон, слова. — Я хочу к нему… — тихо шепчет Чимин, идя на разговор сам. Чон выдыхает. Он поступил верно и сейчас отчего-то чувствует отдушину. Сколько бы лет не прошло, Чимин будет все тот же и Хосок его знает… он будет повторять это столько, сколько будет нужно. Ни смотря ни на что: обижен Чимин, расстроен, разбит или уходит ото всех, ему все равно нужен один кто-то, чтобы просто быть рядом. Не дать утонуть в омут собственных гнетущих мыслей и погрязнуть в них с головой. — Я так хочу к нему, Хосок… — плачет младший, утыкаясь в шею, но не может найти спокойствия. Запах не тот, чувства не те, человек рядом совершенно не тот. — Он такой хороший, Хоби-хен, такой добрый и чудесный… По комнате расходиться протяжный всхлип. — Он мой истинный… Представляешь? — сквозь всхлипы произносит Чимин, — Истинный… Он мой истинный, а я, дурень, понял это только сегодня… — Чимин то и дело прерывался на протяжный тихий скулеж, глотая собственные слезы, стекающие по щекам, — Когда стоял там, между Еном и Юнги. Когда рядом с ним встала моя омега, я почувствовал его альфу… Это было… так странно, хен. Альфа Юнги и он сам будто стояли рядом — волк и его человек. Я не видел хена за спиной волка, но… он точно там был, я чувствовал его там, я знал, что он там! — последнее слово он почти произносит навзрыд, задыхаясь в собственных слезах и вновь притихает, чтобы восстановить дыхание и продолжить, — Хен был так напуган… но не за себя, он защищал меня. — Уверено произносит омега, — Вы этого даже не заметили, но даже когда Юнги дрался с Еном, он старался откинуть его дальше от меня и встать спиной туда, где был я… Даже во время драки, он выпускал успокаивающий феромон, понимая, что он мало, чем поможет… Чимин притихает, руками цепляясь за одежду друга, но в кулачке неизменно сжимал подвеску. Хосок все еще молчит, ждет, когда Чимин собирается и продолжит. Младший явно не закончил: сквозь слезы и всхлипы он слышал огрызки слов, которые так и не нашли выход на волю. Минуты протягиваются долго, разбиваются с каждой новой упавшей слезой омеги, и вновь становятся прахом. — Я такой глупый, хен… — скулит Чимин, — Почему я ничего не понял еще в августе… Почему ничего не понял еще на той чертовой поляне, куда меня привел туман?.. Чимин притихает, а Хосок замирает. В августе… Почему-то он совсем забыл о той стычке, когда Чимин пришел на встречу и рассказал о волке. Точно… ведь именно тогда омега ушел в чащу, и они с Чонгуком его нашли на территории пропитанной запахом кислой брусники и холода, а сам Чимин… точнее даже не сам он — его омега. Омега, которую младший подавлял долгие годы, без его контроля показала себя. — Папа прав… истинность — сказки, но они же должны быть на чем-то положены? — всхлипывает отчаянно Чимин через минуту тишины, — Запах хена… он всегда был таким родным, знакомым и приятным… Моя омега, которая спала все эти годы проснулась. Она проснулась после встречи с Юнги. Она все почувствовала, она все знала, — скулит омега, но потом в его голове проскальзывает грустный смешок, — А еще представляешь, та колыбель, которую я всегда пел… она на северном. Это так смешно… Столько лет я ее пел, и даже не знал, на каком она языке, но… оказалось, она была на родном Юнги… Эту колыбель для него сочинила мама, завещая, что она должна найти Юнги, даже тогда, когда ее уже рядом не будет… — он всхлипывает, — Представляешь… ее убили, и спустя десять лет эта колыбельная нашла Юнги через меня… С ума сойти. Действительно. С ума сойти. Хосок почти не дышит, слушает Чимина и не понимает ничего. Он тоже не особо верил в истинность и считал это красивой сказкой, со всей этой связью сквозь расстояние и годы, чувственностью и прочим. Он не верил, что внутренние омега и альфа действительно могут найти встречу вне тел, увидеть друг друга и понять это, не верил и в то, что можно знать что-то такое. Однако Чимин… он был живым доказательством. Наверное, не удивительно, что в жизни Чимина, вечно отличающейся чем-то от других, найдется место и такому прецеденту. Чимин плачет, тяжело дышит и старается успокоиться, пока Хосок продолжает его гладить и думать. Тот альфа… Чужак с Севера. Нет никого более жестокого, чем северный народ, коих считали варварами, и, в целом, причину такой агрессии мистера Пака, Чон чудно понимал, однако и подумать не мог, что все обернется такой монетой со стороны Чимина. Он и в правду пристально наблюдал за черным волком, следил за каждым его движением на этом чертовом пролеске, пока пытался удержать за собой воющего Чонгука, и тот действительно защищал Чимина. Хосок видел, как вдалеке они стояли совсем рядом и как альфа оттолкнул младшего, оборачиваясь волком и нападая, чтобы, опять же, защитить. Постепенно возгласы стали тише и совсем скоро плачь почти утих, оставляя лишь редкие всхлипы и скулеж. Рука все так же продолжала гладить спину и зарываться в пшеничные волосы, в то время, как Чимин окончательно удобно устроился на плече Хосока. — Я не смогу без него, хен… — Чимин шепчет это, почти успокоившись, однако после этой фразы смыкает губы, а с глаз падают крупные слезинки, — Выйти замуж… Я знаю отца… Он будет непреклонен, даже если остынет, — поскуливает омега, думая о том, что это будет последним, что сможет произойти в его жизни. Дальше его жизнь станет мраком, непроходимым и полным одиночества, где он будет засыпать и просыпаться с чужим человеком, а во снах видеть те самые чудные осенние дни, в которых они были с Юнги, и те беззаботные мгновения, в которых старший обнимал его, позволяя виснуть у себя на шее, когда младший в очередной раз с поддавка выигрывал в салки, — Мне так страшно, что его запах уйдет… мне кажется, что с каждой секундой, как он потихоньку сходит с меня, я становлюсь один… От меня будто часть оторвали… Я не могу выйти замуж, нет… — одно это слово заставляет Чимина заплакать вновь, однако он старается собраться, всхлипывает и утирает слезы, тут же вдыхая неровно, но глубоко, — Хен обещал ждать меня… Обещал, что будет там, несмотря ни на что… Даже если он это сказал, лишь бы я спокойно мог уйти домой, я ему верю! Я хочу ему верить, хен никогда не обманывал меня и я знаю, что и не обманет. Впервые за это время Хосок позволяет себе выдохнуть. Голова идет кругом, однако он прикрывает глаза, стараясь понять, когда именно все успело измениться настолько. — Кто-нибудь знает? — первое, что спрашивает за все это время Хосок, когда слышит, что Чимин вновь смог утихомирить свои слезы. — Нет. — Мотает головой младший, отстраняясь и показывая Чону свое красное лицо, однако это не было так страшно, как его глаза — Хосок вздрогнул — он не увидел в них блеска, который сиял внутри звездами, внутри впервые поселилась пустота, — Никто… — он шмыгает носом, отворачиваясь к окну, — Я не дурак, хен… Насколько бы легкомысленным и глупым вы бы меня не считали, я не дурак, — немного обижено произносит омега, — Я знал, что все обернется именно такими последствиями, зная, как у нас относятся к Северу и, особенно, чужакам. — выдох срывается с пухлых губ одиноко и как-то особенно грустно, — Я просто хотел сохранить свое счастье в глубине леса, где были лишь я и Юнги. Где не было никого, кто мог бы осудить меня или его… Я хотел любить его, но… — омега хмыкает, пропуская на губы улыбку, однако тут же нажёвывает губы, стараясь не расплакаться вновь, — я не учел одного — из-за того, что я сам по привычке скрывал это… Хен… до сих пор не знал, что я омега… После этих слов наступает тишина. На глаза Чимина проступают новые слезы, но больше он ничего не говорит, лишь всхлипывает и вновь опускается в руки Хосока. Чон, на самом деле тоже не знает, что сказать, поэтому молчит. Внутри неспокойно, от чего новые раны появляются на сердце с каждым всхлипом омеги на его плече. Время идет как-то неумолимо, но Хосок его не замечает, лишь смотрит за луной в окне, что медленно следует своему пути по небу, пока Чимин уже заснул, пропуская редкие всхлипы сквозь сон. Чимин провалился в мир Морфея около получаса назад, но Хосок так и не мог вынудить себя встать и уйти домой. На душе было паршиво: он чувствовал вину за все, что произошло этим вечером и не мог уложить в голове происходящего. Он тяжело выдыхает, когда слышит тяжелые шаги где-то внизу, что приближались к лестнице на чердак к Чимину. Шаг за шагом, скрип пары ступенек и вскоре в пороге появился отец Чимина, перед которым Хосок поторопился аккуратно встать с места и уложить Чимина на постель. Омега, как только тепло тела рядом исчезло, сжался, выдыхая рвано и прижимая к себе крепко сжатую в кулак руку, где была подвеска. Старший Пак стоял в двери до тех пор, пока Хосок, немного смущенный перед старшим, не выпрямился сам, отдавая ему поклон. Рослый альфа оглядел спящего сына, смотря сквозь рыжего юнца, и молча начал идти к окнам. — Как он? — неожиданно разнесся полушепотом хрипловатый, но мягкий мужской голос, от которого Хосок потупил в пол глаза. — Уснул. — Однозначно проговорил Хосок, не говоря ничего больше. — Пусть проспится и подумает над своим поведением и спокойным будущим, — фыркает старший, явно уже остывший, но, как сказал сам Чимин, все еще непреклонный. — Молодец, что сказал, что Чимин, оказывается, был не у тебя. Хосок сжимает губы в линию, чувствуя, как вина разливается по венам. Отчего-то взгляд шустро падает на Чимина, что лежит на постели и беспокойно посапывает — явно спит и ничего не слышит из чужих слов. Хосок выдыхает и украдкой следит за действиями отца семейства, что достаёт из кармашка какой-то маленький ключик. Ключик совсем крохотный, с хосоков собственный указательный палец — не больше, который старший сейчас вставляет в замочную скважинку между ставнями и три раза прокручивает, от чего давно стоявший без дела механизм поскрипывает, но закрывает его плавно. За первым окном закрывается второе, за ним третье, а потом и четвертое, перекрывая Чимину все его привычные выходы из дома, откуда он уходил на встречи с ночью годы напролет. Смотреть на это было сложно: было чувство, будто Чимин — канарейка, которую поймали, вытащили из материнского гнезда и посадили в золоченную клетку. В эту секунду, будто сама воля жизни уходила с Чимином вместе с позабытым запахом лютиков и меда, который исходил прямо от него золотыми пылинками, и который он скрывал так старательно и дотошно несколько лет. Зачем? Все просто — Чимин любил людей, но никто, кроме Тэхена не знал, сколько его любовь была велика и требовательна. Хосок выдыхает, прощаясь с отцом Чимина и вместе они спускаются вниз. Там все еще суетливо бегает чиминова мама, к которой подходит мистер Пак украдкой что-то говорит и, кинув ключ в корзинку, удаляется через заднюю дверь прочь. — Я пойду, — проговаривает Хосок, смотря на мисс Пак, что тут же засуетилась. Вид у нее был не очень — сейчас какой-то взволнованный, напуганный и суетливый, от чего действия выглядели неуклюжими и раскидистыми. Ее обычно собранные за повязкой волосы были раскиданы по плечам светлыми волнами, глаза совершенно потухшие и ушедшие глубоко в мысли. — Подожди, Хосокки, — проговаривает она, подзывая его к себе — на кухню. Хосок послушно идет, проходя мимо полочек с заветной корзиночкой, где сияет в полумраке ключик, отражая от себя свет от лучины. Мисс Пак говорит что-то о благодарности, что альфа помог вернуть ее сына домой, суетливо ищет что-то и достает котомочку, в которую накидывает съестную мелочовку. Хосок следит за ее нерасторопными движениями, и, пока она отвлекается и отходит куда-то в подсобку, быстро рукой ныряет в корзинку и забирает ключ. Тот падает в его карман, и в эту же секунду возвращается мама Чимина с небольшой баночкой какой-то ягодной закрутки, отдавая все это Хосоку. — Не отказывайся. Тут же проговаривает она, но Хосок и не собирался. Он хорошо знаком с родителями Чимина, чтобы понимать, что это бесполезно, да и сил уже не было никаких. Все, на что сейчас хватало у Хосока сил — сообразить, как же ему найти Юнги, чтобы исправить то, что заварил сам. ***